двадцать пятый кадр

думаю, что ты не вспомнишь все мои черты лица / но я знаю, что твой дом у трамвайного кольца / ты красива, словно фьорд / как удар через себя / я боюсь, моя любовь слегка больна. /

кто-то вскрикнул за стеной – мы повязаны с тобой.

электрофорез – зло

      у сейдо нет собственного дома, но зато дом есть у акиры – а потому, когда он не знает, куда идти, он идёт к ней.       раньше она была бы против. раньше – когда мир для них делился на чёрное и белое, и сама даже истина, – казалось – какой бы она ни была, могла быть с лёгкостью выверена одной формулой. ответ на вопрос: да или нет – лаконично и ясно предельно.       сейдо тоскует по тому времени, когда был всего лишь винтиком в механизме – ничтожно малым и, по существу, в масштабах чуть больше своей черепной коробки не несущим практической ценности никакой, но всё же живым. живым – с нелепыми амбициями, юношеской ещё мечтательностью и упорством наивным, смешным. тогда всё было как на ладони – и вместе с тем далеко и непостижимо.       непостижимо, как и теперешняя мягкость в выражениях акиры; прикосновения неслучайные, которыми она не то одаривает, не то ранит его ещё глубже – сейдо пока не решил. да и вряд ли когда-либо придёт к однозначному выводу – гораздо привычнее исключать для себя возможность этого хрупкого счастья, а эгоизма в нём и подавно всегда было полно.       счастья быть ею принятым – когда как себя сам принять не мог и едва ли сможет, не теперь, не с этим лицом безобразным и страшным; когда как и сам он в себе человека давно уж перестал узнавать. такизава сейдо умер – вот так всё и случилось на самом деле, да-да. скромно и образцово – и не было никакого эпилога, не было двадцать пятого кадра, где он бесконечно кричит от нестерпимой боли, и пожирает, и кричит, и пожирает. злая шутка, чей-то воспалённый бред – без каких-либо притязаний на достоверность. он был славный малый; что ж, не поминайте лихом.       забавно вот так получается: когда-то он мечтал о том, чтобы акира желала его, а теперь бежит от неё, как от огня. хотя мог бы – мог бы – принудить, овладеть, подчинить своей воле. у него, в конце концов, было преимущество, – безусловное, неоспоримое – но что-то в этом казалось неправильным. наверное, всё. наверное, то, что – вопреки всему – он всё ещё был тем неприглядным несносным мальчишкой, на которого и посмотреть было жалко; не то что желать хоть какой-либо близости.       и сейдо мог бы себя обмануть, – он делал это из раза в раз, и забывался в этом торжестве чистой сенсорики, когда только кровь чужая по локоть да за ворот – представить, что это и есть настоящий он: безжалостный и неудержимый в своей ярости животной, в своём стремлении быть хоть чем-то наполненным, хоть что-то иметь своё, кроме непомерного ужаса да ненависти бескрайней к собственному существованию. не жизни. это давно уже – далеко – на жизнь было не похоже. карикатурное, бездыханное нечто; блядский запах блядской гнили и откровение разорванной плоти.       но и среди этой психоделии такизава уловил знакомый флёр её духов, в стократ сделавшись безумней и до отчаяния вмиг дойдя. в ней одной ведь было всё – всё, чего он когда-либо хотел, и всё, чего когда-либо боялся. и на том свете – если бы пришлось – судья небесный для него в её лице нёс приговор, он в этом был уверен.       он прибивается к акириному порогу, как беспородистая псина, и жаждет ласки, хоть к ласке не привык; кроется в углах, весь судорожный и забитый, и кидается на брошенную небрежно кость. вгрызается в руку, которая его кормит, преданный своей роковой судьбе.       акира всматривается в него настойчиво, хотя ей известно доподлинно, как он этого не любит – подобное внимание излишнее порождает в нём едва преодолимое желание содрать собственную кожу. он снова грызёт свои пальцы, и рот чёрный от крови – и всё же она опускается на пол рядом с ним, осторожно давая понять: теперь уже, мол, не уйдёшь, темнота твоя на нас двоих.       он начинает тихо скулить, и акира кладёт его голову на колени свои бережно, и что-то внутри решительно надрывается; крест амона на груди едва различимо поблёскивает в сером сумраке и почему-то жжёт кожу – так ему кажется. такизава не знает, почему всё ещё носит крест – как и не знает, почему всё ещё не лишился рассудка напрочь. можно предположить, что эти вещи взаимосвязаны. акира самозабвенно поглаживает его по грязным волосам, и он беззвучно плачет.       – ты ведь знаешь, что всегда можешь вернуться, сейдо, – робко говорит она, и на короткий миг он даже верит, что это правда.       но он также знает, что хочет слышать отнюдь не это. «ты можешь вернуться, сейдо» и «ты нужен нам, сейдо» – слова неравнозначные, и он закусывает губу до боли, потому что осознаёт: он никогда не сможет иметь больше, и это несправедливо, но это именно так, как оно есть. для него уже нигде не осталось места, и в груди у акиры ему не сыскать себе колыбель.       он воображает, как должна выглядеть эта квартира, когда он не отбрасывает на все предметы в ней свою уродливую тень. он наверняка помнит, что амон приходит рано утром и они с акирой вместе едут на работу. он представляет себе незамысловатый домашний уют, которым проникнуты их тихие завтраки; терпкий аромат свежесваренного кофе – непременно крепкого, следователи ведь только такой и пьют. когда-то и он пил такой кофе. когда-то и он спешил на работу с утра – сонный после ночи, благополучно проведённой за телевизором – зато радость-то какая! вот акира никогда развлекаться не умела – с этим сейдо готов был поспорить – и, вероятно, не намерена была учиться.       сейдо воображает и другое: как они целуются перед выходом – целомудренно и неловко поначалу, потому что это в их характере – и как нежен и обходителен с ней амон. воображает, как жилистые руки амона придерживают её за талию. как она оставляет лямку ночной сорочки рассеянно спадать, обнажая грудь; как её волосы, всегда безупречно уложенные, оказываются в совершенном беспорядке. как она – может быть – даже стонет имя амона, просит его брать её быстрее, увереннее.       нет, такизава абсолютно точно не может этого выносить.       он боится однажды застать их, или увидеть на коже её бархатной следы, не собою оставленные, аккуратные, почти ажурные своей деликатностью – всё нутро содрогается в протесте, но он остаётся нем; нет ничего, что он мог бы противопоставить естественному порядку вещей. ни тогда, ни сейчас.       белая кошка акиры под кофейным столиком напротив будто бы трясётся не меньше его – от страха, очевидно. признаёт в нём хищника, по силам не равного себе – отнюдь, даже глупо – и только глазами стреляет в его сторону, мол, имей в виду, территория уже обозначена. он находит это милым: как маленький зверёк отстаивает своё ничтожное право на это туманное нечто, что можно назвать своим. у него вот – какая ирония – ничего своего нет, даже коврика на полу. и в этом винить было, по сути, некого, а можно – всех и сразу.       внезапно акира спрашивает, не хочет ли он посмотреть один из тех сериалов, которые так трепетно любил прежде. он удивлён, что она помнит, – точнее, что вообще знает об этом – и эта участливая забота трогает его, как ничто другое. но ему всё ещё тошно, тошно, и невыразимо мерзко, потому что нет, акира, я не хочу смотреть ёбаный телевизор, я хочу трахать тебя до потери пульса, вот что я хочу. он горько усмехается собственным мыслям – должен ведь быть благодарен уже лишь только за то, что она вот так нянчится с ним, иначе это не назовёшь. он понимает как никогда отчётливо: в этом и заключается фатальность его неудачи. с амоном акира может позволить себе быть слабой, с ним – нет.       акира уже начинает беспокоиться, и приходится соображать быстрее; такизава делает выбор в угоду своему себялюбию и коротко кивает ей в ответ, мол, так уж и быть, включай свой плазменный фулл эйчди ящик. у меня такого, между прочим, не было.       он так и засыпает у неё на коленях где-то на середине первой же серии; её руки убаюкивают его, как бы он ни пытался этой магии противиться. непрекращающийся дикий вопль в его сознании совсем ненадолго замолкает.       утром он пытается уйти, – убежать, на самом-то деле – но его убеждают остаться. такизава пьёт кофе вместе с амоном, пока акира заканчивает собираться, и он даже не пытается отвести от неё взгляда пристального, когда она выходит к ним, прекрасная в каждой своём изгибе, в каждой своей черте. кофе оказывается и правда чертовски хорош – толерантность к этому напитку среди гулей явилась не пустой болтовнёй, как он полагал раньше. ему зачем-то оставляют тосты с ананасовым – и где они только умудрились его раздобыть – джемом, и, когда он уже опускает капюшон пониже да на глаза и направляется к двери, акира останавливает его, приложив палец к его губам. зачем – это такизаве непонятно, потому что он и слова вымолвить даже не успел.       – не-а. ты остаёшься. телевизор в твоём распоряжении.       амон выходит первым и даже не старается скрыть улыбку лучезарную, – и чего он так радуется вообще, хотелось бы такизаве знать – акира следом оборачивается спиной и через плечо улыбается ему тоже:       – и кошку покормить не забудь, хорошо?       и запирает его на ключ.       конечно, он забудет. ещё с минуту такизава зависает, тщетно силясь осознать весь абсурд своего положения, пока небезызвестная кошка не напоминает о своём присутствии назойливым мяуканьем. такизава тяжело вздыхает. в любом другом случае он бы без колебаний решил вопрос с раздражительным комком шерсти по-другому, но акира самолично голову ему откусит, если он хотя бы пальцем кошку её драгоценную тронет.       в конце концов, он всегда гораздо больше любил собак.       – да не стану я тебя есть, угомонись.       кажется, с этим кошка успокаивается, и такизава снова перебирается на диван, прихватив – сам не зная зачем – тарелку с тостами. он чувствует себя странно – не хорошо и не плохо, и снова проваливается в затяжной сон, уже позже с удивлением для себя отмечая, что, на самом-то деле, так долго и безмятежно не спал уже очень и очень давно.       он с изумлением вдруг также осознаёт, что ему не нужно стремиться предсказывать, что же будет с ним сегодня, где и как добыть себе пищу и где укрыться позже. акира и амон вернутся около семи и придумают себе какой-нибудь незатейливый отдых – банальная рутина, но обнадёживающая, внушающая чувство безопасной стабильности, так чуждой ему теперь. они так любезно заперли его в этой крохотной квартирке со звукоизоляцией, что ему мнится, – на какую-то долю секунды – что кто-то всё же прокрутил плёнку его жизни вперёд, что она не оборвалась на последнем кадре, где он остался бесформенным чёрным пятном, нанизанными на острые кости ошмётками плоти. что можно – и нужно – ещё ждать чего-то, что не напрасно в руке он сжимает крест и бережёт в себе память из последних сил.       вечером акира и амон находят его распластанным на полу с мирно посапывающей кошкой на груди – они тихо посмеиваются, но решают не будить его.