Свет, который манит тьму

Коридор северного крыла гудел. За первые месяцы своего нахождения в академии я слышала этот звук уже сотню раз — низкий, тягучий, похожий на вздох старого ветхого дома. Сквозняк залетал в щели оконных рам, метался меж каменных стен, играл с пламенем редких масляных ламп и уносился дальше, в спальное крыло, чтобы там вновь сплетать свои тоскливые песни. Я шла быстро, прижимая к груди стопку учебников. Подол серого платья, — формы, которую здесь носят все девочки, то и дело норовил запутаться в ногах — оно было сшито не на меня, а на кого-то явно выше и полнее. Кто носила его до меня, я не знала. Может быть, та девочка, что училась здесь год назад, а может та, кто уже давно не посещала это святилище науки. Рубашка под платьем была тонкой, почти прозрачной, и ноябрьский холод пробирался сквозь ткань, оставляя на коже мурашки. Я зябко повела плечами и прибавила шаг. Крыло, где располагалась библиотека, не отапливалось вообще. Говорили, что раньше здесь был каменный камин, но его заложили еще до моего появления — слишком дорого обходилось его обслуживание в приюте «заблудших душ», как называла нас сестра Маргарет. «Заблудшие души не нуждаются в тепле. Заблудшие души должны пылать и согревать всех своей верой». Я не знала, горит ли во мне вера. Но знала точно, что внутри меня есть что-то холодное — что-то, что поселилось там ещё в августе, на поляне в Иденсвилле. И никакой сквозняк не мог сравниться с этим жутким холодом. Академия Святой Агаты для Несчастных Детей — так значилось на вывеске у входа, выцветшей до неузнаваемости. Здание было старым. Настолько старым, что, казалось, помнило ещё тех первых сирот, которых привели сюда в конце девятнадцатого века монахини в белых чепцах. Кирпич местами выцвел и откололся, местами почернел от времени и дождей, окна были разного размера — одни заложены наполовину, другие забиты фанерой. Внутри пахло сыростью, ладаном и еще чем-то неуловимо кислым — то ли щами, которые варили в трапезной, то ли слезами и потом учеников, ютившихся в этих стенах. Нас учили двум вещам: наукам и покорности. Науки были скудными — арифметика, чистописание, Закон Божий, немного географии. Покорности учили каждый день, каждый час, каждую минуту. Покорность была главным предметом. Ее преподавали розгами, стоянием на коленях и бесконечными молитвами, от которых немели губы и затекали ноги. — Господь любит смиренных, — повторяла сестра Беатрис, прохаживаясь меж рядов с линейкой в руке, — и жестоко наказывает тех, кто возносится. Я старалась быть смиренной. Я опускала глаза, когда проходили старшие, шептала молитвы, когда велели, и старалась никогда не плакать, даже когда было больно. Плакать было нельзя. Плакать значило показывать слабость, а слабых здесь не любили. Слабых здесь ломали.

***

Библиотека находилась в самом конце северного крыла, там, где коридор упирался в тяжелую дубовую дверь с облупившейся краской. Я толкнула ее плечом и шагнула внутрь. Воздух здесь был другим. Сухим, теплым, пахнущим старой бумагой и пылью, которая копилась на здешних стенах десятилетиями. Библиотека Святой Агаты не отапливалась — но её книги словно грели сами себя. Они стояли на высоких полках от пола до потолка, такие плотные, такие живые в своем молчании, что от их вида моё сердце заходилось от радости. Я любила этот запах. Я любила этот звук — тишину, в которой слышно только, как шуршат страницы под чужими пальцами, и как поскрипывает половица под ногами мисс Дюран, когда она переставляет фолианты. Здесь не было сказок. Ни Андерсена, ни братьев Гримм, ни "Тысячи и одной ночи". Сестра Маргарет говорила, что сказки — это ложь, а ложь — от лукавого. Поэтому на полках стояли только полезные книги: энциклопедии, ботанические атласы, труды по агрономии, жития святых и бесконечные христианские трактаты самых разных направлений. "О смирении плоти", "О благодати страдания", "Путь к истинному очищению" — я пролистала их все, пытаясь найти хоть что-то занимательное для моего детского ума. Но во многих книгах, будто не было души, а были только слова. Много слов, которые нехотя складывались в предложения. Я выбрала свой обычный стол — тот, что стоял у окна, в самом дальнем углу, откуда видно было кусочек неба и верхушки деревьев за оградой. Поставила учебники, скинула туфли, от этих тяжелых башмаков так ужасно болели ноги! Подтянула колени к подбородку и завернулась в подол своего платья, как в одеяло. На подоконнике лежала книга, которую я отложила вчера: "Искусство и мода Европы XVII века". Я открыла ее на закладке — тонкой полоске бумаги, которую сама сделала из обрывка старой газеты — и погрузилась в другой мир. Там, на пожелтевших гравюрах, женщины в пышных платьях танцевали на балах. Их юбки шуршали шелком, корсеты стягивали талии до осиной тонкости, а в волосы были вплетены атласные нити, украшенные малюсенькими жемчужинами. Мужчины в камзолах и причудливых париках склонялись в поклонах, и лица у них были совсем не такими, как у обитателей академии. Они были живыми. Настоящими. Я водила пальцем по контурам платьев, представляя, как бы село на меня такое — из бархата, с кружевами, с длинным шлейфом, который несут пажи. Всё это глупости, конечно. Здесь даже нормального платья не могли сшить — только эти мешковатые балахоны, одинаковые для всех, чтобы ни у кого не возникало соблазна возомнить себя лучше других. — Смирение, — прошептала я вслух, — Смирение и покорность. За окном медленно темнело. Ноябрьское небо наливалось синевой, и в этой синеве зажигались первые звезды — холодные, далекие, равнодушные. Я смотрела на них и думала: видят ли они меня? Видят ли они эту маленькую девочку в огромном холодном здании, затерянном среди лесов Пенсильвании? Или им тоже все равно? Время текло незаметно. Я перелистывала страницу за страницей, рассматривая картинки, читая пояснения к гравюрам. Вот платье французской принцессы — из золотой парчи, расшитое драгоценными камнями. Вот камзол английского лорда — с рукавами, разрезанными так, что видна нижняя рубашка. Вот венецианская маска, закрывающая пол-лица, — и женщина за ней кажется загадочной, недосягаемой и прекрасной. Я так увлеклась, что не заметила, как за окном стало совсем темно. И только когда в библиотеке зажгли еще одну лампу — рукой мисс Дюран, которая неслышно подошла ко мне, — я подняла голову. — Снова читаешь? Голос у нее был тихий, с певучим акцентом, который выдавал в ней француженку даже спустя сорок лет жизни в Америке. Я улыбнулась. — Мисс Дюран, я не слышала, как вы подошли. — Ты никогда не слышишь, когда читаешь, — она улыбнулась в ответ, и морщинки собрались у ее глаз — зелёных, добрых, совсем не таких, как у сестер-воспитательниц. — Это твой самый большой талант, Одри, уходить в книги с головой. Я тебе даже немного завидую. Она стояла рядом, положив свою сухую старческую руку мне на макушку, и эта рука была удивительно теплой. Мисс Дюран вообще всегда была теплой. Даже зимой, когда в библиотеке замерзала вода в графине, ее пальцы по-прежнему оставались мягкими и живыми. — Вы говорили, что в Париже тоже были такие библиотеки? — спросила я, закрывая книгу. — О, в Париже, — она мечтательно прикрыла глаза. — В Париже библиотеки пахнут выпечкой и духами. Там сидят за столами не маленькие девочки в стареньких платьях, а важные господа в цилиндрах и дамы с расписными зонтиками от солнца. И книги там совсем другие. Там тысячи книг. Миллионы. — А сказки? — вырвалось у меня. — Там есть сказки? Мисс Дюран посмотрела на меня долгим взглядом. Потом оглянулась на дверь — не подслушивает ли кто — и наклонилась ближе. — Сказки там есть, ma petite. Там есть всё. Но ты никому не говори, что я тебе это рассказала, хорошо? Сестра Маргарет такое не одобрит. Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло от этого маленького секрета. — Пора в постель, Одри, — сказала мисс Дюран, выпрямляясь, снова становясь просто старой библиотекаршей. — Ты же знаешь, Господь завещал, что в десять часов все должны ложиться спать. Особенно такие очаровательные детки, как ты. Она погладила меня по голове — ещё раз, медленно, словно не хотела отпускать. И я вдруг поняла, что мисс Дюран, наверное, единственная во всей Академии, кто относится ко мне так тепло и добродушно. Я легко соскользнула со стула и надела свои неудобные туфли. Подхватила учебники, поправила юбку и взяла мисс Дюран за руку — просто так, на прощание. — Хорошо, мисс Дюран. Я не хочу, чтобы у вас из-за меня были проблемы. Доброй вам ночи. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что на секунду мне показалось словно я дома. Там, где мама, и яблочный пирог, и запах травы от свежескошенного сена. — Доброй ночи, дитя. Беги. Я вышла в коридор, и холод тут же набросился на меня, забрался под тонкую рубашку, обжег щиколотки. Сквозняк гулял вовсю, завывая в дверных проёмах и щелях, и звук этот был совсем не похож на мирное дыхание библиотеки. Здесь, в темноте старых коридоров, ночь чувствовалась иначе — враждебно и устрашающе. Я пошла быстро, почти побежала, прижимая учебники к груди. Нужно успеть до того, как сестра Маргарет начнет обход. Если она увидит меня не в кровати в десять часов — а часы в холле уже показывали без пяти десять — мне влетит. В лучшем случае заставят читать молитвы до полуночи. В худшем...о худшем думать даже и не хотелось. Дорога до спального крыла лежала через главный холл — большое помещение с высокими сводами, где по вечерам гасили почти все лампы. Я бежала, и шаги мои гулко отдавались от стен, множились, превращаясь в топот целой толпы. И вдруг, краем уха я поймала такие же звуки, но доносящиеся откуда-то справа. Шаги. Тяжелые, уверенные, приближающиеся. Я замерла, вжавшись в стену, прижимая учебники так сильно, что их края впивались в ребра. Из темноты выступила фигура. Сначала я увидела только силуэт — высокий, широкоплечий, явно не детский. Потом, когда он подошел ближе к единственной горевшей лампе, я разглядела лицо. Юноша. Лет семнадцать-восемнадцать, наверное. Высокий, темноволосый, с резкими, точно вырезанными из мрамора чертами. Скулы, как у герцогов с картинок из той книжки. Губы — тонкие, красивые. И глаза... Глаза были такие светлые, что в полумраке казались почти белыми. Ледяные, прозрачные. Они смотрели на меня — и одновременно сквозь меня, куда-то в самую глубину, туда, где прятались все мои мечты и страхи. Я не могла пошевелиться. Он тоже замер. Секунду мы смотрели друг на друга — девочка в слишком большом платье с учебниками в руках и он, незнакомец, появившийся из ниоткуда. А потом где-то вдалеке хлопнула дверь, и послышался голос сестры Маргарет: — Кто здесь? Немедленно в кровати! Мы стояли, вжавшись в стены по разные стороны коридора, и не дышали. Колонны — старые, облупившиеся, с остатками лепнины, которую никто не реставрировал лет пятьдесят — скрывали нас почти полностью. Почти. Если не двигаться и не дышать, — возможно нам удастся уйти незамеченными и избежать наказания, если Господь будет милостив сегодня. Шаги мисс Маргарет приближались. Цок-цок-цок. Ее чёрные каблуки с металлическими набойками выбивали ритм по каменному полу. Этот звук я выучила за три месяца так же хорошо, как молитву, которую мы читали каждый день по утрам. Он означал опасность. Он означал, что где-то сейчас кто-то получит наказание. Я смотрела на него сквозь полумрак. Он стоял напротив, у противоположной колонны, и в его ледяных глазах не было ни капли страха или сомнения. Вообще ни капли. Словно мисс Маргарет со своей плеткой была для него не страшнее назойливой мухи. Мне хотелось спросить у него кто он и почему совсем не боится попасться. Но я боялась даже дышать. Мисс Маргарет прошла мимо. Я видела краем глаза её темный силуэт, тяжелую юбку, которая шуршала при каждом шаге, и острый подбородок, вздернутый вверх. Она смотрела прямо перед собой, но если бы повернула голову чуть левее... если бы заметила два наших силуэта в тени колонн... Звук шагов стих, удаляясь в сторону главного холла. Я выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом, и я даже не поняла, как простояла с минуту, совсем не дыша. Голова закружилась, и я опёрлась спиной о холодный камень колонны. А потом я встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня — и в этом взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на усмешку. Одними губами, без звука, он произнес: — Бежим. Я моргнула. Не поняла. Он повторил — четче, резче: — Бежим. И прежде чем я успела сообразить, он рванул с места, схватил меня за руку и потащил за собой. Мы бежали. Я даже не думала, просто перебирала ногами, пытаясь успеть за ним. Его ладонь была горячей и сухой, пальцы сжимали мое запястье так крепко, что наверняка останутся синяки, но мне было все равно. В ушах свистел ветер, созданный нашим бегом. Где-то позади, через секунду, раздался истошный крик мисс Маргарет: — Да что же это такое! Кто посмел так нагло ослушиваться заповеди Божьей, так еще и так трусливо прятаться, хуже Иуды! Ее голос резанул по спине, как плеть, о которой я не хотела думать. Но я не остановилась. Я только сильнее вцепилась в его ладонь, вжимая свои пальцы в его, и мы побежали быстрее. Лестница. Пролет. Еще пролет. Второй этаж. Осталось только свернуть налево, и тогда мы окажемся в общем крыле, которое разделялось на две половины — мужскую и женскую. Там, за тяжелыми дверями, нас уже не достанут. Там своя территория, свои правила, и мисс Маргарет не имеет права входить в спальни после отбоя. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. И тут моя нога зацепилась за подол. До сих пор, вспоминая эту ночь, я злюсь на себя за эту ужасную глупость. Но тогда, в тот момент, я просто бежала, изо всех сил — и вдруг моя нога провалилась куда-то вниз, ткань натянулась, я споткнулась и, не успев даже вскрикнуть, рухнула на холодный каменный пол. Боль обожгла колени. Я растянулась плашмя, моя рука выскользнула из его ладони. На секунду стало тихо. Было слышно только мое сбитое дыхание и звук сердца, который набатом стучал в ушах, раздаваясь на всю академию. Я подняла голову. Он стоял надо мной, и на его лице впервые появилось что-то, похожее на эмоции. Смесь жалости и раздражения. Он смотрел на меня, на мое дурацкое платье, в котором я запуталась, и, кажется, осознавал: всё, конец. Из-за этой девчонки в дурацком платье нас поймают. Из-за меня. Сзади послышались шаги. Торопливые, приближающиеся. Мисс Маргарет не бежала — она неслась, раздувая свою юбку, как черный парус, и с каждым ее шагом мне становилось всё страшнее. Я знала, что будет. Я видела это своими глазами совсем недавно. Ту девочку с рыжими волосами. Ее поставили перед всеми нами в общем зале, чтобы мы все запомнили, что будет, если перечить Законам Божьим и не слушаться воспитательниц. Она стояла на коленях, а под коленями был рассыпан горох — мелкий, твердый, сухой. Он впивался ей в кожу, оставляя глубокие красные следы. Ей приказали безостановочно читать молитву от гордыни, сложив руки перед собой. Каждый раз, когда её голос срывался от боли или слёз, мисс Маргарет, стоявшая над ней, тут же опускала плётку на её спину. Я помню этот звук. Свист. Удар. Всхлип. И снова: «Читай, нечестивая. Господь не терпит слабых». Я сидела на скамье, вжав голову в плечи, и смотрела, как на тонкой рубашке девочки проступают красные полосы. Она плакала, но продолжала читать. У неё не было выбора. Мне было жаль её. До слез, до дрожи в коленях жаль. Но я не боялась оказаться на ее месте. Странно, да? Десятилетняя девочка, которая видит, как истязают другую, и не боится? Но я не боялась, потому что знала: хуже, чем делал отец, здесь не сделают. Отец... Он часто приходил со своих служб злой. Я не знала, что происходило там, в молельном доме, но иногда он возвращался, — дверь открывалась с громким стуком и я слышала, как раздражённо он швырял свою одежду и вещи на пол. А затем дом заполнялся его тяжелым дыханием, и я знала — лучше мне не попадаться ему на глаза. Но я попадалась. Всегда попадалась. Я помню его ремень. Тяжёлый, кожаный, с металлической пряжкой. Он снимал его нарочито медленно, смакуя момент, и говорил: «Своими руками я вбиваю в тебя любовь к Богу, дочка. Ты должна быть благодарна». И я была благодарна. Я научилась быть благодарной за все. После отца плетка мисс Маргарет казалась почти нестрашной, ведь что мне учительница, когда меня истязал мой собственный отец. Но я боялась. Сейчас, лежа на холодном полу, слушая приближающиеся шаги и глядя в ледяные глаза юноши, который из-за меня сейчас поплатится, я боялась. Не за себя. За него. — Беги, — прошептала я. — Беги без меня. Он посмотрел на меня. Секунду. Всего одну секунду. А потом в его глазах мелькнуло что-то совсем другое. Не жалость. Не раздражение. А какая-то дикая, отчаянная решимость. Он рванул ко мне, схватил за шиворот, рывком поставил меня на ноги, и прежде чем я успела пискнуть, затащил меня в какую-то старую коморку — узкую, тёмную и противно пахнущую плесенью. — Не дыши, — выдохнул он мне в ухо, прижимая к стене. Мы стояли там, в темноте, вжавшись друг в друга, и его тело закрывало меня целиком. Я чувствовала запах его одежды — мыло, дерево и что-то еще, неуловимое, чужое. Чувствовала, как бьётся его сердце — быстро-быстро, хотя его вид и лицо выглядели абсолютно невозмутимо. Шаги прогрохотали мимо. Мисс Маргарет пробежала дальше, в сторону лестницы, уверенная, что мы рванули наверх. Мы стояли, не двигаясь, пока звук её шагов не стих насовсем. Я выдохнула. Он отодвинулся, выпуская меня из кольца рук, и посмотрел в моё лицо сверху вниз. — Ты всегда такая неуклюжая? — спросил он шёпотом. Я не нашла что ответить. Просто испуганно смотрела на него, пытаясь отдышаться. А потом, откуда-то из глубины моего сознания, выплыла мысль: он меня спас. Он мог бросить, мог убежать один, но он помог и спрятал меня. — Спасибо, — прошептала я. Мне было ужасно стыдно перед ним, поэтому любые другие слова я посчитала лишними. Он усмехнулся — одними уголками губ. — Беги теперь быстро. И платье своё подбери. И, развернувшись, исчез в темноте коридора, прежде чем я успела произнести хоть слово. Я бежала в спальню, прижимая подол к груди, чтобы больше не наступить. Я бежала и думала о его глазах. Ледяных. Прозрачных и совсем не злых. Я не знала ни его имени, ни в каком он классе, ни того, как он вообще оказался со мной в этом коридоре и зачем вдруг решил мне помочь. Только его лицо и образ хорошо сохранились в моей памяти, вырисовывая багряные узоры на моих щеках, пока я расстилала свою кровать. Наконец расправившись с накрахмаленным бельем, я легла на старенький пожелтевший матрас и накрылась одеялом с головой, пытаясь успокоить пульс и настроится на грядущий сон. Но по воле судьбы, я ещё долго не смогу уснуть этой ночью, думая о нём — своём загадочном спасителе.