И лишь коты со мной на ты

Колечко всё ещё сидит на пальце, будто всегда там было. Мысленно зависаю на том моменте, как он сказал про «мелкое воровство». Такой типичный Мирик — вроде и серьёзный, и продуманный до мельчайшей детали, но при этом делает это с такой мальчишеской лёгкостью, будто нашёл кольцо в автомате с игрушками и принёс его домой в ладошке. Мы ещё немного посидели, как два кота на полу, пока букет не начал медленно расползаться по ковру от жары и неразобранности. Воздух густел от смеси жасмина, духов и свежего пота с его шеи. Уткнулась в него носом, вдохнула. — Ты же устал… — Да похуй. Не устал. Не когда ты так прижимаешься. Пальцы его скользнули под майку, вдоль позвоночника. Не резко, наоборот — с трепетом, как будто к священному месту прикасается. Меня передёрнуло. — Ну всё, — смеюсь и встаю, — пойдём, покажу, что приготовила, пока не сдохли от возбуждения и голода. Он от души фыркнул, но поднялся, прихватив чемодан, и потащил за собой в кухню. На плите уже стыла паста с белыми грибами и сливками, а на сковородке — подрумяненные гриссини, я сама скрутила их перед его прилётом, потому что «ну а что, я не могу». Мирослав сдержанно посмотрел на еду, но съел всё до последней крошки. — Честно, как в Милане, только без хамства официантов и мизерных порций. Мы ели молча, иногда касаясь пальцами под столом. Я смотрела на него, как будто с начала: плечи чуть шире, загар схватился как раз на скуле, где я вечно его целую. Уголки губ уже начали шелушиться, потому что вечно не пьёт воду и не мажет бальзамом. Такой красивый, что хоть стой и не двигайся. Или двигайся, но медленно. Когда он отставил тарелку, я не выдержала. Встала, подошла, и, не сказав ни слова, села на него верхом. Он был готов — понятно по рукам, которые сразу встали на бёдра, и тяжёлому выдоху. — Сильно соскучился? — Ты даже не представляешь. Поцелуи были влажными, немного небрежными, будто мы оба хотели всё и сразу. Губы, шея, ключицы, снова губы. Майка улетела на пол сама собой, шорты сдались чуть позже. Его руки помнили тело наизусть. В какой-то момент он прижал меня к холодильнику и, смотря в глаза, спросил: — Можно? Я кивнула. И как же это было правильно. Мы не спешили — наигравшись в ожидание, теперь жадно собирали друг друга по кусочкам. Да, ты здесь, да, ты снова с мной, всё по-настоящему. Я теряла счёт времени, но в какой-то момент мы оба просто осели на пол — между ковром и диваном, с покрывалом с мебели, которое Мирослав подкинул в последний момент. Он гладил мне волосы и время от времени целовал в висок. Молча. — Ты же знаешь, что я не могу без тебя, да? — Уже да. Он закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. — Это кольцо — не про свадьбу. Пока.. Адель.. Но я подумал: если ты когда-то захочешь, ты просто скажешь. Или намекнёшь. Или Маше меж разговора скажешь, короче как хочешь.. я всё пойму. — Хорошо, милый скебоб.  Он хмыкнул, потом повернулся ко мне и зевнул, как кот. — Устал всё-таки? — Теперь да. Всё получил. Можно и отрубиться. Заснул он в обнимку со мной прямо на полу, укрыв нас обоих старым пледом. Я лежала и смотрела, как его ресницы дёргаются во сне, и только сейчас осознала: мы как будто снова выбрали друг друга. Не по приколу, не на пробу. А всерьёз. И если завтра он снова исчезнет на турнире, я уже не буду считать часы — я буду знать, что он вернётся. С лилиями, духами и, возможно, новой историей о том, как «немного своровал у тебя из шкатулки». А я всё так же буду встречать его в шортах и с вибрирующим от любви животом. Проснулась от вибрации телефона — сначала одной, потом второй, потом оно, зараза, так гудело, что пришлось вслепую нащупать и отключить звук. Но — поздно. Мирослав уже не спал. Лежал на спине, рукой прикрывая глаза, как будто от солнца. Хотя солнца не было — мы затянули шторы, потому что «хочется отключиться от мира». — Прости, — пробормотала я, разворачиваясь к нему. Он не ответил сразу. Только потом, через паузу: — Это он тебе пишет? — Кто? — Мистер галерея, — все свое презрение, которое Мирик имел в себе, он и вложил в эти два слова. Я зависаю. — Ты про кого? — Про того самого. Руслан. Или Рустам. Или Рома. Я видел твою сторис. И вот тут меня начинает сносить. Потому что, блядь, какая сториз? Я полусонная хватаю телефон, листаю вверх — и, ага. Вот оно. Тот самый дурацкий сторис из-за кулис выставки: я, в обтягивающем чёрном, рядом с Ромой, менеджером галереи. Он обнимает меня за плечи, говорит:  «Ваша звезда сегодня сияет!», а я смеюсь. Просто. Понимая, что даже в мыслях на Ромку не посмотрю как на мужика. Подпись была: «Работаем 💫» Но я-то знаю. Для Мирика это не «просто». Это — триггер. Потому что он пять лет живёт в мире, где сторис с девушками могут стоить репутации. Где фото не то — и начинается грязь в Твиттере. Где любой флирт в чате потом всплывает в анонимных сливах. Где на фоне каждой фанатки ему приходится держать лицо, как я называю «лед». И теперь — я, его девушка. Художница, с медийностью, вниманием, галереями. С Ромой. Да блять, и я начала говорить словами Мирослава, как Рома, а? — Не начинай, — тихо сказала я, садясь на кровати. — Он просто менеджер. Я даже половину времени не замечаю, что он рядом. — А он тебя замечает. И это прекрасно видно. На фото, в видео, в том, как он смотрит на тебя. Ты стоишь рядом, смеёшься, он называет тебя звездой, а потом ты выставляешь сториз с ним. Я начинаю закипать. Не потому что не права, а потому что ненавижу, когда меня читают быстрее, чем я себя сама осознаю. — Прости, но, может, мне нужно гордиться, когда кто-то видит мою работу? Может, мне приятно, что я не только чья-то девушка, а художница, у которой выставка собрала очередь? — Ты можешь быть хоть королевой Шарлоттой, Адель. Но, может, не выставлять при этом на показ, как другой мужик светится от общения с тобой? Он поднимается, откидывает одеяло, и — всё. Температура воздуха моментально падает. Мира толком не одевшись, в одним боксерах уходит на кухню, не хлопает дверью, но вот тишина после него. Что, что, а вот обиду и полностью испортить настроение Мирослав может и без единого слова. Я иду следом. В футболке до бёдер, босиком, волосы в узле. Он уже с телефоном, что-то листает. Узнаю интерфейс — это их Спиритовский чат, где обсуждают расписание, турики, иногда мемы получают от Данька. Видела его в этом состоянии раньше — вся голова в стратегиях, команда важнее еды. Но сейчас — он не в работе. Он — отвлекается от меня. Это ужасно осознавать, так мерзко на душе. — Можешь, пожалуйста, просто сказать, что именно тебя задело? — прошу спокойно. Он поднимает глаза. И взгляд… не холодный. Он разочарованный. Я не понимаю причину такой драмы. — То, что ты становишься такой же, как все. Ты моя Аделя. Единственная, кто умела не играть в эти игры. Кто говорила: «Я не выставляю наши отношения на показ, потому что это — наше гнездышко». А теперь сторис, комплименты, вино за сценой, обнимашки с менеджерами. Ты — на витрине. Уже после этих слов мне становится втройне гадко. Я понимаю, что оба неправы, но сука.. — Потому что я теперь публичная, Мир. Я продаю не только картины, но и историю, атмосферу, образ. Мне нужно выживать в этом. А ты… ты меня сейчас не поддерживаешь. Ты меня душишь, — я не пыталась упрекнуть его в этом, просто максимально искренне. Он встает. Смотрит. — Я тебя не душу. Я боюсь. Что однажды я проснусь, открою твой профиль, и ты будешь на красной дорожке рядом с кем-то, кого даже не вспомнишь через год. Но выберешь его в моменте, потому что он в центре твоего мира. А я — только где-то там, в твоём сердечке, где тёплый плед и кофе. Меня резануло. Я не хочу видеть себя последующие пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет без него. Мне уже некомфортно просыпаться одной. Даже объятья не нужны, просто слышать его дыхание для меня, самое что не на есть хорошее успокоительное. Я тихо подошла. Положила голову ему на грудь. — Я не хочу быть на витрине. Не с собой. А с нами. — Тогда не давай поводов думать, что ты свободна, — если бы мне эту фразу сказала лет в 17, я бы очень долго возмущалась. Сейчас же, я понимаю наши обстоятельства и положение, что даже не спорю. — Тогда скажи, что надо. Он прижал меня к себе. Лоб к лбу. — Просто… будь моя. Не по документам, не по сторис, не для интервью. А — внутри. Всегда. И в эту секунду я поняла, как важно не играть в независимость, когда ты на самом деле хочешь, чтобы тебя забрали домой и больше не отпускали. — У нас выставка в Милане через два месяца.. Хочешь быть на сцене рядом со мной? — спросила я. Он смотрит. — Как твой парень? — Как единственный, кому я разрешаю держать меня за руку, когда я говорю «спасибо» за овации. И Мирослав, впервые за утро, улыбнулся. Не широко. Но любя.