Оцифровка кинопленки

***

      Память — это не замороженная, окоченевшая лягушка, а скачущая по тропикам и парящая в воздухе веслонога . Данная способность мозга походит на литосферную плиту, какую можно заставить двигаться, если знать, куда давить: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир», как говорил Архимед.       Пока получалось переворачивать лишь всю кухню вверх дном, как ботаника в глупых американских сериалах про старшую школу, в поисках пачки кофейных зерен. — Горячо, — скучающее слово протиснулось сквозь губы, что почти не открывались, как и глаза психиатра. Было раннее утро. — А так? — Уилл метнулся к другому шкафчику, будто к почтовому ящику, в который со дня на день обязано упасть письмо от друга по переписке. — Обморожение четвертой стадии. — В твоих интересах, чтобы я нашел кофе, — напомнил Грэм, выставив указательный палец вперед. — Либо ты перестаешь выливать на меня ведра насмешек, либо мы не пьем растворимый кофе «три в одном». — Либо ты рисуешь схематичное изображение, отражающее расположение каждого из продукта на кухне. Мы ступили на порог этого дома полгода назад, а твой топографичиеский кретинизм все никак не выйдет за дверь, — Ганнибал покинул пустующий стол и направился к партнеру.       Далее случилась известная всем детям магия: «Клянусь, мам, ну не было этой футболки тут!». Челюсть Уилла упала на пол, будто руки Венеры Милосской , когда Лектер материализовал пачку кофе почти из воздуха. — Откуда мне знать, что она не была у тебя в рукаве халата? — не сдавался Грэм, чья щека давно не требовалась в обработке после ножевого ранения. — Языком кофе не перемолешь, — поторопил Ганнибал и обернулся в сторону двери. — Я открою. Это ко мне. — Стоять, — строго произнес Уилл и запахнул халат возлюбленного, чтобы ни один лишний треугольник или трапеция тела не показывались из-под одежды. — Шагай. Так… Одна ложка сахара и без молока.       Сегодня очаровательный своей провинциальностью городок Крема радовал погодой. Воздух был наполнен ароматом выпечки из пастичерии на локте улицы, а небо сливалось с… униформой почтальона из «Poste Italiane» . Лектер приветливо улыбнулся и пошире открыл дверь, когда заметил в руках молодой девушки сверток из крафтовой бумаги, перевязанный бечевкой и украшенный, будто рюкзак значками и брелоками, фигурными марками.       Они обменялись любезностями, и Ганнибал даже оставил молодой работнице почты небольшие чаевые. Месяц назад Уилл принес домой керамическую декоративную тарелку, в какую они договорились складывать мелкую сдачу и случайно найденные монеты (их подбирал только Грэм), вот и пригодилась… — Что внутри? Чья-нибудь нога? Ты теперь получаешь мясо через третьи, четвертые и пятые руки? — поинтересовался мужчина, выходящий в столовую с двумя чашками кофе, что был в тон его волосам. — Нет, Уилл, через третьи, четвертые и пятые руки я получаю последние сведения из мира психологии. «American Psychologist». Пока ждал доставку этих журналов, наверняка вышел десяток другой новых номеров, — поведал Лектер, аккуратно развязывая бантик и шелестя бумагой. — Я же дарил тебе недавно такие? — Я их уже прочитал. — Их было десять. — А мне — не десять, чтобы читать по слову в день. За кофе — спасибо. На этот раз моя «Royal Coffee Maker» не полетит в стену? — Ты был слишком придирчив, — закатил глаза Уилл, отчего белки в действительности стали напоминать вареные яйца. — Я переделывал напиток чертову дюжину раз…       Несмотря на историю о трагичной погибели сифонной кофеварки, на лицах обоих мужчин проступила, словно солнечный лучик, улыбка. Одна на двоих. Уилл улыбнулся левой стороной лица, Ганнибал — правой.       Они расположились на диване под фресками Аурелио Буссо , чудом не расплескав напиток. Уилл устроился затылком на коленях партнера, периодически сгибаяся под прямым углом, чтобы омыть язык приятной терпкостью. Ганнибал же раскрыл перед собой свежий выпуск «American Psychologist», довольствуясь ароматом плотной бумаги, отдающей лаком и чернилами. Рука, периодически отставляющая на высокую, походящую на неуклюжего жирафа или пару ходулистов, тумбу чашку, ложилась на волосы Грэма, прочесывая их на манер гребешка. — Интересно? — спросил Уилл, убирая журнал в сторону, тем самым открывая вид на спокойное лицо Лектера. — О чем пишут? — В статье подробно описан механизм рескриптинга. Занятное чтиво, — прежде чем у Уилла бы появились еще вопросы, психиатр поспешил пояснить. — Рескриптинг — это техника, позволяющая перезаписать воспоминание на более удовлетворяющий лад. Таким образом избавляются от травм.       Грэм понимающе покачал головой, сделал глоток кофе, и в его глазах мелькнула мысль — новая тема для разговора. Ганнибал обычно не любит, когда что-то становится поводом для отвлечения от чтения, но Уилла он любит больше. — А у тебя есть воспоминания, которые ты бы хотел переписать? — мужчина перенял журнал из рук возлюбленного, выпрямился, отложил его на тумбу и сел поближе к Лектеру. — Можешь не делиться, Ганни, если это нечто сокровенное или… касающееся твоей сестры.       Психиатр подпер голову, как герой картины «Портрет доктора Гаше» , и выдохнул тихо через нос, словно бы освобождая место в теле для раздумий. — Чтобы у человека не было таких воспоминаний, он должен жить в асболютно тепличных условиях. Я бы даже сказал, нереальных. — Расскажешь подробнее? — спросил Уилл, понимая, что эта развернутая формулировка означает «Да, есть» на человеческом языке. — Три года в ожидании человека, переспавшего с тремя разными девушками за время нашего знакомства. — Почему ты выбрал именно это опреде… Не важно, не важно, — быстро смутился Уилл, замахав перед собой руками, как утенок, учащийся плавать. — Ты бы хотел помнить это иначе? Как если бы я, например, пришел к тебе через месяц-два? — Этот сценарий часто навещает меня ночью, когда я визуализирую музыку, вылетающую из-под клавиш.       С того разговора прошло не меньше двух месяцев. Вернее, пробежало. Для работающего человека минута — все равно что секунда. А работал Уилл побольше всяких фермеров на плантациях! Его никак не покидала мысль о том, что Ганнибал живет с опухолью, какую Грэм в сознаии назвал Ждан (потому что буквально означает «ожидание»). Идея о том, как можно совместить приятное с полезным (Вы ведь ждали момента, когда Мы заговорим о приятном, не так ли?) пришла почти сразу, а вот идеи о том, как это все провернуть в тайне от партнера… Они обходили Уилла, как крокодила, выглядывающего из воды. Поэтому реализация затянулась. Но игра стоит свечей…       Оцифровать кинопленку Ганнибала Лектера было решено пятнадцатого августа, в главный праздник этого месяца в Италии: страна замирает, города пустеют, а итальянцы стекаются друг к другу в гости, на пикники в парки, на побережья для запуска фейерверков. — Ганни, занят? — Уилл вышел из своей спальни (они все равно спали вместе, несмотря на множество незадействованных комнат) и спустился на первый этаж по деревянной лестнице, чьи ступеньки напоминали плитки темного шоколада. — Доктор Лектер у аппарата. Слушаю, — ответил мужчина из кухни.       Грэм протиснулся через passavivande , как любопытный пес, подкопавший углубление под забором, и широко улыбнулся. — У меня есть для тебя сюрприз, — с придыханием и с-смягчением последней буквы начал Уилл, — над которым я очень старался. — Он заключается в том, что ты убил кого-то? Только не ту миловидную даму из службы доставки, пожалуйста… Она всегда привозит журналы в идеальном состоянии. — Это нечто гораздо более масштабное. И ты это получишь, если позволишь мне положить тебя на лопатки. — Разве сейчас не моя очередь? — уточнил психиатр, отвлекаясь от приготовления соуса, густого, как, впрочем, одна из ассоциаций с сексом, о каком они сейчас и говорили. — Твоя, да, но… — Уилл прошел в кухню и обнял со спины партнера. — Пожалуйста, доверь мне свое тело и кое-что еще. — Мне нужно завещать тело и сознание? — В яблочко. Одежда, в которую тебе придется переодеться в нашей спальне. Если хочешь, помогу с подготовкой, — поиграл бровями Грэм и, чтобы выглядеть еще более пафосно, попробовал соус прямо с миниатюрной сковородки, почти обжигая язык. — Поделом тебе, — хмыкнул Ганнибал. — Сам справлюсь. Руки на месте. И во сколько мне быть готовым? — К десяти вечера. — Сюрприз находится вне дома? — Нет. Последние месяцы ты не замечал слона в посудной лавке. — Ты смешал выражения. — О, ну а это ты, конечно, заметил…

***

— Напомни, по какой из причин я согласился на это? — поинтересовался Ганнибал, жмурясь, когда Уилл, почти упираясь ногой тому в спину, завязывал смирительную рубашку, будто фрейлина, готовящая принцессу к балу. — Безграничная любовь. — Сокрушительный аргумент. Ты выбил шпагу из моих рук…       Они одновременно посмотрели в винтажное зеркало, стоящее напротив, словно на непрошенного зрителя разворачивающейся пьесы о пошлости. Грэм проверил крепкость узлов и вернулся к кровати, поднимая с нее маску, надеваемую на неуравновешенных людей, чтобы не повторять судьбу повара Мейсона . — Могу ли я попросить о маске Призрака Оперы? — пошутил Лектер, выдыхая в запотевший прозрачный пластик. — На тебя отлично села и эта, — вынес модный приговор мужчина. — Ты пытаешься вернуть меня во время серьезных ограничений и унижений, Уилл? — Именно. Проработаем вашу травму, доктор Лектер, — ухмыльнулся Уилл и повел партнера вниз по лестницам, при этом держа его глаза закрытыми, что было не слишком безопасно, ведь Ганнибал выпил немного вина (так надо) перед началом. — Не подглядывайте.       В голове психиатра стала складываться картинка. Он вспомнил их диалог тем утром, когда Крема баловала своих жителей солнечными ваннами и легким ветерком. Вспомнил блеск в глазах партнера, походящий на блик на поверхности полированного аметиста.              Когда тьма рассеялась, первое, что увидел Лектер — это торжествующее лицо Уилла. Он походил на Теслу, в чьих руках ожило и заклокотало новое изобретение. А далее начал обрисовываться и кабинет Теслы… Подвал, какой они почти не использовали, превратился в камеру Ганнибала в психиатрической лечебнице Балтимора для особо опасных невменяемых преступников. Безусловно, это не точная копия, какая была у Мона Лизы, написанная учеником Леонардо да Винчи, однако общие черты были весьма узнаваемы. Аромат стерильности, прибитые к полу стол и стул, небольшая и очевидно скрипучая кушетка, множество шкафов с книгами, какие бы без раздумий были сожжены в мире Гая Монтэга . И, безусловно, пуленепробиваемое стекло. Оно таковым не являлось, но Уилл старался добиться больше образности, чем практичности. — Ты снова на их стороне? Стоит мне зайти, как мышеловка захлопнется? — спросил Ганнибал, на самом деле пораженный творением партнера. — Я на стороне вашего удовольствия и покоя, доктор Лектер. Проходите, пожалуйста, в камеру. Не мне вам объяснять, что нужно делать: погружайтесь в то время, а я исправлю реальность, как пластический хирург уродство. — Не могу не согласиться с тем, что «то время», как ты и сказал, — настоящее уродство.       Уилл огладил плечи возлюбленного и провел его в помещение, озаренное искусственным светом, а сам покинул подвал на небольшой отрезок времени, чтобы не мешать Ганнибалу перешивать свитер реальности, постепенно заменяя неточные нити на подходящие. За те минуты Грэм успел проверить наличие флакончика с миндальным маслом в кармане и еще раз повторить в голове отрепетированные на случай каверзных вопросов ответы. Когда Лектер уже должен был почувствовать скуку от правдоподобности происходящего, профайлер вошел в помещение. — Здравствуйте, доктор Лектер, — слова влетели в воздух, как стрела в шею двухголового оленя .       Чашка вернулась к тому моменту, когда отчаяние психиатра превышало даже то отчаяние, что держалось все ушедшее время: у Уилла появились более важные люди в жизни, он вернулся к формальному обращению и, наконец, он пришел не за беседой о «них». Это, к слову, первые обстоятельства, какие Грэм решил стереть ластиком и написать заново, точно странную строчку в собственной песне. — Здравствуй, Уилл. Я бы протянул руку, но, видимо, Алана тоже решила попробовать эстетическое наслаждение на вкус, — вжился в роль Ганнибал и шагнул к прозрачной стене. Не живая изгородь. — Вы знаете, почему на вас полный комплект фиксации, доктор Лектер? — Полагаю, тому виной ты, Уилл? — Верно полагаете. Мне стоило больших трудов получить у доктора Блум разрешение на вход к вам. Без свидетелей, без записи на камерах, без любой другой регистрации нашего общения. Именно поэтому меня и не было здесь… — …Три месяца и тринадцать дней, — решил договорить психиатр, чтобы обозначить временной промежуток. — Не вижу у вас календаря. Вы ведете счет в уме, доктор Лектер? — улыбнулся Уилл и просунул руку в неровно вырезанное отверстие с острыми зазубринами. — Я скучал за вами, несмотря на все произошедшее…       Пальцы коснулись холодного и мертвого пластика маски Ганнибала. Тот попытался подстроиться под тепло чужой кожи, но ладонь вмиг исчезла. Он тоже скучал. До изнывания сердца, до невидимых слез, которые жгли, как искры бенгальского огня, до желания скрести ногтями по полу, до судорожных набросков в два ночи. И каждый штрих был бровью, носом, скулой или торсом Грэма… — На вас не жалуются, доктор Лектер? — Нет. Я был самым примерным, Уилл. Можешь мной гордиться, — улыбнулся мужчина. — Это значит, я заслужил твою компанию в пределах моей камеры? Ты — нечто типа звездочки на моей тетради?       Вместо ответа профайлер отодвинул створку двери и шагнул в камеру. Теперь между ними была лишь моральная преграда, но не физическая. — Расскажите мне что-нибудь, — попросил Уилл и присел на край стола. Хотя, честно, ему хотелось встать на столешницу двумя ногами подобно мистеру Китингу , чтобы рассмотреть образ возлюбленного и с превосходящего ракурса тоже. — Мне было бы куда интереснее послушать о тебе, Уилл, ведь теперь быть частью твоей жизни стало труднее, — произнес Ганнибал и шагнул к Грэму. — Какой мотив побудил тебя прийти сюда? — Мне хотелось убедиться, что вы в порядке, доктор Лектер. И… я пожелал сделать так, чтобы в вас вновь оказалась человеческая плоть. — Кого пробуем на этот раз? — Не в этом смысле, — широко улыбнулся Уилл и, отпрянув от угла стола, прильнул к психиатру, целуя его в шею.       Шея — вторая эрогенная зона Ганнибала (первая — спина). Мужчина ощутил, как ток в секунду преодолел все сто тысяч километров кровеносных сосудов в организме и заставил тело почти невидимо дрогнуть. Заключенный Балтиморской лечебницы прижался к Уиллу, как лошадь к хозяину, не способная полноценно обнять его в виду особенностей строения тела. — Доктор Лектер, вы, как мне видится, не опасается того, что я пришел поглумиться над вашим одиночеством? Не боитесь выглядеть глупо? — Твои глаза — самые искренние глаза всей Америки, Уилл. Ты прозрачен, будто стекло, каким укалывают палец для взятия анализа крови. Я вижу твои намерения и верю в их бескорыстную природу, — убедил Грэма (или, вероятно, себя) психиатр.       Уилл давно поймал себя на мысли о том, что их отношения с Ганнибалом делали профайлера инфузорией под микроскопом: любые мысли, привычки, замыслы, идеи, настроения и тревоги не ускользали от глаз партнера. Отсутствие приватности должно было пугать Грэма, но отсутствие забора между ними чаще играло на руку, чем против. — Доктор Лектер, могу задать вам вопрос? — мужчина осмотрел листы с рисунками возлюбленного, какие тот намеренно принес сюда. — Часто ли вы заставали самого себя в состоянии земного возбуждения, о котором вы так не любите говорить? Если да, то что становилось спусковым крючком? — Ты уже услышал ответ. Вернее, притронулся к нему, — взгляд психиатра, будто луч маяка, упал на стол.       Некоторые листы походили на сумбур, какой происходит во время показа спектакля «Записки юного врача»; другие отличались выточенной структурностью. И чаще всего вторые были связаны с человеком, чьи кудри походят на шоколадную стружку. Уилл посмотрел на последний набросок Ганнибала, изображающий вид из окна второго этажа. Лектер же видел на этом же самом листе оголенное тело Грэма, застывшее в положении креста и истекающее кровью. — Вы рисовали сами для себя порнографию? — улыбнулся Уилл, откладывая лист, как член приемной комиссии при университете ненужную грамоту абитуриента. — Это не совсем уместная формулировка, но, в каком-то смысле, да . — Раз мы сейчас вне поля контроля Аланы, я могу помочь с воплощением ваших скетчей, доктор Лектер. Поддайтесь порыву. И хотя бы раз за всю жизнь разожмите кулаки, какими вы усердно держите ситуацию за шкирку. Не сопротивляйтесь, пожалуйста, и тогда я сниму с вас маску, чтобы мы могли говорить в уста друг друга.       Уилл забрался под рубашку партнера, проводя рукой по хлысту позвоночника. Он нащупал метку их совместного приключения на свиноферму — большой круг, расположившийся на лопатках, и походящий на канализационный люк. Лежа в постели или на пляже, Грэм всегда гладил возлюбленного по этому месту, а Ганнибал в свою очередь уделял внимание низу живота Уилла и лицу: колючей огранке, почти незаметной полосе на щеке, коже под глазами удивительной глубины.       Носом мужчина уткнулся в шею психиатра, вдыхая запах парфюмерного геля для душа. Кожа была шелковой и слегка красноватой от трения, значит, Лектер готовился основательно.       Ганнибал чувствовал некое напряжение в голове. Он ощущал себя одиноким пингвином, которому нужно успевать прыгать с одной льдины на другую. И только ласки Уилла помогали продолжать процесс перезаписи воспоминания в фоновом режиме.       Вскоре длинные пальцы Грэма, к каким стремился и сам Шопен, скользнули под резинку светлых брюк Ганнибала. И тут профайлер сделал два открытия, причем одно умопомрачительнее другого: во-первых, на партнере не было белья, а во-вторых, кожа была гладкой, будто свежий каток на площади. — О вашей гигиене так предметно и детально заботятся? — Детальнее, чем ты можешь себе представить, Уилл. Бритву мне не доверяют по понятной причине. Скажем так, эти взгляды по-настоящему неловкие. — Да у вас тут пятизвездочный отель, где все включено… — усмехнулся агент, отчего линия усов, походящая на неосторожную полосу сажи, дернулась подобно тетиве. — Что вы испытываете сейчас, доктор Лектер? — Постыдное желание, — чересчур искренне даже для выпившего человека ответил он.       Уиллу не нужны скипетр и держава, не нужен и весь мир под подошвой ботинок, чтобы ощущать себя особенным. Ему нужен Ганнибал, (впрочем, на этом можно было бы закончить предложение…), такой честный, открытый, как форточка жаркой весной. Грэм прямо-таки весь засиял и заблестел, будто линзы хорошо протертых очков, от слов возлюбленного.       Они оба не желали более затягивать: у Уилла от вкрадчивого голоса Лектера встали волосы на затылке (и не только они, честно говоря), а Ганнибал постоянно искал новые возможности иначе коснуться профайлера, чтобы выхватить тепло его кожи.       Агент прошагал в обнимку с психиатром до кушетки. Он почти засмеялся, когда вспомнил, как они с Ганнибалом пришли после вечера в питейном заведении не совсем культурного типа (была очередь Грэма выбирать досуг) домой и, желая устроить акт любви, упали мимо кровати друг на друга. Уснули там же. Потом все утро стенали о том, как болят спины и поясницы. — А кровать у вас не барская, доктор Лектер, — цыкнул мужчина, укладывая его на спину. — Не жалуюсь, — лаконично ответил психиатр, инстинктивно поджимая ноги к груди, как во время прыжка в бассейн «бомбочкой». — Раздену вас, — оповестил Уилл и поддел резинку свободных, несколько грубых брюк, оставляя партнера с нагим низом. Ткань штанов в причинном месте была почти прозрачной, словно использованная матирующая салфетка, от выделяющейся все это время смазки. — Доктор Лектер… До чего же вы хорошо сложены…       Уиллу было позволено видеть Ганнибала в самом уязвимом положении. И не просто видеть, нет! Это не выставка! Это интерактивный музей, подобие элитного контактного зоопарка! Мужчина не удержался от касания чужой горячей, будто тело гепарда после длительного забега, промежности. Подушечки пальцев невесомо прошлись по мошонке и сфинктеру с таким наслаждением, будто на языке вновь ощущалась овсянка. — Вы чист, доктор Лектер? — несколько смущенно уточнил Грэм. — Да. Даже чище, чем возможно. Кормят в последнее время отвратно. Вот на это жалуюсь. — В следующий раз попробую угостить вас чем-нибудь с воли. — Хочу алкоголя. В неприлично большом количестве . — Тогда будьте шелковым, доктор Лектер. Я не сделаю вам больно. — Больнее ты точно не сделаешь, — сказал психиатр, до сих пор грустнея одними глазами, когда в голове звучали слова Уилла о том, что ему теперь безразлично все связанное с Ганнибалом. — Ты принес минадльное масло? Древние греки, египтяне и римляне использовали его в качестве косметического и целебного средства. — Кто бы мог подумать, что через тысячи лет оно будет использоваться для того, чтобы трахнуть своего психиатра, — слово на «т» прозвучало для Лектера как пенопласт, скользящий по стеклу. — Трахнуть ты можешь кого-нибудь головой об стол, а со мной ты занимаешься непотребством или погружением в земные наслаждения, — фыркнул Лектер, дергаясь в плечах, пытаясь ослабить узлы. — В качестве извинения можешь снять маску.       Уилл закивал и действительно избавил партнера от аксессуара. Ганнибал сразу же сел на кушетку и потянулся за поцелуем так стремительно, что они чуть не выбили друг другу зубы. В итоге поцелуй состоялся. Они напоминали супругов в ссоре, вынужденных спать под одним одеялом: оба тянули на себя. Грэм, в основном, чтобы не упасть; Ганнибал, потому что ему требовалась хоть капля контроля.       Здесь стоит сказать, что Лектер во время всех их половых актов либо молчит, как надгробная плита без опознавательных признаков, либо рассыпается в бесконечных фактах из области анатомии и сексологии. Сегодня все идет по сценарию «1,5». В поцелуй мычал лишь Уилл, отчего по губам Ганнибала проносилась одна за одной вибрационная волна, похожая на ту, что расплывается по глади озера от брошенного в него камня. Отстраняясь, оба утонули в расширенных зрачках друг друга. Настолько расширенных, что радужка стала просто каемкой.       Поцелуям, к слову, они тоже придавали сокральное значение. Чаще всего Ганнибал целовал Уилла в раслабленную кисть. Этот жест чем-то походит на психологический механизм, сформулированный Фрейдом: если ребенка рано отнимают от груди, он фиксируется на этой ступени, в осознанном возрасте продолжая искать удовлетворение через рот. Лектер не смог поцеловать Грэма в разбитые руки тогда, в кабинете, поэтому сейчас активно добирал упущение. Уилл же любил целовать партнера в лоб. И совсем не потому, что таким же образом профайлер проявлял привязанность к собакам! Он как-то прочитал в Интернете, что этот жест обозначает слова «Я рядом». Вот и прижилось… — Не больно?       А?       Ганнибал был так сосредоточен на удержании себя в этой воображаемой обстановке и ощущениях, что пропустил автобус, заезжающий в тоннель. Они оба глупо поморгали, будто куклы со сломанными механизмами глаз. — Спрашиваю, не больно? — повторил вопрос Уилл, остановившийся на двух фалангах. — Нет, мангуст, нет. Ты достаточно ловок и опытен, чтобы этот процесс не причинял боли, сравнимую с укусом змеи, — ответил сразу же Лектер, убрав колени с груди и поставив обе ноги на кушетку так, что они походили на пару ножниц, воткнутых в стол, или на перевернутые буквы «V». — Хорошо. Я попрошу вас быть откровенным в разговоре об ощущениях. Раньше откровение требовалось от меня, когда мы оба сидели в креслах вашего широкоплечего кабиета. Теперь шахматная доска перевернута. И вам объявляется, доктор Лектер… — мужчина протолкнул указательный палец до конца, принимаясь надавливать им на стенки по кругу, — …шах.       Больно не было. Уилл, видимо, в виду своего дара, очень тонко чувствовал партнера. Он был абсолютно глух в музыке, но слышал все ноты, какие порождала кровать или горло возлюбленного. Больно было в первый раз, когда Ганнибал оказался в принимающей позиции. Не в физическом плане. Больше во внутреннем. В тот день гордость переломала все кости, а жажда контроля умерла от обезвоживания, ведь Грэм, как было в той песне о победителях и лузерах , брал все.       Профайлер с некоторой периодичностью добирал масла, чтобы акт подготовки больше походил на скольжение по горке, чем пробивание сквозь заросли сопротивляющегося репейника. Мужчина присел на край кушетки (и как она только их держит?..), повернувшись спиной к партнеру, и принялся с весьма большой скоростью проникать и выходить двумя пальцами, которые нормальные люди используют для надевания обуви или шуточной перестрелки. Лекции Лектера о массаже предстательной железы не прошли даром: Уилл смог нащупать и потереться о нужную точку. В знак одобрения тот был удостоен совсем тихого выдоха, какой в повседневности и не заметишь. — Доктор Лектер, — Грэм повернулся к психиатру и поцеловал его в колено, — скажите, вы касались себя там от тоски по мне? — Слишком много чести, Уилл, — безэмоционально ответил Ганнибал.       Профайлер скрутился, как канат, и приблизился к лицу партнера как раз в тот момент, когда зрачок вновь выел всю радужку, оставляя после себя лишь бублик. — О, доктор Лектер… — улыбнулся Уилл, продолжая стимулировать простату психиатра. — Я вам, конечно, верю. Разве могут быть сомненья? Не стыдитесь, ну… Я ведь здесь совсем не для этого.       Грэм полностью отстранился от Ганнибала, чтобы раздеться. Взгляд психиатр зацепился за полосу на животе. О, Вы и представить себе не можете, какую роль Лектер отводит этому шраму во время их актов любви!.. Когда ствол Грэма эрегирован настолько, что прилипает к животу, почти дотягиваясь до «турника», руки психиатра вытворяют какое-то сенсорное чудо, попеременно лаская то сверхчувствительную головку, то метку, вечно говорящую о предательстве и только о нем . — Твое тело будто бы принадлежало Куросу из Анависоса . Тебе в целом достались лучшие детальки из коробки, Уилл. — И вы хотели быть причастны к тому, как я выгляжу. — Да, хотел. — Вы гордитесь собой, доктор Лектер? — Гордость — слишком не мощное слово для описания того, что я чувствую, рассматривая твое тело и мою причастность к нему. — Попросите меня войти в вас, — вернул на круги своя их диалог профайлер. Он устроился коленями на кушетке, оглаживая внутреннюю сторону правого бедра Ганнибала. Мазки руками выходили широкими, голодными, такими манящими, словно песнь Сирены. — Тебе не хватило того, что я стоял на коленях, смотря в твои глаза, Уилл? — Попросите.       Антракт! На сцене повисла пауза. Обычно Уилл не настаивает на том, что партнеру приходилось, как каратисту, ломать дощечку своего нарциссизма, однако здесь все иначе. Грэм множество раз говорил, что ненавидит зрительный контакт, считает это излишкой общения, как чересчур долгое объятие, например, или затянувшийся смех собеседника, но сейчас между ними натянулся канат зрительного контакта. — Время ограничено, доктор Лектер. Я могу уйти, оставив вас с невыпущенной сексуальной энергией. И уйду на долгие месяцы. Такие же изнурительные и одинокие для вас, как и эти. — Если ты хочешь просто поговорить, мы можем обсуждать нечто иное. — Нет, обычные разговоры мне чужды. Я жду, доктор Лектер.       Ганнибал сделал глубокий вдох и медленный выдох. Лицо выдавало внутреннюю борьбу. И, наконец, более сильный спартанец поднял победоносное копье в воздух. — Пожалуйста, Уилл. Дай мне почувствовать ту человеческую плоть в себе, которую ты мне обещал. — Умеете же, доктор Лектер. Я войду резко, ладно?       Психиатр медленно прикрыл глаза и медленно открыл, на языке тела говоря «Да». Профайлер смазал лубрикантом собственный ствол, идеальной анатомический формы, такой формы, что можно было бы печатать в учебниках по анатомии. Головка примкнула к сфинктеру и покружила вокруг него, будто бы набирая номер на старом телефоне с диском. Ганнибал умел идеально контролировать лицо, но не то, что ниже пояса, поэтому Уилл считывал напряжение, смешанное с, как он сам выразился, постыдным желанием.       Следующая секунда показалась вспышкой фотоаппарата. Птичка не просто вылетела, ею выстрелили из катапульты, и буквально через секунду ее клюв врезался в красную мишень. Грэм запрокинул голову, отчего кадык четко обрисовался натянутой кожей. Он дернулся, будто лифт, вызванный сначала на первый, а через секунду — на второй. Когда Уилл запрокидывал голову, Ганнибалу всегда хотелось сверху полить его вином, чтобы ручейки алкоголя переливались в такт пульсирующим венам. Психиатр слабо дернулся, недовольный тем, что это действие могло бы быть краше, если бы не жмущие ремни. — Как вы себя чувствуете, доктор Лектер?       Мужчина помолчал, пытаясь подавить рефлекторное сопротивление мышц и при этом ответить. — Как горностай в руках дамы… Порядок. — Дама, видимо, едет в трясущейся машине. Приготовьтесь. — Тогда уж в карете… — только и успел поправить психиатр.       На протяжении двадцати-тридцати секунд Уилл совершал фрикции, по скорости и частоте напоминающие удары ботинком по столу во время пылкой речи . Смазка разлеталась по коже, как жидкая субстанция из ступки по кухне. Грэм склонился над партнером, расставляя руки по обе стороны от него. Глаза впились, как капкан в ногу неосторожного зверя, в мимику Ганнибала. Его губы были слегка приоткрыты; белесые волосы (что, кстати, были длинными — еще одна деталь, намекающая на нереалистичность происходящего), походящие на рыболовную леску, раскидались по лбу; взгляд слегка замылен, не так цепок и силен; от уха до уха тянется не столь яркая, но заметная при детальном рассмотрении полоса заката. — Я рядом, Ганни, — произносит Уилл, целуя возлюбленного в лоб. — Я найду способы вытащить тебя отсюда… Мы — один человек… Почти сиамские близнецы. Нельзя таких разъединять…       Тот Уилл, Уилл из прошлого, сейчас бы встал с режиссерского стула и кинул его в актера. Грэм, пришедший к Ганнибалу только спустя три года, ни за что бы не произнес этих слов. И не использовал бы такую теплую, как батарея в конце февраля, интонацию. Однако, раз они копаются в воспоминаниях Лектера, как шиншиллы в песке, нужно копаться по полной. И Уиллу очень хотелось бы, чтобы нынешний Ганни не чувствовал себя марионеткой с перерезанными ниточками. — Просто… — Лектер прикусил губы, когда стон почти выбежал на волю, как хомяк, оставленный без присмотра в картонной коробке. — Просто навещай почаще…       Чуть позже Уилл замедлился, будто бы начала садиться батарейка, но это не так — он давал партнеру передышку. И заодно кушетке, что каждый толчок сопровождала звуком пружин, словно они занимались сексом не в камере, а в батутном парке на детском дне рождении.       Мышцы к тому моменту уже свыклись с размером. Никакого дискомфорта, никакой остаточной боли не было… Боли. Бо-о-оли. Созвучно с именем Молли. «Молли. Кажется, так звали кассиршу в продуктовом на конце улицы. Но я почти уверен, что есть и другой человек, более ключевая фигура, чем работник из сферы обслуживания. Не могу вспомнить, подумаю об этом потом». Отцифровка кинопленки шла без казусов и неуместных вставок, какие свойственны Тайлеру Дердену .       Член Ганнибала ныне походил на Пизанскую башню, по которой стекали капли дождя. Невозможность прикоснуться к себе для удовлетворения столь низменной потребности заставляла внутренне скулить. Уилл заметил, как таз Лектера слегка потирается во время бездвижного перерыва о его бедра. — Нужна помощь, Ганни? — Да. Найди мне нож. Можешь вложить рукоятью в рот. Справлюсь сам. — Тебе бритву-то не доверяют, что уж говорить о целом ноже?.. Предпочтешь разрезать рубашку, чем попросить? — Весьма догадливо, Уилл… — Я дам тебе то, что тебе нужно. Однажды я не смог этого сделать, за что до сих пор ощущаю когти вины, скребущиеся по сердцу. Буду испарвляться миллиметровыми шагами, — улыбнулся мужчина, аккуратно пристраивая руку на половом органе возлюбленного.       Пальцы приняли положение, какое было тогда, на сцене, в центре которой располагался человек-виолончель. Что интересно, оба инструмента были способны издать звук. И, что не менее интересно, лишь один музыкант был способен этот звук извлечь, как горящее сердце из грудины Данко.       Грэм возобновил движения внутри Лектера. Они стали резкими, как рывки голов рок-звезд во время концерта. Эти действия никак не сочетались с плавными ласками на сочащемся смазкой члене. Контраст разрывал психиатра надвое: в левом ухе играет Бетховен, а в правом — альтернатива.       Подобная сладостная пытка продолжаться долго не могла, поэтому вскоре Ганнибал изобразил баллончик взбитых сливок. Старания профайлера не остались без награды: Лектер повесил на него медальку, чей звон звучит не как металл, а как пик удовольствия.       Член Уилла ударился о слегка увеличившуюся простату партнера по меньшей мере раз сто, прежде чем каждая клеточка его тела подняла в воздух плакат «Даешь разрядку!». Собственных стонов Грэм не стыдился, отчего, согнувшись над психиатром, он выдал целую череду нот, сыгранных на струнах его наслаждения.       И ровно в тот момент, когда разгоряченное, словно бы сваренное самим Дьяволом в адском котле, семя вылилось в свободную полость, плечи Ганнибала расправились, будто крылья дракона, разбуженного звоном мечей, и рубашка тР-Р-Реснула. Мужчина сразу же обнял Уилла, вжимая его в себя с такой силой, что Грэм практически оказался в грудной клетке. Руки скреблись по спине профайлера до тех пор, пока… не ослабли, словно крысы… уставшие плыть… — Последний… день Помпеи? — пошутил Лектер, пытаясь восстановить дыхание, но при этом не переставая острить. — Я попал под изверждение вулкана? — Тише, Ганни, тише, — целуя психиатра в лоб, щеки и уголок губ, прошептал Уилл с такой интонацией, с какой бы один динозавр признавался в любви другому, пока на них летит метеорит. — Я рядом, слышишь? Ничего не говори. Просто знай. Я… рядом.       Грэм натянул белье и брюки и сел рядом с кушеткой, чистым носовым платком вытирая Лектера. Рука психиатра легла на лицо возлюбленного осторожно, словно бы Уилл был Золотым Идолом, за которым охотился Индиана Джонс. Пальцы огладили щеку, лишенную полосы от ножевого ранения. Грэм инстинктивно подался навстречу касанию, точно ребенок за любимой игрушкой. — Ганни, слышишь? — М? — Я приду снова. — Слово — не воробей… Я запомнил. — Закрой глаза, Ганни .       Полотно закрытых век натянулось не сразу. Лектер долго рассматривал образ Уилла, словно бы на прощанье. Взгляд, способный быть надменным, холодным, безнадежным, напуганным или сосредоточенным, ныне был заботливым, любящим… Таким любящим, что из глаз профайлера почти что сыпались сердечки! Уголки губ поползли на север, и Грэм наконец-то увидел, как грудная клетка партнера стала вздыматься равномернее.

***

— Теплее, — сонное слово с маской на глазах протиснулось сквозь губы, что почти не открывались. Было еще одно раннее утро. — А так? — Уилл метнулся к другому шкафчику, словно собака за палкой, летящей высоко-высоко. — Ты безнадежен, мангуст, — Лектер почти позволил себе смешок, покачивая головой из стороны в сторону. И позволил его по-настоящему, когда выложил пачку кофе на стол, все это время лежащую у него на коленях. — Ганнибал! Очень смешно… Обхохочешься просто, — насупился мужчина, закатывая глаза. — Ю-мор, понимаешь?       Кухня вновь наполнилась ароматом эликсира бодрости. Этот приятный день сурка не надоедал, как в фильме. Уилл завалился на диван, отчего край его серой футболки слегка задрался, оголяя привлекательной формы живот. Ганнибал вскоре присоединился к нему. Традиционно в сопровождении шелеста журнала.       Грэм вытянул шею, словно школьник, пытающийся списать у соседа спереди, и попытался прочитать строчки, по каким сейчас блуждал, словно Шерлок Холмс, его возлюбленный. Идеальный момент. (Увы, не для предложения руки и сердца, но…). — Ганни, а ты не помнишь число нашей первой встречи в Балтиморе? Я не про свой арест… Про твой.       Кинопленка заправилась через систему роликов и зубчатый барабан. Свет в зале погас, но включился за объективом, проецируя изображение на экран. На секунду мелькнул не тот кадр. Ганнибал отвел взгляд и обратился к воспоминаниям. Экран пошел помехами, но… В итоге Лектер назвал то число, что следовало после трех месяцев и тринадцати дней разлуки. — К чему был вопрос? — Думал поздравить тебя с годовщиной, будь она сегодня, — хмыкнул Уилл и отпил кофе. — Убедительно, — улыбнувшись одной стороной лица, произнес Ганнибал и, отложив журнал, приобнял Грэма за талию. — Хочешь прокатиться сегодня на велосипедах? — Да ну… У них ручки неудобные! Мозоли натирают, — он посмотрел на собственную раскрытую, как препарированная лягушка, ладонь. — Мозоли… — повторил психиатр, пытаясь понять, почему это слово его так зацепило. Обычное же самое (?). — Просто пройдемся лучше, — предложил альтернативу Грэм, целуя возлюбленного в лоб. — Идет? — С тобой — хоть на край света, Уилл.

***