Бутылка

— Славка?.. Мирон-барский сын (а с ним вместе и Мирон-школьник) с ужасом смотрел на славкино лицо, вроде такое знакомое, родное, любимое, а вроде и... Как же он осунулся! Прямо-таки посерел. Веки набрякли, глаза ввалились, смотрят из глубины глазниц таким взглядом, как... как у того нищего калеки, что лежал в пыли и тихо умирал у всех на виду. Только нищий был страшно худой, а Славка наоборот, сильно располнел и стал теперь похож на отяжелевшего голубя, который больше не может летать. Пару мгновений он молчал, а потом его искусанные губы дрогнули и скривились в недоброй усмешке. — Здравствуй, барин, — сказал Славка голосом мрачно-весёлым, словно чужим. — Матушка твоя и нянька всё вздыхали, как бы ты там у себя в городе не захворал. А ты, я смотрю, ничего, в порядке. Только вот больно бледный. Или это ты здесь испугался чего-то? Коней испугался, что ли? Будто вовсе не рад видеть... Обиделся, может, на что? Подойти бы да обнять, да поцеловать, так соскучились руки и губы по славкиным рукам, и губам, и щекам, и... но к такому сердитому разве подступишься? И к такому... такому страшному. — Славушка... что с тобой? Болен ты чем-то? — Ну, болен, барин, конечно, болен. Жизнь наша — труд и болезнь... Жизнь тяжела для всех людей, хоть ты конюх, хоть барин, хоть сам царь-батюшка. Каждый родится и до самой смерти страдает, как будто больше на свете делать нечего. Может, у мамки в пузе человек тоже мучится, этого ж никто не знает и не помнит. А вот что выносить ребёночка — труд тяжёлый, это мне теперь доподлинно известно. Да уж я решил породить его, чтоб ещё больший грех на душу не взять, детоубийственный... И так уж, видать, Господь меня наказал за наше с тобой поганое мужеложество... Совсем Славку не узнать. Вроде болен, еле на ногах стоит, а вон какие речи говорит... Пока здоров был и красив, никогда столько не болтал, всё тихонький был, скромный. Лишь когда пел, душу свою разворачивал и всем показывал. А теперь что?.. — Давно это с тобой сделалось, Славушка? Мирон сам не знал, о чём спрашивал: давно ли Славка заболел? Давно ли стал таким неприветливым? — Да уж девятый месяц пошёл, барин. Помнишь, мы с тобой у пруда гуляли, аккурат перед твоим отъездом, и мне вдруг поплохело? Мы ещё гадали, чем же это я отравился. Вот, тогда-то всё и началось. А теперь уж скоро хворушке конец, кто стерпел, тот молодец. Теперь уж на сносях я, барин. Серое, измождённое славкино лицо, совсем жуткое в неверном жёлтом свете фонаря... Глаза в глубине глазниц то пронзительно-грустные, то загораются вдруг незнакомым злым огнём, какие-то чужие, словно бы волчьи глаза. Распахнута шуба, а под ней рубаха. Сколько раз в этой рубахе Славка мчался летом в поле на коне, и она, широкая, свободная, раздувалась на ветру, словно парус... А теперь ткань её туго натянута на животе: такой он огромный, круглый... Мирон наконец-то понял, и осознал, и принял то самое ужасное, невозможное, непоправимое... и свалился на пол конюшни без чувств. А сознание Мирона-школьника унеслось далеко в чёрную невесомость. Знакомая бездна без верха, низа, без всего вообще. Снова чувство полёта... да нет, чувство, будто завис, забуксовал между реальностями, между всеми вообще вселенными. И ни туда, ни сюда. Вот бы нечто подобное было в повседневной жизни: возможность отключиться от всего, зависнуть и подумать... Так, значит, беременный Славка. Прикол, конечно. Это его барин Мирошка обрюхатил, как же иначе? В масштабах всех вселенных вроде ничего удивительного, ну, там ведь чего только ни бывает. Но конкретно в этой вселенной, очевидно, беременный мужик — это нечто необычайное. И гейская любовь здесь тоже не в почёте, как вытекает из слов Славки про «поганое мужеложество». Обидно, на самом деле. Хотелось, честно говоря, примерить на себя роль пидора в какой-нибудь далёкой пидорской вселенной, там, где это норма для всех. Чтобы совесть не мучала. Чтоб можно было уверенно сказать себе: это другой мир, здесь это хорошо и правильно... но везде какие-то загоны. Впрочем, барский сын Мирон, вон, не слишком загоняется, особенно теперь, когда поучился в городе и обрёл более свободные взгляды... Ну, только теперь вот распереживался, когда увидел, к какому кошмару привели их неосторожные связи. А ещё... Ещё ведь, конечно, получается, что Славик — свой Славик, из школы — сейчас физически испытывает всё то же самое, что и беременный сын конюха. Надо будет потом спросить, каково это... если они выживут. А то ведь приключение продолжается, это точно. Там же впереди ещё всякие волчьи вои и кровь... Вот барин Мирошка придёт в себя, тогда и начнётся, наверное, веселуха... — Где я? Это что такое... — вдруг раздался рядом дрожащий голос барина. Ну, то есть не раздался, и не голос, конечно, ведь в этой чёрной пустоте не было ни ртов, чтоб говорить, ни ушей, чтоб слышать. Может, и «близко-далеко» здесь тоже не было. Но, в общем, да, вышло так, что во время обморока сознание барина оказалось там же, где сознание школьника. Так, вроде бы вступать в контакт с самим собой из другой вселенной — это нежелательно, но... Мирон-школьник почувствовал вдруг, будто кто-то его коснулся, и тут же... — Ты кто? — спросил барин. — Я Мирон, — машинально ответил школьник. Само вырвалось. Вот так и вступил в контакт. Вот так оно и бывает. Вокруг по-прежнему была сплошная чернота, ничего не видно (только чернота и видна каким-то образом), но школьник чувствовал, как сознание барина словно бы клубится, недоумевая. — Мирон... Голос у тебя ну прямо как у меня в отрочестве... Ты пришёл ко мне из прошлого, мальчик? Из тех времён, когда я ещё не согрешил, когда ещё не сгубил Славку? Ты будешь мучить меня? — Мучить? Зачем? — удивился школьник. — Не знаю. Может, я так перепугался, что сразу умер, и это ад? Говорят же, что в аду нет ничего, кроме грешника и его грехов, и никак не можно от них отвлечься, и утешиться ничем нельзя, и ничего исправить, конечно, тоже... — Да нет, будь спокоен, ты ещё жив и исправить чего-то ещё успеешь. — Мирон-школьник ощутил вдруг себя каким-то космическим мудрецом, пребывающим вне времени и пространства. — Это не ад, это просто такой, знаешь, перекрёсток между мирами. Я пришёл сюда из другого мира, он чем-то похож на твой. У меня там тоже есть Слава, но мы с ним, как бы это... Мы не зашли так далеко, как ты со своим Славой. — Хорошо... — Теперь «голос» барина «звучал» задумчиво-спокойно. Может быть, его психика перешла в тот защитный режим, когда что угодно принимаешь за норму, лишь бы не свихнуться. — Хорошо, но... Зачем же ты здесь, мальчик? Зачем мы с тобой встретились на этом, как ты говоришь, перекрёстке? Мирон-школьник хотел уже ляпнуть что-то вроде «просто так получилось», типа, ну, не всё ведь в жизни происходит «для чего-то». Есть много случайностей, много ошибок и недоразумений, где-то не туда сворачиваешь по глупости, где-то оказываешься просто потому что. Но вдруг он понял, что может сообщить своей барской версии нечто более содержательное. — Барин, я вот хочу предупредить тебя. Похоже, тебе и твоему Славке грозит большая беда. Когда я отправлялся в ваш мир, я ощутил привкус крови и... и услышал волчий вой. — Во-от оно как... — протянул старший Мирон. Для Мирона-школьника такие слова про кровь и волков показались бы непонятным пророчеством. Возможно, в голове всё бы ещё больше запуталось. Но для барина, кажется, всё теперь встало на свои места. Наверно, в его мире это было чем-то общеизвестным. — Мысленный волк, значит. Да, очень похоже на это. Ну да. Славка, бедняжка, уверен, что носит во чреве ребёнка, нашего с ним ребёнка, хоть это дело невиданное... а это не ребёнок, это волк! Вот почему ему так тяжело, бедному Славушке! Вот почему он со мной так зло говорил... Мирон-школьник и теперь ничего не понял. Какой волк во чреве, чё, кого... Он уже даже уточнить хотел, но тут барин открыл глаза, и школьник снова увидел конюшню — снова барскими глазами, и ещё теперь он вновь мог читать мысли барина, и потому сразу же получил ответы на свои вопросы. И понял, что да, сейчас будет кровь. Может быть, волчья. Скорее всего, человеческая. И ещё, возможно, лошадиная.