Затруднение

      Лайт считал, что жить просто. Но это было до тех пор, пока великий и ужасный Эл не влюбился в него.       С одной стороны понять это было не просто: все-таки, Рьюзаки не один из предсказуемых и простых людей, которых легко раскусить, но с другой стороны, «ухаживания» были на фоне его обычного поведения словно бельмо на глазу.       И Лайту не нравилось ничего из этого.       Ягами никогда не влюблялся — он знает что такое «любовь» только по рассказам, рассуждениям, фильмам, книгам. Никогда он не чувствовал что-то, что, по меркам писателей и режиссёров, было «любовью».       Его руки никогда не потели при виде другого человека, он никогда не знал, как чувствуются «бабочки» в животе.       Подытоживая все это Лайт мог сказать: он не знает, что делать.       С одной стороны, можно делать вид, словно ничего и не было — ведь так и есть на самом деле.       Эл ничего ему не говорил и не делал, в обычном понятии слова.       Он всего-навсего лишь делился своими тортами, всегда давал Лайту самую «красивую» клубнику со сливок, хотя тот и не просил, если Ягами просил Рьюзаки сходить на обед, то тот беспрекословно шёл за ним. Ах. И Эл перестал говорить, словно попугай, о том, что Лайт — Кира.       Если Ягами не ошибается, именно тут он и понял, что происходит.       А с другой стороны... Игнорировать все эти буквально вопящие знаки - ощущалось невозможным.       — Лайт-кун, если бы ты точно не был Кирой и я бы тебя отпустил, ты бы остался здесь? — спросил Эл, развернувшись на стуле и вперевшись немигающим взглядом в профиль Лайта. Тот остановил палец на колесике мышки и замер.       — Почему не должен? — наконец вопросом на вопрос ответил он. Эл замолчал на то время, что брал вилку в руки и клал себе в рот кусочек торта. Затем, Рьюзаки некоторое время жевал, рассматривая потолок.       — Ты больше не будешь прикован ко мне, — как само собой разумеющееся произнёс Эл. — И ты, кажется, меня ненавидишь.       Настала очередь Лайта поворачиваться на кресле.       — Ненавижу? С чего ты это взял?       Рьюзаки посмотрел на указательный палец, возведённый к небу и, цепляя заусенец, пробормотал:       — Твои реакции на мои методы.       Ягами тяжело вздохнул:       — То есть, ты думаешь, что будь на моем месте другой человек, то он был бы рад быть с кем-то, в данном случае с тобой, сцепленными цепью двадцать четыре на семь?       — Очевидно, что они были бы не довольны. Но я думал, что ты понимаешь почему я так делаю.       Ягами потер рукой лицо. Он согласился:       — Я понимаю почему ты так поступаешь.       — Но тогда почему ты так возбуждено-отрицательно реагируешь почти на все, что я говорю, не касаемо работы? Даже сейчас ты выделил мою личность в своей реплике.       — На все? — удивился Лайт, скривив губы. — В каком смысле?       — Допустим, я приведу к примеру наш сегодняшний утренний разговор.       Губы Ягами извились ещё сильнее:       — Мне совершенно не хотелось знать о том, как групповые семейные самоубийства связаны с Кирой в три часа утра.       Эл раскрыл глаза, словно был этому удивлен. Лайту пришлось немного помолчать. В конце концов, доклад Рьюзаки о самоубийствах содержал фотографии, которые реально не хотелось видеть с утра (ночи) пораньше.       — Неужели сейчас ты не был раздражен? — вставил реплику Рьюзаки, вглядываясь в выражение лица Ягами. — Что ты чувствуешь при общении со мной?       Лайт на секунду задумался. По большей части его мысли об Эл, если облекать это в чувства, составляли что-то по типу: раздражение, раздражение, усталость, непонимание, недопонимание, любопытство, усталость, любопытство, раздражение, усталость, любопытство, заинтересованность, — но последнее в самых редких случаях.       Когда Эл вырубался на кресле добавлялось ещё и «умиротворение», но это, конечно же, было ещё реже, чем заинтересованность.       У Лайта не было сильного отвращения к Эл, но и не было симпатии к нему, как таковой, но все равно, вопреки этим двум фактами, Ягами иногда хотел привлечь внимание Рьюзаки, но не мог найти этому достойное объяснение, (за исключением, конечно, некого нарциссизма со своей стороны, который не проявлялся до селе), поэтому Ягами решил не вставлять это нечто в свой перечень.       — Да, — наконец подытожил Ягами. — В большинстве случаев ты меня раздражаешь, — понять что именно Лайта раздражает тоже было сложно.       По-сути, Эл был странным. Он был словно соткан из самых мельчайших волокон и буквально каждая ниточка отвечала за его «необычность», но Лайт тоже не был каким-то среднестатистическим человеком и он мог игнорировать большинство странностей Эл именно потому, что отчасти понимал их или имел сам.       Просто было в Рьюзаки что-то такое, что в некоторые моменты тянуло Лайта, но также в нём было что-то, что отталкивало Ягами, словно Эл был прокаженным. Но Лайт не мог собрать все признаки в две кучи, чтобы разбить их и иметь два списка: один плюсов, другой минусов.       — Но... — начал Эл, когда Ягами поднял руку, останавливая его.       — Меня раздражает то, что я не имею своей воли и все зависит от тебя, — поэтому я выделил «твою личность», но меня, в основном, бесит только это. А все остальное — это остаточное раздражение, которое мне больше просто некуда выплеснуть. Хотя любой нормальный человек взбесился бы, разбуди его кто-нибудь в середине ночи, чтобы сказать почему он виновен в массовых убийствах и привести доказательства.       — Я бы не удивлся.       Лайт поднял указательный палец, сделав им круговое движение:       — Нормальный.       Эл, за время рассуждения Ягами, набравший горку из клубник на вилке, замер с открытым ртом.       — Нормальный? — переспросил он и уставился себе под ноги. Пока Эл молчал, о чем-то рассуждая, клубника начала ползти из-под сливок. — Но я считаю себя более социализированным человеком, чем большенство людей в этом мире, — подвел итог он, подняв взгляд на Лайта и взглянув на него в упор, наконец засовывая пирамиду из клубник в рот.       Ягами просто смотрел, не зная, что сказать. В груди что-то защекотало, а Эл все также пристально смотрел.       — Но я согласен не будить тебя в середине ночи для того, чтобы предоставить улики того, почему ты виновен, — серьезно сказал Рьюзаки, набирая новую горку, уже из бисквита и клубники.       Лайт сузил глаза, внимательно следя за движениями детектива.       — Может, тогда ты согласен вообще не будить меня в середине ночи и начале ночи и вообще не будить, желательно до утра?       Эл замер с занесеной вилкой.       — А если это будет серьёзным?       — Только если это будет серьёзным, — согласился Ягами, и Эл медленно и важно кивнул.       — Но ведь доказательства твоей виновности являются достаточно веской причиной для того, чтобы тебя разбудить? — вкрадчиво спросил Рьюзаки, и его башенка из наколотого бисквита и клубники распрямилась и упала на пол.       Лайт, что смотрел на Эл, который выглядел так, словно сейчас на полу распласталась вся его жизнь, а не кусочек торта, засмеялся, наверное, впервые за всю жизнь настолько искренне, что смех шёл словно от души, а не от мозга.       А в мыслях Лайта, сопровождаясь смехом, непрерывно билось: мы были бы прекрасными друзьями. Зачем же он влюбился?       Эл смотрел на Ягами, словно тот был предателем, но Лайт только пожал плечами, крутанувшись на кресле и возвратившись монитору.       — Как видишь, я раздражен, а значит - нет, это не весомая причина, — отсмеявшись сказал он.       Ягами поправил воротник рубашки и сел ровнее, чтобы выглядеть аккуратнее и лучше.       Он и впрямь не знал, что делать.       Любовь Эл так сильно усложнила все, что происходит.       Это неизвестное чувство манило Лайта, в конце-концов, его всегда привлекало то, чего он не понимал или не знал.       И тут был Эл, который, очевидно, был в него влюблен.       И тут было нежелание Ягами упускать шанс, почувствовать чью-то влюбленность на себе.       Лайт знал, что Эл продолжал смотреть на него, и его щеки отчего-то алели, горя неприятным пламенем, а в груди сворачивалось что-то незнакомое, почти что раздражающее. Это ощущалось так, словно беспокойство смешали со смущением, по крайней мере, так казалось Лайту.       Он неловко сглотнул, начиная крутить колесико мышки.       ...Эл все еще смотрел на него.

Я сплю, мне сладко услыпленье;

Забудь бывалые мечты:

В душе моей одно волненье,

А не любовь пробудишь ты.