Огненный Лис.

      Любимая, привычная тишина сегодня звучала иначе. Она не ласково окутывала, как тёплый плед, а тревожно скреблась где-то на задворках сознания, словно загнанный в угол зверь, чуящий приближение бури. Кейл всегда находил в одиночестве убежище, но сейчас оно казалось чужим, почти враждебным — зловещая пустота, в которой слишком громко отдавался стук собственного сердца.       Что-то было не так. Не так фундаментально.       Он попытался отогнать эти навязчивые мысли, как назойливых мух, и направился к ближайшей малой кухне — той, что находилась под неусыпным управлением Бикроса и была своего рода их семейной территорией.       Его собственные покои располагались в дальнем, почти заброшенном крыле, и путь до главной кухни через анфиладу пустующих залов и галерей занимал бы добрых полчаса. Еда к тому моменту наверняка остыла бы, растеряв весь вкус, а есть что попало ему сегодня совершенно не хотелось.       Как оказалось, он не был первым, кто заглянул сюда этим утром.       Дверь была приоткрыта, и оттуда струился тёплый, живой свет. Отблески камина плясали на медных кастрюлях и половниках, наполняя помещение уютным, золотистым свечением. Воздух был густ и вкусен — в нём витал насыщенный букет ароматов: подрумяненной на огне говядины, душистых трав, растопленного сливочного масла и свежего хлеба.       За привычной утренней работой он застал знакомый дуэт: дворецкого Рона, с невозмутимым видом протиравшего уже и без того сияющий бокал, и его сына, повара Бикроса, ловко орудующего у плиты. Оба выглядели погружёнными в свои дела, но едва завидели фигуру в дверях, мгновенно переключили на гостя всё своё внимание.       — Доброе утро, Молодой Господин, — первым поприветствовал Рон, вежливо и чётко склонив голову. Его голос, как отполированный инструмент, звучал безупречно ровно, но в пристальном, чуть прищуренном взгляде сквозило что-то более внимательное, чем простая учтивость. — Вы хорошо спали?       — Доброе утро, Рон. Да, — солгал Кейл с той лёгкостью, что приходит от многолетней практики. Слова выскользнули сами, не задевая сознания.       Бикрос, не отрываясь от точных движений ножа, который беззвучно рассекал зелень, заговорил своим обычным, неспешным и низким голосом.       — Сегодня на завтрак говяжий стейк средней прожарки. Желаете что-нибудь дополнительно?       — Клубники.       Лезвие ножа в его руках на миг застыло в воздухе — крохотная, почти невидимая заминка. Но уже в следующее мгновение оно вновь заскользило по деревянной доске с прежней, гипнотической точностью.       — Да, Молодой Господин, — кратко, без лишних интонаций, отозвался Бикрос.       — Я буду завтракать в саду. Принесите еду туда, когда всё будет готово.       Он не стал дожидаться ответа, развернулся на каблуке и вышел в прохладный коридор. За ним, словно вторая, беззвучная тень, немедленно последовал Рон.       Погружённый в вязкую трясину собственных мыслей, Кейл не сразу осознал, куда привели его ноги. Он оказался недалеко от той самой беседки. В мягком, рассеянном утреннем свете, среди аккуратно подстриженных живых изгородей и бархатистых клумб, расположилась его. семья.              Граф Дерут, откинувшись в плетёном кресле, с непринуждённой, лёгкой улыбкой что-то говорил Виолан. Та слушала, слегка склонив голову, а рядом с ними сидел Басен. Он выглядел расслабленным, почти сонным, и на его лице играла тень улыбки. Картина была на редкость целостной: идеальное семейное утро, полное безмятежного покоя и домашнего уюта.       Рядом с ним Рон вдруг замер, его осанка стала жёстче, будто струна. Взгляд, обычно скрытый под опущенными ресницами, стал холодным и цепким, как у хищника, уловившего в воздухе запах угрозы. Но Кейл этого не заметил. Он сам застыл на месте, невольно задержав дыхание.       Отец. Он выглядел по-настоящему счастливым. Не так, как в редкие моменты мрачного забытья в кабинете. А именно счастливым — светлым, раскрепощённым, живым.       Неприятное, глухое и горячее чувство шевельнулось где-то глубоко в груди, запустив когтистые щупальца прямо под рёбра. Оно было незнакомым, почти чужим. Кейл не стал вглядываться в него, пытаясь распознать. Он просто отвернулся, не желая быть незваным зрителем в этом уютном, замкнутом мирке, где для него места не было и никогда бы не появилось.       Кейл Хенитьюз ни за что и никому не признался бы, пусть даже в самой глубине души, что в эту секунду ему было мучительно, по-детски завидно.       Развернувшись, он сделал первый шаг прочь, затем второй — твёрже и быстрее. Он так и не заметил пары внимательных, карих глаз, которые любопытным взглядом проводили его удаляющуюся спину, пока он растворялся в зелени аллеи.

***

      Басен боялся.       Этот страх был везде — он скрывался в его пальцах, сжатых до боли в кулаки, в коротком, прерывистом дыхании, в спине, напряжённой до дрожи.       Он боялся неизвестности, что окутала его, словно густой, непроглядный туман, скрывая будущее за непроницаемой пеленой тревоги. Боялся этого огромного, чужеродного дома, ставшего теперь его новым пристанищем — слишком высокие потолки, слишком длинные коридоры, слишком много молчаливых, наблюдающих глаз.       Боялся встречи с тем, кто по бумагам теперь был его братом, который в реальности мог возненавидеть его с первого взгляда. Боялся всех этих людей — незнакомых, холодных, безупречных в своей отстранённости.       Но стоило новому отчиму, Деруту, посмотреть на него с той неожиданной, обезоруживающей теплотой, как ледяной комок страха в груди чуть подтаял. Взгляд мужчины был тёплым, почти отеческим, и он словно обещал без слов: Ты не один. Я здесь. Я помогу тебе.       И Басен, с отчаянной, детской надеждой, ухватился за эту мысль. Если этот важный, сильный человек примет его как сына, то, может быть, и всё остальное сложится. Может, и старший брат окажется таким же добрым. Может, им с матерью, наконец, дадут шанс на спокойную жизнь, на настоящую семью.       Но стоило ему увидеть того самого мальчика — Кейла, — как внутри всё оборвалось и снова сжалось в холодный, твёрдый ком.       Красноволосый юноша был невероятно красив, но эта красота была холодной, отстранённой, словно высеченной из самого гладкого мрамора. На его лице не было ни тени радости от встречи, ни искры гнева — лишь ровное, безразличное спокойствие.       Этот взгляд, глубокий, пронизывающий и абсолютно пустой, вызвал в Басене новый, куда более жгучий и неуютный страх. Он нервно переминался с ноги на ногу, пока Дерут — его новый отец, пытался подобрать слова, и каждое из них звучало натянуто и неловко.       "Почему он так волнуется?", — проносилось в голове у Басена. — "Разве они не семья? Разве не жили вместе всю жизнь?"       Он не мог этого понять, но чувствовал кожей: здесь скрыто что-то большее, какая-то глубокая трещина. Он был почти уверен, что Дерут — хороший человек, пусть и немного грустный. Но его сын.. Сын казался совершенно чужим. Чужим даже для собственного отца.       Тот юноша смотрел на них, словно они были частью интерьера — незначительной, проходной деталью. В его глазах не было ни капли тепла, только отполированная до блеска ледяная вежливость. А рядом с ним, как тень, стоял тот самый мрачный слуга — Рон. Его пронзительный, цепкий взгляд скользил по Басену и его матери, и в нём читалось едва скрытое, но острое, как лезвие, презрение.       Этот человек не одобрял их. Не одобрял лично его.       Но больше всего Басена поразило и смутило другое.       Мальчик, всего на пару лет старше его, уже вёл дела огромного поместья. Говорил о счетах, об отчётах, о работе. Разве он не должен сейчас, как все дети, сидеть за учебниками? Разве на такие хрупкие плечи можно взваливать такую ношу?       Этот дом был странным. Этот дом был глубоко, пронзительно чужим.       И когда красноволосый юноша наконец произнёс слова прощания, холодно и чётко назвав его «братом», Басен невольно вздрогнул. В этом слове была правильная форма, но не было ни искры, ни тепла, ни даже простого любопытства.       Он так надеялся на тёплую встречу. Он так мечтал о новом начале.       Но то, что он получил, не было началом. Это был ледяной, резкий порыв ветра, пробравшийся в дом сквозь тонкие щели и насквозь продувший его душу.

***

      День и вправду выдался по-настоящему чудесным. Солнце, не жаркое, а ласковое, заливало сад мягким золотом, оживляя краски клумб и наполняя воздух густыми, сладкими ароматами цветущего жасмина и роз. В уютной тени беседки, почти утопающей в зелени плюща, расположились трое. Басен, его мать и Дерут — тот, кого мальчик теперь с лёгкой робостью звал папой.       Они неспешно завтракали, беседуя о чём-то незначительном и приятном: о погоде, о книгах, о планах на день. Смех, тихий и счастливый, и негромкие, плавные разговоры наполняли пространство, создавая почти осязаемое ощущение уюта и безмятежности.       Мать Басена, Виолан, то и дело бросала на Дерута сдержанные, но тёплые, искренние улыбки. Казалось, ей было бесконечно приятно видеть их вместе — её сына и этого мужчину, — и это наполняло самого Басена тихой, чистой радостью. Он чувствовал себя в безопасности, окутанным этим новым, хрупким, но таким желанным комфортом. Ароматный чай, изысканные сладости, спокойные голоса — всё сливалось в один гармоничный момент, который хотелось растянуть до бесконечности.       Но в какой-то миг его взгляд, скользя по саду, зацепился за движение среди кустов роз, и застыл.       Это был Кейл — его старший сводный брат. Он стоял чуть поодаль, в полосе света и тени, и наблюдал. Неподвижно, как статуя. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах — тех глазах цвета тёмного вина — плескалось что-то сложное, глубинное. Какая-то смесь эмоций, которую Басен, при всём желании, не мог расшифровать.       За его спиной, как всегда, стоял тот самый слуга, Рон. И его взгляд, казалось, был ещё холоднее и настороженнее, чем утром, будто он охранял не просто господина, а саму границу этого уютного мирка от вторжения посторонних. Спустя несколько тягостных секунд они развернулись и бесшумно ушли, растворившись среди деревьев, но после них осталось ощущение — тяжёлое, липкое, как влажный туман.       Басен молча смотрел им вслед, и внутри, рядом с теплом, начало медленно, неотвратимо расти что-то неприятное. Оно цеплялось за сознание колючими лозами, пуская корни. Чувство было знакомым и горьким.       Вина.       Он чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что сидит здесь, смеётся, привлекает внимание и любовь Дерута. Виноватым за то, что, возможно, занимает место, которое никогда ему не принадлежало, но которое так отчаянно нужно было кому-то другому. Он отнимал у Кейла что-то важное — отца, дом, чувство принадлежности. И это знание жгло изнутри.       Мальчик незаметно ссутулился, его губы плотно сжались. Ему отчаянно захотелось подбежать к Кейлу, поговорить, объяснить. Сказать, что он не хотел ничего отнимать, что он хотел бы стать другом, а не соперником. Что он тоже боится и чувствует себя чужим.       Но мысли эти, такие хрупкие и искренние, вскоре улетучились, растворившись в новом смехе Дерута, в тёплом прикосновении матери к его руке. Он встряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху, заставил себя улыбнуться в ответ и снова включился в разговор.       В конце концов, этот момент, здесь и сейчас, был наполнен таким теплом и светом, которого ему так не хватало раньше. И Басен, ребёнок, изголодавшийся по спокойствию и любви, просто не смог устоять перед его соблазном. Он не хотел упускать это. Не сейчас.

***

      Кейл устало прикрыл глаза и с тихим, почти неслышным вздохом отложил книгу в сторону. Буквы на странице давно слились в нечитаемые узоры — сконцентрироваться не удавалось. Мысли, непослушные и тяжёлые, то и дело ускользали, унося его далеко от сюжета и вглубь самого себя.       В последнее время он всё чаще ловил на себе скрытые, но пристальные взгляды младшего брата. Басен изо всех сил старался оставаться незамеченным, прячась за колоннами или замирая в дверных проёмах, но его попытки маскировки оставляли желать лучшего. Само по себе это наблюдение не мешало Кейлу, но начинало понемногу раздражать — как тиканье часов в слишком тихой комнате.       Но дело было не только в назойливом внимании. Кейл давно, с того самого дня, когда оказался в этом теле, собирался проверить кое-что. Насколько хорошо он сумеет использовать навыки, отточенные в прошлой жизни? Была ли это лишь память, знание, запертое в глубинах сознания? Или же это новое, молодое тело способно откликнуться на инстинкты, вбитые годами боли и борьбы?       Испытывать это в реальном бою, конечно, не хотелось. Но даже элементарное владение ножом, чувство баланса, реакция — всё это стоило проверить в безопасной обстановке.       Ещё раз скользнув взглядом к тёмному углу коридора, за которым угадывалось присутствие Басена, он тяжело выдохнул. Кейл отложил книгу, неспешно поднялся с кресла. Тёмная тень Рона тут же отделилась от стены и беззвучно скользнула за ним, а привычная, едва уловимая ухмылка на лице дворецкого лишь подчёркивала его скрытый, почти хищный интерес к происходящему.       — Ты долго собираешься там торчать? — спросил Кейл, останавливаясь прямо перед укрытием младшего брата. Его голос прозвучал ровно, без раздражения, но и без тепла.       Басен вздрогнул, точно загнанный заяц, и поспешно отвёл взгляд, уставившись куда-то в пол.       — Б-брат, я просто.. — начал он, но тут же осёкся, лихорадочно подбирая слова. Он не ожидал, что его заметят так быстро и так прямо.       Кейл вскинул одну бровь, скрестил руки на груди и произнёс бесцветным, почти равнодушным тоном:       — Басен, ты — не чужой в этом доме. Ты часть семьи Хенитьюз, и тебе следует быть уверенным в себе, держаться с гордостью. — Он механически заправил за ухо выбившуюся прядь огненных волос и добавил, глядя куда-то поверх головы мальчика: — Не обращай внимания на идиотов, неспособных видеть дальше собственного носа.       — Д-да, брат.. — пробормотал Басен, всё ещё избегая встречаться с ним взглядом. Его голос прозвучал тихо и смущённо.       Не проронив больше ни слова, Кейл плавно развернулся и направился прочь по коридору. Следом за ним, словно вторая кожа, неотступно последовал Рон, его тень сливалась с тенью господина.       Освободившись от назойливого «хвоста», Кейл даже не подозревал, какие мысли, подобно встревоженному рою, начали кружиться в голове его младшего брата.

***

      Так прошло ещё два года. Время текло медленно и быстро одновременно, оседая тонким слоем пыли на книгах в библиотеке и меняя узор теней в саду.       Приближался день дебюта Кейла — событие, которого он всей душой предпочёл бы избежать. Одни только мысли о нём навевали смертельную, костную усталость. Эти бесконечные, стесняющие движения торжественные наряды, пышные слои ткани, душащие рюши, холодный блеск обязательных драгоценностей.. А затем — представление перед кучей высокопоставленных особ, церемониальный поклон Королю, взгляды, полные оценки и скрытых расчётов. От одного этого представления у него начинала ныть голова.       Дольше самого необходимого минимума он там оставаться не собирался.       За прошедший год в семье Хенитьюз произошло, как все говорили, радостное событие — у Дерута и Виолан родилась дочь. Новость была встречена в поместье с громким, почти благоговейным ликованием. В честь этого события Рон почтительно попросил небольшой отпуск, заявив с невозмутимым лицом, что собирается «поохотиться на кроликов».       Кейл прекрасно понимал, что за этими словами скрывалось. Старый воин просто хотел немного размяться, выпустить пар, дать выход той ярости, что копилась в нём годами, наблюдая за происходящим в доме.       Пока Рон отсутствовал, его обязанности с привычной молчаливой эффективностью взял на себя Бикрос. Он превратился в неутомимую тень, одновременно исполняя роль и дворецкого Кейла, и шеф-повара для всей семьи (или чаще только Кейл), и безмолвного стража у дверей.       Когда встал вопрос о том, как назвать новорождённую, во время одного из редких общих обедов, Кейл, не отрываясь от тарелки, лениво бросил в пространство: «Лилибет». Он сказал это без особой надежды, просто чтобы прекратить бессмысленный, по его мнению, спор и тоже подкинуть какую нибудь идею.       К его немому удивлению, все — Дерут, Виолан — мгновенно с радостью согласились, будто ждали именно этого слова. Имя было принято как нечто само собой разумеющееся.       На этом его участие в семейных делах было, по мнению самого Кейла, исчерпано. С чистой совестью, а точнее, с полным безразличием, он удалился в самый дальний, пыльный угол поместья, подальше от детского плача, радостных возгласов и новой, кипящей вокруг малышки суеты.       Ведь, по его собственному, скромному и непоколебимому мнению, в этой нарождающейся, шумной семье для него попросту не было места.

***

      По странному и, несомненно, злому стечению обстоятельств именно сегодня Кейлу предстояло пережить весьма сомнительное испытание — снятие мерок для нового церемониального костюма. Этим священнодействием лично руководила Виолан, а сам процесс напоминал скорее подготовку к ритуальному жертвоприношению, чем простую примерку.       Юношу крутили, вертели и поворачивали во все стороны, словно фарфоровую куклу в руках у не в меру усердного ребёнка. Вокруг него суетились помощники, а дизайнер — человек по имени Луи Делакруа — с маниакальным рвением записывал бесконечные цифры в блокнот устрашающих размеров.       Его пальцы, тонкие и цепкие, то и дело норовили прикоснуться к Кейлу не только портновским сантиметром, но и просто так, будто проверяя фактуру «материала». За каждый такой жест он получал из-под опущенных ресниц Кейла ледяные, отточенные до бритвенной остроты взгляды, полные немого, но абсолютного презрения.       — У вас есть особые пожелания касательно наряда? — осведомился Делакруа наконец. Его голос звучал пронзительно, а во взгляде, скользящем по Кейлу, вспыхивало нечто на грани восторга и помешательства.       — Чёрный и тёмно-красные цвета. Минимум вычурности и украшений. Остальное оставляю на ваше усмотрение, — спокойно, ровным, как лезвие, голосом ответил Кейл, мысленно умоляя все высшие силы поскорее прекратить эту унизительную пытку.       Дизайнер замер, будто поражённый молнией. Его брови взлетели к линии волос. Аристократы его уровня всегда требовали нарядов, сияющих, словно ходячие витрины ювелирных магазинов, утопающих в кружевах, драгоценностях и претенциозных деталях. Но этот юноша.. Этот юноша был иным. Его запрос был не в украшении, а в подчёркивании.       Глаза Луи Делакруа загорелись почти религиозным, фанатичным восторгом. О да, несомненно, высшие силы послали ему столь чудесную, столь идеальную музу!       — Молодой мастер Кейл, я приложу все силы, всю душу, чтобы ваш наряд был безупречен! — выдохнул он с неподдельным, дрожащим от волнения воодушевлением.       После чего поспешно, с грацией взволнованной птицы, начал складывать свои инструменты и записи. Низко, с театральным поклоном, он выскользнул за дверь, оставив после себя лёгкий шлейф дорогого мыла, пудры и неистового энтузиазма.       Кейл ещё пару мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, а затем тяжело, с чувством глубокого облегчения, вздохнул. Всё его существо задавало один единственный, риторический вопрос: «Ну за что мне всё это?»       Не утруждая себя церемониями, он не стал даже разуваться. Просто забрался на кровать, скинул туфли, и зарылся с головой в прохладное одеяло. Организм требовал немедленного и полного отключения.       С самого утра его таскали по особняку, заставляя постигать ненавистные тонкости бальных танцев под присмотром строгого преподавателя, а затем, без передышки, отправили прямиком в лапы Луи Делакруа, легендарного дизайнера, к которому, как он смутно слышал, мечтали попасть все сливки общества.       Впрочем, юного аристократа слава мастера волновала примерно так же, как погода на далёкой планете. Единственное, о чём он сейчас истово мечтал — это о глубоком сне.       — Молодой господин, скоро подадут ужин, — раздался в полумраке комнаты ровный голос Рона. Дворецкий появился бесшумно, как призрак, и его неизменная, чуть хищная улыбка мерцала в сумерках.       — Передай, что меня не будет. Я неважно себя чувствую, — промямлил Кейл прямо в подушку, ещё глубже заворачиваясь в одеяльный кокон, давая понять, что разговор окончен.       — Как прикажете, — дворецкий слегка, почти незаметно склонил голову и так же бесшумно, как и появился, растворился за дверью.       Кейл облегчённо выдохнул, наконец-то ощутив вокруг себя желанную, ничем не нарушаемую тишину. Больше его никто не побеспокоит. Ещё раз вздохнув — на этот раз уже почти счастливо, — он закрыл глаза. И мгновенно, как камень в воду, провалился в долгожданную, тёмную пучину сна.

***

      "Блять.."       Первая, кристально ясная и невероятно красноречивая мысль, пронесшаяся в голове Кейла после слишком раннего, насильственного пробуждения.       Часом ранее его поднял с постели Рон, держа в руках предательски знакомый стакан до одури кислого лимонада. В первое, сонное мгновение юноша всерьёз подумывал плеснуть содержимое прямо в это ухмыляющееся, слишком довольное лицо дворецкого. Но, подавив спонтанный порыв силой воли, он просто залпом осушил напиток. И тут же не смог сдержать гримасу.       Отвратительно. Как и всегда. Казалось, с каждым разом, когда думал, что начинает привыкать, эта кислятина становилась только противнее.       Теперь он стоял перед высоким зеркалом в своей гардеробной, позволяя служанкам и самому Рону облачать себя в наряд, доставленный всего пару дней назад. Луи Делакруа, что и говорить, постарался на славу. Костюм был безупречен в своей категории.       В нём не было и тени вульгарной помпезности, но каждая деталь, каждый шов кричали о безупречном вкусе и почти пугающей дороговизне. Строгий, выдержанный до аскетизма стиль подчёркивал его осанку и худощавый, но крепкий силуэт, намекая на изысканную роскошь, но без малейшего перегиба в сторону театральности.       Глубоко-чёрный корсет, матовый, словно впитывающий весь окружающий свет, с тончайшими, почти незаметными косточками, педантично выстраивал линию талии и груди. Высокий, плотно облегающий корпус, украшенный изящнейшей вышивкой чёрным же шёлком, создавал утончённую, едва различимую текстуру, видимую лишь при ближайшем, пристальном рассмотрении. Лацканы были заменены строгой, аккуратной шнуровкой на спине — намёк на классические фраки, но лишённый всякого пафоса.       Под корсетом лежала тонкая рубашка из белоснежного, нежного батиста, облегающая фигуру. Её длинные манжеты были застёгнуты на небольшие, изысканные запонки, в которых, подобно застывшим каплям крови, переливались тёмно-красные гранаты. Высокий, жёсткий воротник придавал всему образу ещё больше сдержанной элегантности, смягчая резкость силуэта.       Брюки, идеально сидящие на высокой талии, были сшиты из дорогого, мягкого бархата, подчёркивая линии ног с безупречной точностью портного-виртуоза. На талии поблёскивал простой, но безумно дорогой пояс с единственным глубоким тёмно-красным рубином, вправленным в чёрное золото. Лакированные туфли отливали мягким, глубоким глянцем.       Завершал образ длинный плащ, крепившийся на одно плечо, из тяжёлой чёрной ткани с подкладкой из струящегося тёмно-красного шёлка. На руки легли идеально подогнанные чёрные кожаные перчатки без единой складки.       Кейл молча смотрел в зеркало, в собственное отражение. В этом облике было что-то мрачное, благородное, почти зловеще торжественное. Он казался не столько юношей на пороге взрослой жизни, сколько молодым властителем, готовящимся к выходу на тёмную, церемониальную сцену, где каждое движение будет иметь вес.

***

      Что ж, в этом наряде он и вправду выглядел потрясающе. Настолько, что кто-то из чрезмерно рьяных слуг даже осмелился осторожно предложить «лёгкий макияж для сияния кожи». Однако Кейл, не теряя своего ледяного хладнокровия, выразил своё мнение на этот счёт предельно ясно и недвусмысленно, отправив энтузиастов мысленно ровно туда, откуда они пришли.       Он заявил, голосом, не терпящим возражений, что не потерпит ничего постороннего на своём лице. И, к всеобщему облегчению, никто не рискнул настаивать. Вскоре натянуто-невозмутимого, но всем видом излучающего глубокую неприязнь к происходящему Кейла вывели к парадному подъезду, где уже ждала шикарная, запряжённая четвёркой вороных карета.       Дерут, как истинный глава семейства и джентльмен, с показной, но искренней нежностью поцеловал тыльную сторону ладони Виолан, мягко потрепал Басена по тёмным волосам и с особой, почти боязливой нежностью коснулся губами лба маленькой Лили, мирно посапывавшей на руках у няни. Девочка, разбуженная прикосновением, залилась счастливым, булькающим смехом, её лицо светилось чистой, беззаботной радостью.       Кейл же, стоя в двух шагах позади отца, сохранял выражение лица, достойное мраморного бюста — абсолютное, отточенное безразличие. Но внутри всё его существо с медленной, методичной ненавистью проклинало этот день, этот час, эту необходимость. За его спиной, словно вторая, более тёмная тень, неподвижно замер Рон, а Бикрос, который всего мгновение назад был рядом, уже поспешил присоединиться к остальным слугам, суетящимся вокруг багажа и проверяющим упряжь.       И тут случилось нечто неожиданное. Кейл почувствовал лёгкое, почти робкое прикосновение к своему рукаву, а затем — неловкое, но тёплое объятие. Это был Басен. Мальчик подошёл к нему, чуть замявшись, и вдруг, как будто решившись на отчаянный шаг, обнял его за талию, уткнувшись лицом в бархат плаща.       Этот жест застал Кейла совершенно врасплох, заставив на миг замереть. Но врождённая, вымуштрованная годами вежливость сработала быстрее мысли. Он неохотно, механически поднял руку и слегка похлопал мальчика по спине, не желая его смущать откровенным отторжением. Басен тут же отпрянул, будто обжёгшись, но на его лице расцвела широкая, сияющая улыбка, словно он только что одержал маленькую, но важную личную победу.       Семья хором пожелала удачи в пути, и, наконец, после последних церемониальных взглядов, отец с сыном заняли свои места в глубине роскошной кареты, на тёмно-синей дверце которой холодно сверкал золотом фамильный герб — золотая черепаха.       Дверца захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком. Колёса мягко заскрипели по утрамбованному гравию, огромный экипаж плавно тронулся с места. День, который Кейл всем сердцем хотел бы вычеркнуть из календаря, ненавистный день его дебюта, наконец-то начался, увозя его прочь от дома в водоворот придворной суеты.

***

             Круг телепортации вспыхнул ослепительной синевой, и едва ли через миг они оказались на отполированном мраморном пороге королевского дворца. Уже с первого шага Кейл ощутил острое, почти физическое желание развернуться и уйти — немедленно и без оглядки.       Перед тем как они перешагнули в сияющий зал, распорядитель, облачённый в безупречный, как склеп, чёрный фрак, громко и чётко возвестил:       — Его Светлость, Граф Дерут Хенитьюз, и его сын, Господин Кейл Хенитьюз!       Как только они пересекли порог, десятки взглядов — любопытных, оценивающих, осуждающих — разом устремились на новоприбывших. Кейл боковым зрением заметил, как знатные дамы, сами поглощённые экстравагантностью собственных нарядов, украдкой, но пристально изучали его фигуру. Похожие, расчётливые взгляды метались между отцами, сопровождавшими дочерей на выданье, — все они отлично знали, как щедро граф Хенитьюз расточает своё состояние.       С абсолютно бесстрастным, ледяным выражением лица Кейл прошёл рядом с отцом, игнорируя шепотки и насмешливые ухмылки, намереваясь просто с достоинством пережить эту обязательную процедуру представления.       Закончив с бесконечными поклонами и формальностями, он, не выказывая ни малейшего интереса к светской болтовне, скользнул к краю зала, где стоял стол с угощениями. Едва он успел насладиться первым, изысканным укусом ванильного эклера, как к нему приблизились Эрик и Амиру, идя под руку.       — Кейл, как ты вырос. Я рад видеть твой дебют сегодня, — первым заговорил Эрик. Его лицо было озарено искренней улыбкой, но в глазах, знал Кейл, таилась нескрываемая забота.       — Здравствуй, хённым, леди Амиру, — сдержанно, но с безупречным уважением поклонился Кейл.       — Видимо, ты не планируешь задерживаться здесь надолго, — с лёгкой, чуть разочарованной ноткой в голосе произнёс Эрик, глядя на его закрытое лицо. Кейл лишь невольно хмыкнул в ответ, беря со стола очередное пирожное, будто не замечая скрытых намёков.       Не успели они обменяться ещё парой слов, как голос распорядителя вновь прогремел под сводами, на этот раз возвещая о прибытии королевской семьи.       Мгновенно гул голосов стих, перейдя в почтительное бормотание, а все взгляды устремились к парадному входу. В первых рядах шёл король — Зед Кроссман, величественный и излучающий непоколебимую уверенность. За ним следовали наследный принц Альберу и два младших принца, их лица были безупречными масками, скрывавшими целые миры придворных интриг.       Аристократы в зале почтительно склонили головы, дамы в пышных платьях сделали глубокие, отточенные реверансы. Кейл, внешне бесстрастный, последовал за отцом к монарху. Остановившись в нескольких шагах, Дерут Хенитьюз склонился в низком, почтительном поклоне.       — Ваше Величество, позвольте представить моего сына, Господина Кейла Хенитьюза, который сегодня впервые имеет честь предстать перед сияющим солнцем нашего королевства, — произнёс граф. Кейл, следуя его примеру, сделал безупречный поклон, опустив ресницы, чтобы скрыть вспыхнувшую в глубине досаду. Театр начинался.       Король, не спеша, окинул молодого Хенитьюза оценивающим взглядом. Его глаза, проницательные и опытные, медленно скользили по фигуре юноши, отмечая безупречный покрой костюма и абсолютную выдержку. На лице Зеда появилась одобрительная, чуть заинтересованная улыбка.       — Какие намерения движут вами, Господин Хенитьюз? — произнёс Зед, и его голос, полный власти, мягко раскатился под сводами.       Кейл поднял взгляд, встречая взор монарха. Его собственный голос прозвучал ровно, почтительно, с оттенком подобострастия, которое требовалось в такой момент:       — Ваше Величество, служение короне и отечеству — высшая честь для любого дворянина. Под вашим мудрым правлением, сияющим подобно солнцу над землями нашего королевства, я стремлюсь прилежно изучать государственные дела, дабы однажды внести свой, пусть и скромный, вклад в процветание державы, — он произнёс это с безупречной манерой, внутренне уже представляя, как вскоре с облегчением сбросит бремя наследника на плечи Басена.       Зед Кроссман, однако, не спешил отпускать его. Его проницательный взгляд ещё на несколько тягостных мгновений задержался на лице Кейла, будто пытаясь прочитать между строк лести что-то более существенное. Лишь затем он медленно кивнул и, с лёгким поворотом головы, дал понять, что аудиенция окончена, переведя своё внимание на следующего придворного.

***

      Наконец выбравшись из душного, переполненного светской болтовней зала, Кейл глубоко вдохнул ночной воздух, наполняя лёгкие прохладой и запахом мокрой земли. Он бесцельно направился в сторону дворцового сада, надеясь найти хоть минуту тишины и покоя.       Однако довольно скоро понял, что безнадёжно потерялся среди переплетения одинаковых, луною выбеленных тропинок. Впрочем, это его не слишком обеспокоило — он просто решил идти вперёд, куда глядят глаза, пока дорога сама не приведёт его хоть куда-нибудь.       Очередной поворот за высоким стриженым кустарником заставил его насторожиться. В царящей тишине послышалось прерывистое, сбивчивое и откровенно болезненное дыхание. Кейл внутренне поморщился. Он всей душой не хотел совать нос в чужие, явно опасные дела, но что-то — назови это любопытством или дурным предчувствием — заставило его заглянуть за угол.       И он замер.       Под раскидистым, призрачным в лунном свете деревом лежал, скрючившись, юноша, явно старше его. Тёмная кожа, чётко вырисовавшиеся заострённые уши.. и светлый, ненавистно знакомый мундир.              Чёртов наследный принц!       Кейл тяжело, почти со стоном вздохнул, с трудом подавляя мгновенное, животное желание развернуться и уйти, сделав вид, что абсолютно ничего не видел и не слышал. Он не искал ни славы, ни проблем, но.. позволить Альберу Кроссману тихо сдохнуть здесь, посреди королевского же сада, тоже было выше его сил. И не из сентиментальности.       Этот человек должен был стать королём, чёрт возьми! Не то чтобы Кейл испытывал к нему какую-то личную симпатию, но Альберу был, по крайней мере, разумным, расчётливым претендентом на трон. Да, лицемер до мозга костей, но именно такой, холодный и прагматичный, который умел держать страну на своих плечах и хоть как-то заботился о её стабильности. А без более-менее адекватного правителя не будет и той самой спокойной, затворнической жизни, о которой Кейл так мечтал.       С этими мрачными мыслями он подошёл к лежащему эльфу и осторожно, двумя пальцами, коснулся его шеи. Под кожей бился слабый, едва уловимый, но всё же устойчивый пульс. Альберу мелко, лихорадочно дрожал. Кейл нахмурился и положил ладонь ему на лоб.       — Твою ж мать.. — он недовольно, почти беззвучно цокнул языком. Лоб был обжигающе горячим, будто раскалённый камень.       Не теряя времени на раздумья, Кейл принялся осторожно обыскивать одежду принца.       "Что ж, прошу прощения за вольность, Ваше Высочество", — мысленно, с едкой иронией извинился он, проверяя внутренние карманы мундира, прилегавшие прямо к горячей коже.       Его пальцы наткнулись на небольшую, холодную склянку в потайном кармане у пояса. Вытащив её, Кейл сразу узнал содержимое по специфическому, леденящему даже сквозь стекло ощущению — мёртвая мана.       "Да уж, теперь понятно, почему он не успел до неё добраться".       Осторожно, но твёрдо приоткрыв сжатые губы Альберу, он влил внутрь тёмную, вязкую жидкость, наблюдая, как она исчезает в его горле. Эльф беззвучно сглотнул.       Проклиная на чём свет стоит судьбу, которая с завидным постоянством впутывала его в чужие проблемы, Кейл с лёгким движением руки поднял вокруг них защитный барьер. В нём самом не было ни капли маны — пустота, тихая и безэхоная. Но зато его природа Огненной Лисы давала ему иное: способность ткать иллюзии, плести из воздуха тончайшие фантазмы, способные обмануть глаз и ум.              Правда, поскольку он никогда не тренировал этот дар всерьёз — зачем, если можно было обойтись хитростью и холодным расчётом? — его иллюзии получались не самого высокого качества. Они могли слегка дрожать на краях и терять чёткость при ярком свете.       Если он действительно хочет обеспечить себе ту самую, желанную жизнь в тени — тихую, безмятежную, где о нём все забудут, — то одной лишь бюрократической волокиты и финансовых махинаций будет мало. Рано или поздно ему придётся сталкиваться с людьми. С любопытными, с опасными, с теми, кто захочет заглянуть за завесу равнодушия, которую он так тщательно выстраивает.       Он посмотрел на бледное лицо Альберу, на свою ладонь, лежавшую на его горячем лбу. Да, этот навык стоит улучшить ради того, чтобы никто и никогда не потревожил его уединение.       Невидимость и абсолютная звукоизоляция — этого должно было хватить, чтобы избежать нежелательных свидетелей. Затем он опустился на холодную землю под деревом, устроился поудобнее спиной к стволу и, тяжко вздохнув, переложил бесчувственную голову принца себе на колени.       Похоже, этот и без того паршивый вечер затянется ещё очень надолго.