Follow you

За окном запели птицы. Глупо, беззаботно, как будто ничего не случилось. Наруто посмотрел на часы. Скоро уже нужно выходить, иначе он опоздает. — Саске, — сказал он тихо. Тот медленно перевёл взгляд на него. Глаза не мёртвые, но очень, очень уставшие. — Я могу остаться, — сказал Наруто. — Позвоню Шикамару, он прикроет. Скажу, что заболел. Никто не спросит. Саске смотрел на него долго. Секунд десять. — Не надо, — сказал он наконец.  — Почему? — Потому что нельзя. — Можно. — Нельзя. — Саске помотал головой. Чуть-чуть, едва заметно. — Ты не можешь... не должен рушить свою жизнь. Из-за меня. — Саске... — Я не смогу с этим жить, — перебил он. Голос дрогнул. — Если ты начнёшь пропускать пары, сидеть здесь, отказываться от всего... я не смогу с этим справиться. Я лишь буду чувствовать вину.  Наруто открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что он понял. Саске не отталкивал его. Саске боялся, что Наруто станет жить его болью. Что утонет вместе с ним. Что это разрушит то единственное, что у него осталось — возможность просто быть рядом, не чувствуя себя бременем, которое нужно тащить. — Ладно, — сказал Наруто. — Я пойду. Но... — Я тоже, — сказал Саске. Наруто замер. — Что? — Я тоже пойду. — Саске смотрел в окно, на голубое небо. — На пары. — Зачем? Саске помолчал. Слова давались с трудом. Не потому что он не знал, что сказать — потому что говорить правду всегда тяжело. — В тишине оставаться хуже, — сказал он тихо. — Когда я один — мысли съедают. Каждая минута становится вечностью.  Он замолчал. Сглотнул. — А там... — Саске кивнул в сторону университета. — Там можно притворяться. Сесть, смотреть на доску, делать вид, что слушаешь. Люди будут смотреть, но не подойдут. Не спросят. Не увидят. Это... привычно. — Притворяться? — Да. — Саске усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Я это делаю годами. Надеваю маску и иду. Никто не замечает. Потому что никто не смотрит достаточно долго. Наруто смотрел на него. На это лицо — измученное, серое, с тенями под глазами такими глубокими, что казалось, их можно потрогать. Как тут притворяться, когда всё на лице написано? — подумал он. — Как они не увидят? Но он понял. Люди видят то, что хотят видеть. Они не вглядываются. Они скользят взглядом и идут дальше. А Саске — просто часть фона. Ещё один студент в чёрном. Никто не присмотрится, а если и присмотрятся, то никто не подойдёт проверить. — Там ты будешь рядом, — добавил Саске тихо. — Это... это держит. Я не буду один.  Наруто смотрел на него. На этого человека, который только что признался, что идёт в универ не учиться, а выживать. Что ему нужно притворство, потому что правда убивает. Что ему нужно, чтобы Наруто был рядом — даже если они просто существуют в одном пространстве. Саске не может быть один. Не теперь. Не после этой ночи. Потому что когда ты узнал, что боль можно разделить — оставаться в одиночестве становится невозможно. — Ладно, — сказал Наруто. — Тогда идём вместе. Саске кивнул. Чуть-чуть. Почти незаметно. Они поднялись медленно — Наруто помог Саске встать, хотя тот не просил. Просто протянул руку, и Саске взял её. На секунду. На одно короткое мгновение их пальцы соприкоснулись, и Наруто почувствовал, какие они холодные. В прихожей Наруто натянул свою оранжевую толстовку. Саске надел пальто, застегнул пуговицы. Движения медленные, но ровные. Слишком ровные. У двери Наруто остановился. — Саске. — М? — Если станет совсем плохо — скажи. Мы уйдём. Просто встанем и уйдём. Прямо с пары. Прямо посреди лекции. Наплевать на всех. Саске посмотрел на него. Долго. Очень долго. — Хорошо, — сказал он. Они вышли. Утро встретило их неожиданно ярким солнцем. После вчерашнего дождя небо расчистилось, и первые лучи били прямо в глаза, заставляли щуриться, отражались в лужах золотыми бликами. Воздух был свежий, прозрачный, пахло мокрым асфальтом и весной. Наруто поймал такси за пять минут — чудо, что в этот час нашлась свободная машина. В машине они сели на заднее сиденье. Саске у окна, Наруто рядом. Водитель что-то говорил про пробки, про погоду, про то, что в этом городе вечно не разъехаться — они не слушали. Наруто достал телефон, наушники. Протянул один Саске. — Будешь? Саске посмотрел на наушник. Потом на Наруто. Кивнул. Они воткнули по одному. Наруто покопался в плейлисте — недолго, он уже знал, что включит. Three Days Grace — Never Too Late Первые аккорды поплыли в наушниках. Тяжёлые, но не давящие. Такие, которые не бьют, а обнимают. This world will never be what I expected Этот мир никогда не будет таким, как я ожидал Саске закрыл глаза. Прислонился головой к стеклу. Солнце светило прямо в лицо, но он не отворачивался. And if I don't belong, who would have guessed it И если я здесь чужой (кто бы мог подумать?)  I will not leave alone, everything that I own Я не оставлю всё то, что мне принадлежит Наруто смотрел на него. На его отражение в стекле — размытое, почти нереальное. На то, как солнечные блики играют на бледной коже. На то, как он слушает. Как дышит в такт музыке. Наруто перевёл взгляд на экран телефона, где светился перевод. Строчки, которые он уже знал почти наизусть. Которые выбирал специально — для этого момента, для этой машины, для этого человека рядом. To make you feel like it's not too late  Всё для того, чтобы заставить тебя почувствовать — ещё не слишком поздно  Саске не открывал глаз. Но пальцы, лежащие на колене, чуть заметно дрогнули. It's never too late Никогда не поздно За окном проплывал город, залитый солнцем. Люди спешили по делам, кто-то улыбался, кто-то говорил по телефону, дети бежали в школу. Мир жил своей обычной жизнью, яркой и тёплой. Мысль, банальная, как день: неважно, что у тебя в душе, мир никогда не останавливается, всегда продолжает своё движение. Пространство и время не подчиняются колебаниям души. Но, может, в этом есть и некоторое утешение? Интересно, что сказал бы сказал Саске на это?  Музыка продолжала играть. Приближались строчки:  Even if I say it'll be alright Даже если я скажу, что всё будет хорошо, Still I hear you say you want to end your life Всё равно я слышу — ты говоришь, что хочешь закончить с жизнью  Наруто сглотнул. Эти строчки всегда били больно — но сейчас особенно. Потому что он знал. Знал, что это не просто слова. Что это было. Этой ночью. Now and again we try Снова и снова мы пытаемся To just stay alive Просто оставаться живыми  Саске открыл глаза. Посмотрел в окно, на залитый солнцем город. Потом — медленно, очень медленно — повернул голову и встретился взглядом с Наруто. Никто не сказал ни слова. Maybe we'll turn it around Может быть, мы всё изменим, 'Cause it's not too late Потому что ещё не поздно, It's never too late Никогда не поздно... Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Саске чуть заметно кивнул. Один раз. Почти незаметно. Наруто выдохнул. Песня ещё играла, когда такси остановилось у университета. Солнце светило так ярко, что на секунду пришлось зажмуриться. — Идём, — сказал Наруто. Саске кивнул. Они вышли из машины и пошли в сторону входа. Вместе. Под ярким утренним солнцем. В коридоре было людно, как всегда. Первокурсники толпились у расписания, кто-то громко смеялся, кто-то спешил с чашкой кофе. Обычный день. Обычная жизнь. Саске шёл рядом с Наруто, смотрел прямо перед собой. Лицо — та самая маска, которую он носил годами. Никто не знал, что за ней. Никто не видел теней под глазами — или видел, но не придавал значения. Ну не спал человек, с кем не бывает. Наруто шёл чуть впереди, будто прокладывал дорогу. Не специально — просто так получалось. Перед аудиторией их перехватил Шикамару. Он стоял у стены в своей обычной ленивой позе — прислонившись спиной, с книгой в руках. На этот раз — Ницше, «По ту сторону добра и зла». Увидел Наруто, перевёл взгляд на Саске, задержался на секунду дольше обычного. Потом снова на Наруто. Кивнул. В сторону. Один короткий жест: отойдём. Наруто отошёл на пару шагов. Саске остался у входа, смотрел в стену. — Ну? — спросил Шикамару тихо. Без любопытства. Просто констатация факта. Наруто посмотрел на него. Потом на Саске. Потом снова на Шикамару. И показал большой палец вверх. Жест вышел почти дурацким. Слишком простым для всего, что произошло. Слишком обычным. Как будто он выиграл в видеоигре или сдал экзамен. Шикамару посмотрел на этот палец. Потом в глаза Наруто. Помолчал секунду. — Понял, — сказал он. И не спросил ничего. Просто развернулся и пошёл в аудиторию, зевая. Наруто выдохнул. Вернулся к Саске. — Идём? — Идём. Они вошли вместе. Сели на свои места. Саске — у окна, Наруто — рядом. Тобирама обвёл взглядом аудиторию. На Саске взгляд задержался на секунду дольше — или показалось. В любом случае, он ничего не сказал. Просто взял мел и написал на доске: 「限界について」 О границах. Аудитория затихла. — Сегодня я хочу поговорить о том, где заканчивается человек, — сказал Тобирама. — Не в смысле смерти. В смысле — где проходит черта, за которой он перестаёт быть собой. Он помолчал, давая словам осесть. — У каждого есть эта черта. Вопрос не в том, можно ли её отодвинуть. Вопрос в том, что ты делаешь, когда понимаешь, что она рядом. Наруто покосился на Саске. Тот сидел неподвижно, смотрел на доску. Лицо спокойное — маска, за которой могло быть что угодно. — Ницше писал: «Что не убивает, делает меня сильнее», — продолжил Тобирама. — Красиво. Но я хочу спросить вас: а если не убивает, но делает слабее? Если ты выжил, но сломан — это считается победой? В аудитории стало тихо. Кто-то заёрзал на стуле. — И ещё, — Тобирама обвёл взгляд ряд за рядом. — Эпиктет говорил: «Не в нашей власти то, что с нами происходит, но в нашей власти — как мы к этому относимся». Вопрос: можно ли относиться к боли так, чтобы она перестала быть болью? Или это просто самообман? Сакура подняла руку. — Можно, — сказала она. — Если найти в боли смысл. Если она чему-то учит. — Чему учит боль? — Тобирама прищурился. Сакура замялась. — Ну... ценить то, что есть. Не принимать хорошее как должное. — Хорошо. — Тобирама кивнул. — Ещё? Киба с четвёртого ряда подал голос: — А может, никакого смысла нет. Просто боль — это часть жизни. Как дождь или солнце. Надо просто пережить. — Пережить, — повторил Тобирама. — А если не получается? Если она не переживается, а остаётся? Киба пожал плечами. Тобирама перевёл взгляд на первый ряд. — Учиха? Саске медленно поднял голову. В аудитории стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном чирикают птицы. — Можно притворяться, — сказал Саске. Голос ровный, без эмоций. — Можно надеть маску и ходить в ней годами. Делать вид, что не больно. Что всё нормально. Что ты — такой же, как все. — И? — И это работает. — Саске говорил медленно, будто вытаскивал слова из себя. — Какое-то время. Пока маска не прирастает к лицу. И ты уже не знаешь, где ты, а где она. Тобирама смотрел на него долго. — А вы знаете, Учиха? Саске не ответил. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я ещё не упал. Наруто, сидящий рядом, почувствовал, как внутри всё сжалось. «Ещё не упал». Он знал, чего это стоило. Знать, что ты на грани, но всё ещё держишься. Тобирама кивнул. — Тогда вы пока держитесь, — сказал он. — Это уже что-то. Он вернулся к доске. — Ницше писал: «Бойся не страдания, а бессмысленности страдания», — сказал Тобирама. — Если страдание имеет смысл — его можно вынести. Если нет — оно разрушает. Вопрос: откуда берётся смысл? Он обвёл взглядом аудиторию. Тишина. Кто-то смотрел в потолок, кто-то в тетрадь, кто-то в телефон. — Удзумаки? Наруто дёрнулся, будто его толкнули. — А? — Он поднял голову. — Ну... я думаю, что смысл можно найти. Или создать. Но иногда... иногда его даёт кто-то другой. Просто тем, что рядом. Он сказал это и замер. Не сразу понял, что сказал. А когда понял — покраснел. — Ну, типа... — он замялся, почесал затылок, — если ты один, то боль бесконечная. А если есть кто-то, с кем можно разделить — она становится... меньше. Не уходит, но... носимой. Так что, наверное, смысл не внутри, а между. Тобирама смотрел на него долго. Потом усмехнулся. — Неплохо, Удзумаки. Не по учебнику, но неплохо. Наруто выдохнул и уткнулся в парту. Саске, сидящий рядом, смотрел в окно. Но краем глаза видел, как Наруто краснеет. И внутри у него что-то дрогнуло. «Смысл — между». Они оба понимали, что эти слова — для них. До конца пары они сидели молча. Саске — глядя в окно. Наруто — глядя на Саске. Остальной мир перестал существовать. Когда прозвенел звонок, Тобирама закрыл книгу. — Читать будете Ницше, «По ту сторону добра и зла». И подумайте над вопросом: что держит вас, когда падать уже некуда? Он вышел. Аудитория зашумела, задвигалась, заскрипела стульями. Наруто повернулся к Саске. — Пойдём? Саске кивнул. Они встали и вышли в коридор. Молча. Вместе. Наруто думал о том, что сказал Тобирама. О смысле, который даёт кто-то другой. О том, что падать уже некуда. О том, что они оба ещё держатся. Саске думал о том же. После пары они вышли в коридор. Наруто и Саске шли рядом — не касаясь, но близко. Наруто что-то рассказывал про Шикамару и его вечного Гоббса, Саске слушал вполуха, но слушал. — Саске-кун! Они обернулись. Сакура подбежала, чуть запыхавшись. Розовые волосы рассыпались по плечам, в руках — толстая тетрадь с конспектами. Она остановилась в шаге от них и вдруг замерла. Посмотрела на Саске. В глаза. Потом на его лицо — внимательно, как смотрят врачи. — Ты... — Она запнулась. — Ты как? Саске поднял бровь. — Нормально. — Не ври, — сказала Сакура тихо. — Я же вижу. Наруто напрягся. Сделал полшага вперёд — незаметно, но Сакура заметила. — Сакура... — начал он. — Я не лезу, — перебила она. — Просто... у меня мама врач. Я с детства вижу, когда человек болен. Саске смотрел на неё. Холодно. Без выражения. — И что ты хочешь? — спросил он ровно. — Ничего. — Сакура покачала головой. — Я не буду лезть с советами. Просто... если понадобится помощь — я могу найти специалиста. Поговорить с мамой. Она помолчала. — Потому что одному с этим нельзя. Саске смотрел на неё долго. — Я не просил, — сказал он. Сакура замерла. — Я просто... — Ты ничего обо мне не знаешь. — Голос ровный, холодный. — И не надо. Она открыла рот и закрыла. — Ладно, — сказала она тихо. — Извини. Развернулась и быстро пошла по коридору. Розовые волосы мелькнули в толпе и исчезли. Тишина. Наруто смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на Саске. — Зачем ты так? Саске пожал плечами. — Она лезет. — Она хотела помочь. — Я не просил. Наруто вздохнул. — Она нормальная, Саске. Просто... добрая. — Это не моя проблема. Они пошли дальше. Молча. Наруто чувствовал внутри странный холодок. Не обиду — нет. Просто понимание, что Саске отталкивает всех, даже тех, кто тянется искренне. Это был новый предмет — «Введение в клиническую психологию». Обязательный для всех, кто учился на гуманитарном. По крайней мере, так было написано в расписании, и никто не решался спорить. О новом преподавателе ходило много слухов. Говорили, что он гений, что он работал в каких-то серьёзных местах, что у него погибли все близкие, но он не сломался. Говорили также, что он вечно опаздывает, читает лекции лёжа на столе и вообще производит впечатление человека, которому всё равно. Первая лекция должна была развеять сомнения. Она не развеяла. Какаши вошёл в аудиторию ровно в двенадцать — ни минутой позже, ни минутой раньше. Подошёл к кафедре, посмотрел на студентов поверх книги, которую держал в руках (кто-то потом клялся, что это был эротический роман), и сказал: — Садитесь. Если не сядете — будете стоять. Мне всё равно. Он сел на край стола, зевнул и начал лекцию. К концу пары никто не мог сказать точно, о чём она была. Что-то про экзистенциальные страхи. Что-то про то, что человек боится смерти, свободы, изоляции и бессмысленности. Что-то про то, что с этим делать. — А чтобы вы не расслаблялись, — сказал Какаши под конец, — будет групповой проект. Разобью вас на четвёрки. Тема: «Способы совладания с экзистенциальными страхами в современной культуре». Он открыл журнал и начал зачитывать списки. — Следующая группа: Учиха, Удзумаки, Харуно, Нара. Наруто подскочил. — Мы вместе?! Какаши поднял бровь. — Вы против? — Нет! — Наруто замахал руками. — То есть да! То есть... мы не против. Какаши посмотрел на него долгим взглядом. — Хорошо. Тогда жду через неделю план работы. Всё, свободны. Он исчез так быстро, что никто не успел задать вопрос. Сакура назначила встречу в библиотеке на четыре часа. Она пришла за пятнадцать минут — мама всегда говорила, что пунктуальность это вежливость королей, а Сакура хотела быть если не королевой, то хотя бы человеком, на которого можно положиться. Разложила конспекты, достала три цветные ручки, блокнот для записей и маленький ежедневник. Ровно в четыре в библиотеку ввалился Шикамару. Он вошёл так, как входят в комнату, где можно лечь и умереть от скуки, — лениво, с книжкой под мышкой и с выражением лица, говорящим: «Я здесь только потому, что зачёт нужен». Плюхнулся на стул в углу, закинул ноги на соседний стул и открыл книгу. Даже не поздоровался. — Привет, Шикамару, — сказала Сакура с нажимом. — Угу. — Как дела? — Жить буду. Сакура вздохнула. Она знала Шикамару ещё со школы — они учились в параллельных классах, и даже тогда он умудрялся просыпать всё, что можно, и при этом получать лучшие оценки. — Ты хотя бы конспекты открыл? — спросила она. — Зачем? — Чтобы работать. — А, — Шикамару зевнул. — Я думал, вы поработаете, а я потом скажу, что всё это ерунда. — Ты невыносим. — Я просто экономлю энергию. Для важных дел. — Например? — Например, чтобы придумать, как тебя подколоть. Сакура закатила глаза, но улыбнулась. В четыре десять дверь открылась снова. Вошли двое. Саске — в своём обычном чёрном пальто, с книгой в руках, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Рядом — Наруто, в оранжевой толстовке, с рюкзаком на одном плече. Они шли рядом — не касаясь, но так, как ходят люди, которые уже привыкли быть вместе. Саске чуть впереди, Наруто на полшага позади, но в какой-то невидимой связке. Сакура смотрела на них. На то, как они вошли. На то, как Наруто что-то сказал — Саске даже не повернул головы, но кивнул. На то, как они подошли к столу и Саске сел на стул у окна, а Наруто плюхнулся рядом — не выбирая, просто потому что это место было рядом с Саске. Они правда всё время вместе, — подумала Сакура. — Раньше я думала, что это Наруто просто прилип. А теперь... теперь видно, что это не так. Она не знала всех деталей. Но видела, как изменился Саске за последние недели. Он всё ещё молчал, всё ещё смотрел в окно, всё ещё носил маску. Но рядом с Наруто маска становилась тоньше. Почти незаметно. Но Сакура замечала. — Привет, — сказал Наруто, бросая рюкзак на пол. — Мы не опоздали? — На десять минут, — сказала Сакура. — Ну, я всегда опаздываю. Саске вообще никогда не опаздывает. Так что мы — среднее арифметическое.  Саске ничего не сказал. Просто сел и уставился в окно. Наруто плюхнулся на стул, увидел Шикамару и расплылся в улыбке. — О, великий мыслитель уже здесь! — Я всегда здесь, — лениво ответил Шикамару, не открывая глаз. — Просто вы не замечаете. — Тебя сложно не заметить. Ты храпишь. — Это не храп. Это медитативное дыхание. — Ага. И слюни текут — тоже медитация? Шикамару открыл один глаз. — Ты пришёл работать или надо мной издеваться? — А можно и то, и другое? Я многозадачный. — Ты невыносимый. — Зато обаятельный. Сакура фыркнула. Эта перепалка звучала так, будто они репетировали её годами. Саске смотрел на них. Краем глаза, незаметно. На то, как Наруто толкает Шикамару локтем. Как Шикамару лениво огрызается, но при этом на губах у него играет едва заметная улыбка. Как они друг друга подкалывают, но без злости — с какой-то странной теплотой. Я понимаю, почему они дружат, — подумал он. — Наруто — громкий, лезет везде. А Шикамару — его тормоз. Чтобы не улетел слишком далеко. А Наруто его — чтобы не заснул окончательно. Он поймал себя на том, что смотрит на них уже минуту. Просто смотрит. И ему... не хочется отворачиваться. — Саске-кун? — позвала Сакура. Он перевёл взгляд на неё. — Да? — Ты как? — Нормально. Она кивнула. Не стала спрашивать дальше. — Ладно, — сказала она, раскладывая конспекты. — Давайте начнём. Тема проекта: «Способы совладания с экзистенциальными страхами в современной культуре». Нам нужно выбрать три примера — музыка, кино, литература — и проанализировать. Шикамару открыл оба глаза. — Можно мы просто скажем, что все страхи от того, что мы умрём, и разойдёмся? — Нет. — Жаль. Он снова закрыл глаза. — Я серьёзно, — сказала Сакура. — Нам нужны идеи. Наруто задумался. Почесал затылок. — Ну... можно взять Architects. «Memento Mori». Там чувак написал песню, зная, что у него рак и он умрёт. И поёт про то, что надо жить, даже когда знаешь, что конец близко. Саске повернул голову. Посмотрел на Наруто. Внимательно. — Ты слушал? — Ага. Ты же скидывал тот альбом. Я до него добрался. Саске кивнул. Чуть-чуть. — Там есть строчка, — продолжил Наруто. Он говорил медленно, будто всё ещё переваривал её сам. — «Was your life worth dying for?» Стоит ли твоя жизнь того, чтобы за неё умереть? Он посмотрел на Саске. — Я думал об этом. Он знал, что умрёт. И спрашивал себя — не стоит ли жить, а стоит ли то, как он жил, того, чтобы умереть. Понимаешь? Не про смерть, а про жизнь. Про то, оставил ли ты что-то после себя. Был ли ты настоящим. Сакура записывала быстро, боясь упустить. — Это сильно, — сказала она. — Если автор правда знал, что умирает... — Знал, — тихо сказал Саске. — Он умер через два года после выхода альбома. Тишина. — Ну так что, — сказал Шикамару, не открывая глаз. — Берём? — Берём, — сказала Сакура. Она записала. — Хорошо. Музыка — Architects. Осталось кино и литература. — Камю, — сказал Саске. — Что? — «Миф о Сизифе». Там про абсурд. Про то, что надо жить, даже если смысла нет. Шикамару приоткрыл один глаз. — Сизиф — тот чувак, который камень в гору катит? — Да. — И что, это про страх? — Это про то, что жизнь — бесконечное повторение одного и того же, — сказал Саске ровно. — Встал, пошёл, сделал, лёг, встал. И так каждый день. И нет гарантии, что завтра будет лучше. Но ты всё равно идёшь. — А почему идёшь? — спросил Наруто. Саске посмотрел на него. — Потому что если не идти — всё. Тишина. Шикамару открыл глаза. — Камю так и писал. «Нужно представить Сизифа счастливым». — Именно, — сказал Саске. Шикамару усмехнулся. — А ты, оказывается, не просто молчишь. Саске не ответил. Отвернулся к окну. Сакура быстро записала. — Хорошо. Камю — литература. Осталось кино, — сказала Сакура, постукивая ручкой по блокноту. — У кого есть идеи? Шикамару приоткрыл один глаз. — «Умница Уилл Хантинг». Наруто фыркнул. — Опять какой-то старый фильм? — Двадцать девять лет назад сняли. Не такой уж старый. — И чё там? Шикамару сел ровнее — для него это означало высшую степень заинтересованности. — Там чувак работает уборщиком в университете. Убирает, моет полы. А по ночам тайком решает сложнейшие математические задачи, которые профессора вывешивают на досках. — И что с того? — спросила Сакура. — А то, что он гений. Реальный гений. Но он ничего не хочет менять. Сидит на стройке с друзьями, пьёт пиво, и ему вроде нормально. Саске, смотревший в окно, медленно повернул голову. — Почему? — спросил он. — Потому что если он начнёт что-то менять — придётся выбирать. А выбор — это ответственность. Страх свободы, чистый экзистенциализм. Шикамару говорил спокойно, но в глазах у него появился тот редкий блеск, который бывал только когда ему действительно становилось интересно. — Его пытаются направить, найти ему психологов. А он их всех увольняет. Посылает подальше. Потому что они хотят залезть к нему в голову, а он не пускает. — Страх изоляции, — тихо сказала Сакура. — Он боится, что если подпустит кого-то близко, его снова бросят. — Именно. — Шикамару кивнул. — У него приёмные семьи были. С насилием. Он уже привык, что все, кто должен заботиться, в итоге делают больно. И поэтому он отталкивает людей первым. Чтобы не ждать, пока оттолкнут его. Тишина. Саске смотрел на Шикамару. В его взгляде было что-то, чего раньше не было. Не настороженность. Не пустота. Что-то похожее на... узнавание. — А в конце? — спросил Наруто. — Там есть психолог, — продолжил Шикамару. — Шон. Старый, мудрый, со своей болью. Он говорит Уиллу одну фразу. Много раз. «It's not your fault». — В смысле? — В смысле — всё, что с ним случилось в детстве. Побои, предательства, всё. Он думал, что виноват сам. Что он недостаточно хороший, поэтому его бросали. А Шон говорит: ты не виноват. Ты был ребёнком. Ты не виноват. Сакура прикрыла рот рукой. — И он... поверил? — Не сразу. Сначала отмахивается, говорит «я знаю». А Шон подходит ближе и снова говорит: «It's not your fault». И ещё. И ещё. Пока Уилл не ломается и не плачет у него на плече. Шикамару помолчал. — Потому что всю жизнь он носил это в себе. Думал, что справился. А оказалось — просто закопал глубоко. И чтобы жить дальше, надо было это откопать и посмотреть в глаза. Наруто смотрел в одну точку. Прямо перед собой. Не на Шикамару, не на Саске, не на Сакуру. Просто в пустоту. Пальцы, лежащие на столе, чуть заметно дрогнули. Он сжал их в кулак — медленно, будто не хотел, чтобы кто-то заметил. — Это же... — начал Наруто и запнулся. — Про всё, — закончил Шикамару. — Про страх, что ты недостаточно хорош. Про страх, что если люди узнают тебя настоящего — они уйдут. Про то, что легче быть одному, чем снова потерять. Он продолжил. — Про то, что иногда единственный способ перестать бояться — это чтобы кто-то сказал тебе: ты не виноват. И повторил столько раз, сколько нужно, чтобы ты поверил. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Наруто сидел неподвижно. Смотрел в одну точку перед собой. Кулак под столом так и не разжался. Сакура сглотнула. — Это... это идеально подходит, — сказала она тихо. — Под экзистенциальные страхи. Под всё. — Знаю, — Шикамару снова откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Я поэтому и предложил. Наруто посмотрел на него с чем-то средним между восхищением и подозрением. — Ты реально умный, да? — Я просто много сплю. Во сне мозг обрабатывает информацию. — Врёшь. — Немного. Он попытался улыбнуться — той самой улыбкой, которой улыбаются, когда не хотят, чтобы спрашивали. Но улыбка вышла кривая. Саске смотрел на него. На то, как Наруто сжал кулак под столом. На то, как он смотрел в одну точку, не поднимая глаз. На то, как дышал — слишком ровно, слишком старательно. Он знает, — подумал Саске. — Он тоже это носит. — Берём, — сказал он. Голос был ровный. Но Наруто услышал в нём то, чего не слышал раньше. Что-то похожее на надежду. Наруто поднял глаза. Встретился с ним взглядом. Всего на секунду. И в этой секунде было всё. Он не сказал ни слова. Просто кивнул. Чуть-чуть. Сакура посмотрела на часы. — Мы уже час сидим. Надо как-то распределить, кто что делает. — Я могу искать материалы по музыке, — сказал Наруто. — Я в этом немного шарю. Ну, после Саске. Саске чуть заметно дёрнул уголком губ. — Я помогу, — сказал он. Сакура удивилась. Вслух ничего не сказала. — Хорошо. Я тогда литературу. Шикамару, ты берёшь кино? Шикамару зевнул. — А можно я просто посплю, а вы мне потом скажете, что писать? — Нет. — Тогда ладно. Кино так кино. Наруто заржал. — Ты такой ленивый, что даже спорить ленишься. — Я экономлю энергию. Для важных дел. — Например? — Например, чтобы придумать, как тебя подколоть в следующий раз. — А вот и не ленивый! Шикамару лениво показал ему средний палец. Сакура засмеялась. Саске смотрел на них. И вдруг поймал себя на том, что уголки его губ чуть приподняты. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Странно, — подумал он. — Когда я в последний раз... Он не додумал мысль. Просто сидел и смотрел, как Наруто и Шикамару переругиваются из-за ерунды, как Сакура пытается их утихомирить, как они все — шумные, живые, настоящие. — Ладно, — сказала Сакура, собирая бумаги. — Встречаемся через неделю. Каждый приносит свои наработки. И, пожалуйста, не опаздывайте. — Я никогда не опаздываю, — сказал Шикамару. — Ты только что пришёл и сразу заснул. — Это не опоздание. Это режим. Наруто фыркнул. Они вышли из библиотеки, и ночной воздух ударил в лицо прохладой. После душного помещения, пропахшего книгами и тишиной, улица казалась живой — фонари горели жёлтым, где-то вдалеке сигналила машина, из соседнего ларька тянуло дымом от жареного теста. Сакура остановилась на крыльце, листая ежедневник. — Так, я на автобус. Если успею на ближайший, то через полчаса буду дома. — Ага, — сказал Наруто. — Давай, до встречи. Сакура кивнула. В своей голове она размышляла о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад Саске был для неё загадкой, красивой и недоступной. А сейчас... сейчас она видела, как он чуть заметно улыбается, слушая дурацкие шутки Наруто. И почему-то это было лучше, чем если бы он улыбался ей. Она развернулась и быстро пошла к остановке, розовые волосы мелькнули в свете фонаря и исчезли за поворотом. Шикамару лениво спустился с крыльца, зевнул, потянулся. Он посмотрел на Наруто. Потом на Саске. Потом снова на Наруто. Усмехнулся. — А, ясно. Ты опять меня бросаешь и уходишь с другим. Наруто поперхнулся воздухом. — Чего?! — Ну, — Шикамару пожал плечами, — картина маслом. Я топаю один в темноту, а вы двое — в закат. Прямо мелодрама. — Шикамару! — Ладно-ладно. — Он зевнул, прикрывая рот ладонью. — Идите уже. Я не обижаюсь. У меня есть Шмитт, он меня не бросит. Он махнул рукой и пошёл в сторону станции — один, не оборачиваясь. Наруто смотрел ему вслед, качая головой. — Придурок. Саске, стоявший рядом, чуть заметно дёрнул уголком губ. — Он просто шутит. — Знаю. Но в каждой шутке... Он не договорил. Саске повернулся к нему. — Пошли ко мне. Наруто повернул голову. — Что? — Пошли, — повторил Саске. Смотрел куда-то в сторону, на фонарь, на пустую дорогу. — У меня есть лапша. И чай. И... не хочу быть один. Тишина. Наруто смотрел на него. На его профиль, освещённый жёлтым светом. На то, как он стоит — чуть напряжённо, будто ждёт отказа. На то, как пальцы в карманах пальто сжаты в кулаки. — Ладно, — сказал Наруто. — Пошли. Саске кивнул. Чуть-чуть. И они пошли в другую сторону. Не к станции. Вдвоём. Они зашли в квартиру, и Наруто сразу направился на кухню. Как будто это самая естественная вещь на свете — бросить рюкзак в углу прихожей, скинуть кроссовки и пройти туда, где стоит чайник. Саске слышал, как открывается кран, как вода наливается в чайник, как щёлкает кнопка. Обычные звуки. Но они делали квартиру — его квартиру — какой-то другой. Живой. Саске прошёл в комнату, сел на пол у стены. На своё место. Наруто появился через пару минут с двумя кружками. Поставил одну рядом с Саске, вторую оставил себе. Сел напротив — туда же, где сидел тогда, в ту ночь. Только теперь это было просто место. Без страха. Без дрожи. — Нас ведь ждут длинные разговоры, да? — спросил Наруто, отхлебнув кофе. — А как без этого? — Саске чуть заметно усмехнулся. Они сидели молча. Кофе остывал. За окном затихал город. Наруто оглядывал комнату — книги, книги, книги. На полках, на столе, стопками на подоконнике. — Ты любишь искусство? — спросил он вдруг. — Картины, имею в виду. Саске поднял бровь. — Я раньше любил ходить по выставкам, — сказал он после паузы. — Но всё-таки предпочитаю книги. Их проще понимать. — Вот и я тоже, — Наруто кивнул. — Но помнишь, ты говорил, что разговариваешь с Кафкой? Саске замер. — Говорил. — Когда я был младше... — Наруто запнулся, потом наклонился к рюкзаку, достал потрёпанную книгу. Винсент Ван Гог «Письма к брату Тео». — Я разговаривал с ним. Саске посмотрел на книгу. Она была зачитана до дыр, страницы пожелтели по краям, а между ними торчали разноцветные закладки — жёлтые, розовые, голубые. Кто-то очень старательно отмечал важные места. — Ты специально её взял? — спросил Саске. Наруто кивнул. — Хотел показать. Давно. Он протянул книгу Саске. Тот взял, осторожно пролистал. Закладки мелькали одна за другой — их было так много, что казалось, отмечена чуть ли не каждая страница. — Я про него знаю только то, что он себе ухо отрезал, — сказал Саске. — И что был болен. Но продолжал рисовать. — Он рисовал, только когда был в спокойном состоянии духа, — тихо сказал Наруто. — В болезни он не мог писать. Совсем. Лежал и смотрел в стену. Как... Он не договорил. Саске понял. Когда тебе очень и очень плохо, ты не можешь буквально ничего. Там не до искусства. Там вообще ничего не остаётся, кроме боли и пустоты. Он посмотрел на свои руки, где-то там под одеждой испещренные шрамами.   — А как он жил? — спросил Саске. — В смысле... как он вообще? Наруто улыбнулся. Невесело, но тепло. — Сложно. У него ничего не получалось. Хотел быть священником — не взяли. Хотел семью — его бросали. Хотел продавать картины — никто не покупал. Он был нищим всю жизнь. Его кормил брат. Тео. — Тео, — повторил Саске. — Да. Они писали друг другу письма. И в них... — Наруто сглотнул. — Там есть такие строчки, что... я не знаю. Иногда мне кажется, что я читаю не про него, а про себя. Он замолчал. Потом продолжил: — Он писал: «Как бы часто и глубоко я ни был несчастен, я всё же чувствую внутри себя спокойствие, чистую гармонию и музыку». Понимаешь, да? Саске ничего не ответил, но слушал внимательно. — Я вот думаю, — Наруто почесал затылок, — это же не про то, что боль уходит. А про то, что даже когда она есть — внутри остаётся что-то другое. Типа... ну, как будто у тебя есть комната, где всегда можно спрятаться. Даже если вокруг всё рушится. Саске подумал, что теперь он понимает — каково это. Тот момент, когда он хотел всё закончить, но не смог. Потому что есть вещи, которые живут в нас, несмотря на боль, и тянут вверх. — И ещё: «В картину я вкладываю то же чувство, что и в любовь к человеку». Возможно поэтому его картины воспринимаются для меня как-то иначе. В них я всегда вижу жизнь. Имею в виду живость, дух, красоту мира.  Наруто посмотрел на Саске. — А самое главное, — Наруто говорил тише, почти шёпотом, — он писал брату: «Ты — всё, что у меня есть. И я знаю, что без тебя я бы давно упал». Тишина. Саске смотрел на него. На этого человека, который сейчас сидел на полу в его квартире, пил остывший кофе и говорил о художнике, умершем сто лет назад, как о близком друге. — Ты поэтому его любишь? — спросил Саске. Наруто помолчал. Посмотрел в окно. — У меня нет родителей, — сказал он. Голос ровный, но с какой-то странной пустотой внутри. — Никогда не было. Только приёмные семьи, которые из раза в раз сдавали меня обратно. Саске замер. — Я до сих пор не знаю почему, — продолжил Наруто. — Наверное, слишком громкий был. Или слишком странный. Или просто... не такой, как надо. Они никогда не объясняли. Просто отдавали обратно, и всё. Он говорил и смотрел в одну точку. На отражение лампы в стекле. — Знаешь, что самое смешное? Я каждый раз думал: «В этот раз получится. В этот раз они меня оставят». И каждый раз — нет. Саске молчал. Слушал. — А потом я нашёл эту книгу, — Наруто кивнул на «Письма». — В одной из библиотек, когда прятался от дождя. И прочитал про него. Про то, как его никто не понимал. Как его выгоняли. Как над ним смеялись. Как он был один — всё время один, даже когда рядом были люди. Он усмехнулся. Коротко. — Я подумал: вот человек, который знает, каково это. Гонимый всеми и никем не признанный. Саске смотрел на него. На его профиль, освещённый жёлтым светом. На то, как он говорит — спокойно, без жалости к себе, просто констатирует факты. — Но знаешь, что ещё я чувствовал, когда читал его письма? — Наруто повернулся к нему. — Зависть. — Зависть? — Да. — Наруто кивнул. — Они с братом писали друг другу почти каждый день в течение пятнадцати лет. Тео присылал деньги, чтобы тот мог рисовать, хотя и сам жил небогато. И всё равно он верил в Винсента, в его талант. Верил до самого конца, даже несмотря на то, что картины не продавались. Хранил у себя каждую присланную картину. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Я думал: вот бы у меня был такой брат. Или хоть кто-то. Кто не сдаст обратно. Кто будет рядом, даже когда я громкий и странный и не такой, как надо. Тишина. Саске смотрел на него. На этого человека, который улыбался каждый день, но внутри, оказывается, тоже было больно. — У тебя есть, — сказал Саске тихо. — Что? — Тот, кто тебя принимает. Любым. Кто рядом. Наруто замер. — Шикамару, — продолжил Саске. — И... — Он запнулся. — И я. Наруто смотрел на него. Долго. Очень долго. — Ты серьёзно? Саске кивнул. — Дурак, — сказал Наруто. Но голос дрогнул. — Знаю. Наруто улыбнулся. Криво, но улыбнулся. Они сидели в тишине. Кофе давно остыл. За окном затихал город. — Слушай, — сказал он, — а ты? Ты с кем-то ещё разговариваешь? Кроме Кафки. Саске помолчал. — С Ницше, — сказал он наконец. — Серьёзно? — Не совсем. — Саске покачал головой. — Есть один писатель. Ирвин Ялом. Он психиатр, но пишет художественные книги. Про философов. — Про каких? — Про Ницше. Про Шопенгауэра. Про Спинозу. Он берёт их идеи и встраивает в романы. Про то, как они могли бы жить, что чувствовать. Наруто слушал внимательно. — И какая тебе больше понравилась?  — Про Ницше, — сказал Саске. — Ялом написал книгу «Когда Ницше плакал». Про то, как он лечился у врача, но в итоге врач вылечился сам. Там есть момент... — Он запнулся, подбирая слова. — Какой? — Ницше говорит о любви к судьбе. О том, что надо принять всё, что с тобой случилось. Каждую боль, каждую потерю. И сказать: «Да, это было. И я хочу, чтобы это было. Потому что это сделало меня мной». Наруто смотрел на него. В его взгляде читалось недоверие.  Саске покачал головой. — Просто... когда я читал эту книгу, то впервые за долгое время почувствовал себя живым. Не просто существующим — живым. Как будто Ницше заразил меня своим духом, своей силой. Это длилось недолго. Но помогало держаться. Он помолчал. — Мысленный эксперимент Заратустры, — сказал он тихо. — Представь, что тебе придётся прожить свою жизнь снова. Каждую минуту. Каждую боль. Каждую потерю. И так бесконечно. Сможешь ли ты сказать жизни «да»? — И ты? Саске посмотрел на него. В глаза. — Нет, — сказал он. — Ни одного раза. Я не хочу проживать это снова. Ни ту ночь. Ни годы после. Ничего. И если бы меня заставили — это было бы худшей пыткой. Тишина стала плотной. Наруто смотрел на него. На человека, который только что признался в самом страшном — не в том, что он хочет умереть, а в том, что его жизнь не стоит повторения. — Саске, — сказал Наруто тихо. — М? — Тебе не придётся проживать это снова. Никогда. Потому что это уже было. И ты выжил. А теперь... теперь есть другое. Другие дни. Другие ночи. Другие люди. Он улыбнулся. Тепло. — Я, например. Саске смотрел на него долго. Очень долго. — Дурак, — сказал он. Но голос был тёплый. Они сидели в тишине. За окном затихал город. Где-то лаяла собака, соседи ходили по потолку. Обычная жизнь. — Саске. — М? — Можно я тебе ещё почитаю? Из Ван Гога. Саске кивнул. Наруто взял книгу, нашёл одну из разноцветных закладок, открыл. — Вот это, — сказал он. — «Я хочу дойти до такого состояния, чтобы обо мне говорили: этот человек чувствует глубоко, этот человек чувствует тонко». Он посмотрел на Саске. — У тебя уже получается. Саске ничего не сказал. Просто смотрел в окно. Но Наруто видел, как уголки его губ чуть приподнялись. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — Хочешь посмотреть фильм? — спросил Наруто. — Про Ван Гога. Саске перевёл взгляд с окна на него. — Фильм? — Ага. — Наруто уже тянулся за телефоном, глаза загорелись. — Его нарисовали вручную масляными красками на холсте. В стиле самого Ван Гога. Саске поднял бровь. — Вручную? — Представляешь размах? Больше ста двадцати художников работали. Каждый кадр — отдельная картина. Маслом. На холсте. Он поднял глаза на Саске. — И ещё. Фильм сделан на основе его писем. Там нет придуманных историй. Всё, что говорят персонажи — это строки из его писем. К брату. К друзьям. Саске молчал. Смотрел на Наруто. На то, как он горит этим. — Я давно хотел пересмотреть, — добавил Наруто тише. — Но одному как-то... не хотелось. — Давай, — сказал Саске. Наруто улыбнулся. Широко, тепло, по-настоящему. — Правда? — Я же сказал. Наруто вскочил, заметался по комнате. — Где у тебя можно устроиться? Может, на полу? У тебя же нет нормального дивана. Я давно хотел спросить — ты специально так живёшь или просто не паришься? Саске смотрел, как он мечется, и внутри разливалось то самое тепло, которое он не умел называть. — На полу нормально, — сказал он. — Я привык. — А я нет, — Наруто замер, огляделся. — Хотя... если подушки собрать... Он уже нёс подушки с кровати, бросал их на пол, сооружал что-то, что отдалённо напоминало гнездо. Саске смотрел на это и не вмешивался. — Готово, — объявил Наруто, плюхаясь в центр своего сооружения. — Иди сюда. Саске помедлил секунду. Потом поднялся и сел рядом. Плечом к плечу. Почти. Наруто включил фильм, положил телефон так, чтобы было видно обоим. На экране поплыли кадры — жёлтое, синее, белое. Мазки, оживающие на глазах. Пшеничное поле. Небо. Вороны. Звёзды. Они сидели в темноте, освещённые только экраном. Плечи касались друг друга. За окном спал город. Фильм шёл. Саске смотрел на движущиеся картины и думал о том, что сто двадцать художников рисовали это руками. Каждый кадр. Чтобы рассказать историю человека, который при жизни продал только одну картину. Рядом Наруто затаил дыхание, когда на экране появлялись знакомые строки из писем. Иногда он шептал: «Это из того самого, про звёзды» или «А это он писал, когда болел». Фильм близился к концу. На экране была ночь, голос за кадром читал письмо. Наруто напрягся. Саске почувствовал это плечом. — В жизни художника... — голос на экране звучал тихо, почти устало, — смерть может быть не самым тяжким испытанием. Я не знаю наверняка, как это будет у меня, но глядя на звёзды я всегда мечтаю. Наруто замер. Не дышал. — Почему, спрашиваю я себя, эти точки света на небосводе недостижимы для нас? Может быть, чтобы вознестись к ним, нужно умереть? А тихая смерть от старости — всё равно что идти к ним пешком. Саске почувствовал, как Наруто вздрогнул. Один раз. Коротко. — А сейчас я отправлюсь спать, потому что уже поздно. И я желаю тебе спокойной ночи и счастливых дней. Крепко жму твою руку. С любовью, Винсент. Экран погас. Тишина. Саске сидел неподвижно. Смотрел в одну точку. Внутри разрасталось что-то тяжёлое, знакомое. Он выбрал смерть. Человек, который писал такие письма. Который видел звёзды даже в самой глубокой тьме. Который верил, что в жизни всегда есть что-то хорошее. Он потерял надежду. Решил, что обременяет брата. Что он бездарность. Что ничего не получилось. И выбрал смерть. Саске сидел и смотрел в темноту. Внутри у него было то же самое. То чувство, когда ты перестаёшь верить, что имеешь право занимать место на этой земле. Когда начинаешь думать, что ты — обуза. Что всем будет легче без тебя. Рядом всхлипнули. Саске повернул голову. Наруто плакал. Не сдерживаясь, не вытирая слёзы. Плакал навзрыд, как ребёнок, как человек, у которого отняли что-то бесконечно родное. — Он... — голос Наруто срывался, — он не должен был... он же... столько светлых писем... столько надежды... а в конце... Саске не знал, что делать. Не умел утешать. Никогда не умел. Но он протянул руку. И положил Наруто на плечо. Просто положил. Тяжёлую, неуклюжую, но тёплую. Наруто всхлипнул, повернулся и уткнулся лицом ему в плечо. Прямо в чёрную водолазку. И плакал. Плакал так, будто хоронил друга. Саске сидел неподвижно. Чувствовал, как плечо намокает. Чувствовал, как Наруто дрожит. И внутри у него самого было пусто и тяжело одновременно. Теперь я понимаю, — подумал он. — Почему Винсент — его душевный друг. Почему Наруто носит эту книгу с собой, читает, перечитывает, плачет над ней. Винсент был особенным. Таким, каких больше нет. Который видел свет там, где его не было. Который писал брату о любви, когда сам был на дне. Который верил до последнего. Но даже он не выдержал. Саске сидел и смотрел в темноту. Чувствовал, как Наруто постепенно затихает, как дыхание выравнивается. Не убирал руку. — Саске, — прошептал Наруто в плечо. Голос севший, хриплый. — М? — Ты не умрёшь, ладно? Саске замер. — Ты не умрёшь, — повторил Наруто. — Потому что у тебя есть я. Я буду твоим Тео. Я буду рядом. Даже когда ты будешь думать, что всем станет легче без тебя. Я буду здесь. И буду писать тебе письма. Каждый день. Саске молчал. Долго. Очень долго. — Дурак, — сказал он. Но голос дрогнул. — Знаю. — И говоришь такое... — Говорю. Саске смотрел в темноту. Чувствовал тепло чужого тела рядом. Слышал дыхание. — Не умру, — сказал он тихо. — Обещаю. Наруто всхлипнул в последний раз. И затих. Они сидели так долго. В темноте. В тишине. Плечом к плечу. Винсент умер. Но его письма остались. Чтобы такие, как Наруто, могли плакать над ними и верить в лучшее, видеть свет. И чтобы такие, как Саске, могли обещать, что останутся, что тоже увидят его проблески. — Саске. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не сбежал. Когда я тут... это... — Наруто мотнул головой, показывая на своё заплаканное лицо. Саске помолчал. — Ты бы не сбежал, — сказал он. — Если бы я плакал. Наруто фыркнул. Похоже на смех, только мокрый. — Ты не плачешь. — Плачу. — Когда? — Когда никто не видит. Наруто поднял голову, посмотрел на него. В темноте блестели глаза — уже сухие, но всё ещё красные. — Мы странные, да? — Очень. — Это хорошо? Саске подумал. — Не знаю. Но мне с тобой... легче. Наруто улыбнулся. Устало, но тепло. — Ладно, — сказал он, отстраняясь. Потянулся, хрустнул спиной. — Мне завтра, точнее, уже сегодня, рано вставать. В книжный надо. Хозяин просил разобрать новые поступления. Саске кивнул. Смотрел куда-то в сторону. Наруто поднялся, собрал кружки, отнёс на кухню. Вернулся, накинул толстовку. Замер в прихожей, уже взявшись за ручку двери. — Саске? — М? — Ты как? — Нормально. Наруто посмотрел на него. На то, как он сидит — расслабленнее, чем раньше. На то, что в глазах нет той пустоты, которая была той ночью. — Наруто. Голос Саске остановил его на пороге. — Что? — Если будет тяжело разбирать... ну, книги. Я могу помочь. Наруто замер. Потом обернулся. — Ты серьёзно? Саске пожал плечами. Смотрел в сторону. Наруто расплылся в улыбке — такой широкой, что, кажется, осветила всю прихожую. — Это было бы круто! Хозяин будет в шоке. Он тебя помнит. Ещё с первой встречи говорит: «Тот мрачный парень с Шопенгауэром? Редкий экземпляр». Саске чуть заметно дёрнул уголком губ. — Я зайду за тобой в девять, — сказал Наруто. — Не проспи. Он вышел. Дверь закрылась. Саске сидел один. В комнате было тихо. Он смотрел на книгу Ван Гога, которую Наруто оставил ему. На обложку, на разноцветные закладки, торчащие из каждого второго разворота. Телефон завибрировал. Наруто: «Дошёл. Шикамару спит, уронил книгу на лицо. В девять. Не вздумай отмазаться» Саске посмотрел на экран. Потом напечатал: «Не отмажусь» Отправил. Тишина. Но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной. Саске посмотрел на книгу в руках. Открыл наугад, на одной из закладок. Прочитал: «Я хочу сказать, что могу оказаться в сравнительно трудном положении, что в моей жизни могут быть мрачные дни; но я не хотел бы, чтобы меня относили к числу несчастных: это было бы неверно». Он закрыл книгу. Положил рядом с собой. И позволил себе ни о чём не думать.