Полина: тени прошлого

Повествование от лица Сары Цюреф.

Наступили поистине ужасающие дни… Попросту дни, которые с каждой новой секундой повергали меня в чистейший шок и тотальную безысходность. А всё дело было в том, что Фрау Кляйн очень сильно изменилась. Окончательно и бесповоротно переменилось её Душевное состояние. Бывали моменты, когда я действительно совсем не узнавала свою хозяйку: Фрау Полина казалась в полной мере отрешённой от этого Мира, от этой Жизни в целом. А очи… Какие же у Фрау Кляйн были пустые очи… Глаза, наполненные невыносимой печалью, страшнейшей тоской по прошлому, именно по тем самым дням, когда наше огромное немецкое поместье ещё подавало хоть какие-то признаки жизни, когда все были живы, здоровы и непомерно счастливы… В то время как я постоянно смотрела на Фрау Кляйн, моё доброе сердце в интенсивной мере сжималось от невыносимой боли за хозяйку… Да, совершенно верно, я чувствовала Душевные муки Полины как свои собственные. И лишь от осознания данного факта, я неимоверно грустила. Неповторимая улыбка Полины, прежде яркая, как солнечный луч, пробивающийся сквозь тяжёлые тучи, теперь превратилась в тонкую, бледную линию, словно выцветшая запись на старом письме. Речь её, когда-то певучая, как мелодия весеннего утра, теперь стала шёпотом, словно ветер, уносящий последние листья осени. Я видела, как прошлое, подобно неумолимому призраку, обволакивало её, окутав душу ледяным саваном. В эти моменты мне казалось, что я сама тону в озере её горя, каждая слеза, упавшая из её глаз, была как капля яда, медленно отравляющая моё собственное сердце. Поместье, прежде наполненное смехом и жизнью, теперь стало лишь огромным, пустым склепом, где стены шептали о былом счастье, а тени танцевали печальный балет утраты. "О, если бы только я могла разделить с ней бремя её скорби! – часто думала я, – если бы мои слова могли стать спасательным кругом, вырвать её из этого водоворота отчаяния". Но я являлась лишь скромной служанкой, моя братская любовь к ней была подобна крошечной искорке в кромешной тьме, бессильной рассеять мрак, окутавший её душу. Взгляд фрау Кляйн, словно два потухших уголька, отражал лишь пустоту, бездонный колодец, куда утекала вся радость жизни. Я видела в нём отражение разбитых надежд, несостоявшихся мечтаний, и эта картина была поистине для меня невыносимой мукой. "Как же жить, когда весь мир для Фрау Кляйн превратился всего лишь в серую пыль?" – этот вопрос безжалостно терзал мою Душу. И будто бы, не было всему этому конца и края… Я частенько готовила Полине её любимые блюда, носила ей в постель крепкий чай с травами, постоянно заботилась о Грете и Рудольфе –маленьких детях Полины и почившего Ганса Кляйна, однако, это всё являлось лишь напрасной суетой. Ибо ничто не могло вернуть ей прежний блеск в глазах, ничто не могло заставить её сердце вновь биться в унисон с радостью бытия. Она существовала, но не жила. Дышала, но воздух казался ей пропитанным пеплом ушедших дней. Полина превратилась в прекрасную, но безжизненную фарфоровую куклу, застывшую в витрине своего собственного горя, и я была лишь бессильным зрителем этой трагедии. Иногда, по вечерам, когда дети уже спали, я находила её в библиотеке, в кресле у давно остывшего камина. Она не читала. Просто сидела, укутавшись в шаль, и смотрела в одну точку, словно видела там не стену, увешанную гобеленами, а призрачные картины прошлого. Её тонкие пальцы перебирали старый медальон — тот самый, что подарил ей Ганс на их помолвку. Этот маленький кусочек серебра стал её якорем, удерживающим её в океане скорби, не давая ни утонуть окончательно, ни доплыть до спасительного берега. Я тщательно и прытко пыталась говорить с ней. О, как я пыталась! Я рассказывала ей о проказах маленького Рудольфа, который научился строить башни из кубиков выше собственного роста, или о том, как Грета нарисовала свой первый портрет — забавное создание с огромными глазами, которое она с гордостью назвала «Мама». На мгновение, лишь на одно краткое, неуловимое мгновение, в её пустых очах мелькала тень интереса, слабая искорка былой нежности. Но она тут же гасла, словно свеча на сквозняке, и лицо её вновь становилось непроницаемой маской печали. «Они так похожи на Ганса, Сара», — однажды прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. «Каждый их смех, каждый жест… это словно он смотрит на меня их глазами. И это… это невыносимо». И тогда я поняла, окончательно осознала одно… Дети, которые должны были стать её спасением, её смыслом, стали для неё вечным, живым напоминанием о потере. Они были осколками разбитого зеркала, в каждом из которых она видела лишь его отражение, его улыбку, его жизнь, так безжалостно отнятую у них всех. Моя забота о них была лишь попыткой оградить её от этих болезненных уколов памяти, но как можно оградить человека от его собственного сердца?... Поместье стремительно умирало вместе с Полиной Кляйн. Сад, некогда ухоженный и цветущий, зарос сорняками, словно сама природа скорбела вместе со своей хозяйкой. Пыль тонким слоем ложилась на мебель в парадных залах, куда мы более не заходили. Тишина, густая и вязкая, как патока, заполнила все уголки, и лишь детский смех порой прорезал её, звуча в этих стенах неестественно и почти кощунственно. Я чувствовала себя смотрителем величественного мавзолея, где главным экспонатом была живая, но мёртвая душой женщина, которую я любила дружеской любовью больше жизни. И каждый новый день был лишь очередным гвоздём, вбитым в крышку гроба нашего общего семейного былого Счастья. Счастья семьи Кляйн. Однако, являлись ли мы до сих пор сплочённой немецкой семьёй Кляйн?.. Навряд ли. Ведь Гертруда так стремительно ушла, ушла на Небеса, аккурат за своим любимейшим сыном Гансом: слабое сердце пожилой немки отнюдь не выдержало потери. Джозеф же, отец Ганса, медленно, но верно сходил с ума в доме своей старшей дочери Линды. Да, мне приходили письма, где говорилось о том, что Джозефу с каждым наступающим днём морально всё хуже и хуже… Нет, мы больше действительно не являлись семьёй Кляйн. Это всё осталось в далёком Прошлом. В Прошлом, настолько сейчас недосягаемом, что порой аж дух перехватывало… А теперь… Теперь осталась лишь я, Сара Цюреф, верная служанка-еврейка, ставшая тенью своей хозяйки, и двое маленьких ангелов, чьи крылья были подрезаны горем ещё до того, как они научились летать. Мы были осколками некогда прекрасной вазы, разбросанными по холодному мраморному полу этого огромного, умирающего дома. И я, как могла, пыталась собрать эти осколки воедино, хотя пальцы мои кровоточили от острых краёв, а в сердце не оставалось надежды, что ваза когда-нибудь вновь станет целой. Порой, когда ночь опускала на поместье своё тёмное, бархатное покрывало, я слышала тихий плач из комнаты Фрау Кляйн. Это был не истерический крик, не громкие рыдания, а тихий, измученный стон измученной чистой Души, которая больше не в силах была нести свою ношу. Я стояла за дверью, не решаясь войти, и моё собственное сердце разрывалось на части. Что я могла ей сказать?.. Какие слова утешения существуют для той, что потеряла всё?... Любые фразы казались пустыми, фальшивыми, как дешёвая бижутерия рядом с подлинным бриллиантом её скорби. Однажды я застала её в детской. Она стояла над кроваткой спящего Рудольфа, и лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, падал на её бледное лицо, делая его похожим на изваяние из слоновой кости. Полина отнюдь не плакала. Она просто смотрела на сына, и в её взгляде смешались безграничная любовь и столь же безграничное отчаяние. Она протянула руку, чтобы поправить ему одеяло, но пальцы её замерли в сантиметре от него, словно она боялась своим прикосновением осквернить его невинный сон, передать ему частицу своей ледяной тоски. «Он никогда по-настоящему не узнает своего отца, Сара, — прошептала она, не оборачиваясь, словно почувствовав моё присутствие. — Он будет знать его лишь по портретам и моим рассказам. И Грета тоже. Но как я могу рассказать им о солнце, если сама живу в вечной ночи? Как описать тепло его рук, если мои собственные навеки остыли?..» Этот вопрос попросту повис в звенящей тишине комнаты, и ответа на него прямо сейчас не оказалось. Мы обе это знали. Я лишь подошла и молча положила свою руку Фрау Кляйн на плечо, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, хоть толику своей преданности. Девушка не отстранилась, но и не ответила на прикосновение. Она просто продолжала стоять, как мраморная статуя на могиле собственного счастья, а я стояла рядом, её верный, но бессильный страж. И в этот момент я осознала с ужасающей ясностью: я не могла вытащить её из этой пропасти. Я могла лишь падать в неё вместе с ней, до самого конца, каким бы он ни был. Ибо такова была моя доля, моя привязанность, моя собственная, тихая трагедия в тени трагедии великой семьи Кляйн. Или, вернее, того, что от неё осталось… «Полина, нужно жить дальше,--наконец, всё же, нашла в себе силы произнести я. –Как бы тебе не было больно, морально плохо, тебе просто необходимо продолжать жить дальше. Хотя бы ради ваших с Гансом замечательных детей. Полина, послушай… Дети ни в чём не виноваты. Они отнюдь не несут никакой вины за то, что появились на этот Свет. А вот ты… Ты несёшь за них полноценную ответственность. Детям нужна мама, Полина». «Но как я могу быть мамой, Сара, когда сама чувствую себя потерянной?» – голос Советской гражданки был едва слышен, словно шелест сухих листьев под ногами. – «Я смотрю на них, и вижу лишь его. Его глаза, его улыбку, его смех… И каждый раз сердце разрывается на части. Как будто я предаю его, когда пытаюсь жить дальше. Как будто я забываю его, когда смотрю на них». Я видела, как слова Полины ранят её саму, как они впиваются в её душу острыми осколками. «Полина, это не предательство. Это Любовь. Любовь к жизни, которую он оставил вам. Любовь к этим детям, которые так нуждаются в твоей любви». Я старалась говорить мягко, но настойчиво, вкладывая в каждое слово всю свою искренность. «Они – это продолжение вас обоих. Они – это надежда. И они – это ваше будущее. Нельзя позволить прошлому украсть у них это будущее, Полина. Нельзя позволить ему украсть его и у тебя». Блондинка медленно повернулась ко мне, и в её очах, ещё недавно таких пустых, я увидела проблеск чего-то иного. Не надежды, нет, ещё слишком рано для этого. Но что-то похожее на понимание, на робкое признание того, что я сейчас говорю правду. «Я… я не знаю, Сара. Я так устала. Устала от этой боли, от этой пустоты». «Я знаю, Полина. Я знаю, как тебе тяжело. Но ты совсем не одна. Я здесь. Дети здесь. Мы – твоя семья, Полина. И мы будем рядом, пока ты не найдёшь в себе силы идти дальше. Шаг за шагом. День за днём». Я с трепетом взяла её руку в свою, и на этот раз она не отстранилась. Её пальцы были холодными, но я чувствовала, как они слегка сжимаются в ответ. «Полина, посмотри на них», – я кивнула в сторону кроватки Рудольфа. – «Они спят. Они верят в добро. Они верят в то, что Мир, на самом деле, прекрасен. И они верят в тебя. Нельзя их разочаровать. Нельзя позволить им увидеть, что их мама сдалась». Фрау Кляйн сызнова взглянула на сына, и на этот раз в её взгляде было меньше отчаяния и больше… чего-то ещё. Возможно, это была лишь тень воспоминания о том, кем она была раньше. Но для меня это было уже много. Я видела, как она борется с собой, как её Душа пытается вырваться из плена скорби. «Я… я попробую, Сара», – прошептала Полина, и в этом шепоте было столько хрупкости, что моё сердце сжалось ещё сильнее. – «Я попробую жить. Ради них. Ради… него». Я лишь крепче сжала её руку. Я знала, что путь будет долгим и трудным. Я знала, что будут дни, когда она снова погрузится в пучину отчаяния. Но я также знала, что она сильная. И что я буду рядом, чтобы поддержать её, чтобы напомнить ей о том, ради чего стоит бороться. Я была её тенью, её опорой, её тихой надеждой в этом умирающем доме. И я не собиралась её покидать. Никогда.