V. Судьбой наречённый мертвым

Шигараки – как та самая трещина на губах, которую Изуку вечно растягивает, не давая зажить, и каждое утро, каждый день он постоянно ощущает привкус ржавчины на языке, когда слизывает эту кровь. Эта трещина сдерживает невольно рвущуюся улыбку, но даже она беспомощна перед этим пиздаболом в геройском трико.

глупец. глупец. глупец.

      Тридцатиэтажное здание застыло в раздробленном молчании, поселившемся обрывками в каждой живой душе. Потускневшие тучи, объятые печалью, гасили боль в дожде, а обезумевшая молния пронзала землю. Дождь лил с остервенением, словно его миссия – смыть всю грязь этого мира, но он стирал лишь яркую палитру красок после годового солнечно-опаляющего затишья. Шум снизу затихал в необъятных просторах поднебесья, заглушая звуки течения человеческой жизни.       — Даже очень меткий стрелок, умеющий безупречно маскироваться, всегда считается проигравшим, если его цель посмотрит ему в глаза.       Изуку стоял на парапете, переливающемся мутным серебром. И ждал.       Чужой взгляд, охваченный одичалым страхом, принадлежал герою, расположившемуся на крыше соседнего здания. Взгляд героя был устремлен на дождевые капли, разбивавшиеся об парапет, на котором стоял злодей. Дождевые капли быстро скатывались вниз, не задерживаясь ни на миг. В руках герой держал винтовку, но на его лице не было уверенности и невозмутимости, необходимых для контрольного выстрела. Потому что Изуку, которого он сейчас должен был убить, слишком странно себя вёл.       Герой не слышал Изуку, но читал все по его губам. И в каждом движении его губ, на которые был направлен прицел, с каждым его словом что-то неизбежное прочерчивало путь по венам героя и сдавливало горло ледяными пальцами. Герою совершенно не нравилось то, что складывалось в результате наблюдения за чужими губами. Слишком уж величественно они выглядели, как и все, что представлял из себя злодей.       — Каждый промах работает против снайпера. Цель должна быть поражена одним единственным выстрелом, Шигараки Томура.       Один взгляд болотных глаз в его опасливые решил за героя всё: сегодня последний день, когда Шигараки был героем.       — Ну его нахуй, бля… — отцедил Шигараки, разгневанно срывая с лица маску и выставляя перед собой дрожащую руку, не веря в происходящее. Сумасшедший сон. Ветер бил в уши. — Псих. Псих. Как он вообще увидел меня? Это невозможно, сука! Мне сказали, что он ослеп… Я сам видел…       Шигараки никак не может умереть сегодня. Но почему его собственное тело не слушается? Почему этот психопат всё ещё смотрит на него? Как он вообще разглядел его в таком шторме? Как заметил?       Ветер разрывал пиджак Изуку, и этот звук напоминал взмах крыльев. Но Шигараки видит только одно – крест, который сейчас на него поставят.       Ветер бьет Шигараки по лицу, а он продолжает смотреть в упор на злодея. На миг ему кажется, что они знали друг друга. Шигараки кажется, что у них мог бы быть другой исход. Через секунду герой отбрасывает эти мысли, наклоняется к оружию, приклад упирается в его плечо. Холодный металл касается щеки, но Шигараки отчетливо ощущает, как вместо него щеку прижигает нечитаемый взгляд болотных глаз.       Сердце Шигараки стучит в ушах, заглушая гром, но ему кажется, что оно бьется в грубых руках злодея, который вечно рисковал жизнью и спасал его.       Шигараки закрытыми глазами может показать, в каких местах расположены шрамы Изуку, за которыми кроется слишком много тайн. Шигараки может рассказать все истории, которые они несут за собой. Он помнит ощущение от каждого шрама Изуку, – на своих пальцах, губах и глазах остались следы, – Шигараки слишком часто проводил по ним, зацикливался и лишь на секунду хотел вобрать в себя, отобрать их. Изуку не заслуживал. Шигараки всегда чувствовал на шрамах злодея навязчивое ощущение – ненависть. И что-то ещё, – то, что Изуку тщательно от него скрывал.       — Каждый твой взгляд наносит мне шрам, — говорит Шигараки, зная, что злодей прочитает по губам. И не прогадал. Изуку оставил его глаза в покое и смотрел на губы, будто хотел вырвать их и смять в своих руках. Потому что эти ебучие губы героя всегда несли за собой одну сплошную ложь. — Сможешь ли ты найти ту часть, где ты не причинил мне боль?       Шигараки застывает. Не верит собственным глазам.       Шигараки не упускал его из виду ни на секунду.       Куда делся злодей? Где он, мать его?       Шигараки разозлил его? Сказал что-то не то?       Так ещё лучше, блять. Чтобы не забывался.       Дождь яростно хлещет по пустому парапету, теперь там никого нет, только глухое одиночество, разрывающее осколки чужих сердец. Лишь вой ветра и пачка сигарет, на которой всё это время стояла нога злодея, — ветер подталкивает её вниз. Неизвестной фирмы, которую Шигараки впервые видит, смятая, мокрая, пустая. Пачка сигарет скользит по бетону, цепляется за край, замирает на секунду — и летит вниз, в серую бездну, кружась, как подбитая птица.       Шигараки смотрит, как она падает.       И не может отвести взгляд.       Потому что он чувствует, что на месте этой несчастной пачки сигарет — он сам.       Первый взрыв Шигараки увидел, даже не повернув головы.       Оранжевый шар медленно, величественно поднимался вверх, разрывая тучи своим заревом. А через миг звук, который оглушил его. Герой пошатнулся, сжал ладонями уши, кривясь от боли, но глаз закрыть не смог. Он никогда не ощущал такого ужаса.       Шигараки был настолько слеп, что никогда не верил, что Изуку способен на такое. И Шигараки свято верил, что сможет ему помочь. Был убежден, что злодей заслуживает помощи, потому что слишком страшными были его шрамы и страшно грустными глаза, в которых не помещалась печаль злодея, и она заполонила его сердце и передалась Шигараки, когда они случайно встретились не там, где должны, не в том времени, не в том промежутке времени.       Они нарушили слишком много. Пересекли каждую черту. И если Изуку давно расстался с душой, то Шигараки в погоне за ним продал ему свою душу.       Окна просто исчезали. Сотни, тысячи окон взрывались одновременно, и осколки дождем сыпались вниз, сверкая в свете нового солнца, которое родилось там, где еще несколько часов назад дети играли на площадке и ни на секунду не сомневались в следующем дне.       Где-то внизу, сквозь вой ветра, прорывались сирены — десятки, сотни сирен, тысячи криков.       Туман мягко обволакивал глаза.       Огни реклам гасли квартал за кварталом.       Горели все здания — кроме того, на котором стоял Шигараки.       Япония никогда не полыхала так ярко. Изуку сдержал обещание: этот мир больше никогда не увидит чистого неба.       Все исчезало под обломками.       Жженый сахар, которым пахла квартира Изуку. Жженые люди, на которых Шигараки сейчас смотрел.       Земля дрожала.       Шигараки поскользнулся, и ветер подтолкнул его. Он мог с легкостью предотвратить падение, но больше не видел смысла.       Его локоть пронзила боль. Его бросили на бетон. Шигараки резко встал, но его буквально впечатали в крышу хлестким ударом.       Удар был такой силы, что из легких выбило весь воздух одним коротким, сдавленным матом.       Изуку даже не даст ему спокойно умереть.       Ледяные пальцы Изуку смыкаются на мокром горле Шигараки. В этих пальцах бьется пульс Шигараки. Другая рука злодея стирает кровь с его щеки — заботливо, ласково, пока в ушах героя стоят взрывы и сирены.       Колено Изуку врезается в солнечное сплетение героя, выбивая из него остатки кислорода. Вторым коленом злодей прижимает бедро героя, распластывая его по мокрому бетону, словно тот имел желание продолжать свое существование и сражаться. Но Шигараки проиграл. Проиграли они все.       Дождь хлещет прямо в лицо, заливает глаза, но сквозь пелену Шигараки видит — над ним Изуку.       Изуку усмехается, закрывает лицо героя от дождя собой, одну за другой убирая пряди волос с его лица. И как ни странно, получается у него это сюрреалистически нежно.       — Поверь, я буду хорошо искать, чтобы найти на твоём теле место для новых шрамов, герой, — раздалось в ушах Шигараки. Этот голос заставляет героя забыть о мире снаружи. От голоса Изуку — интимного, почти нежного, отчего волосы на затылке Шигараки встают дыбом, а сердце пропускает удар и обрастает толстыми иглами. — Я найду, и эту боль ты никогда не забудешь.       Шигараки слышит голос Даби, своего напарника, с которым он вечно патрулирует улицы Японии и сражается бок о бок со злодеями. Шигараки смотрит, как их с Изуку накрывает купол изо льда, закрывая от всего мира. Шото. Причуда Шото. Конечно, Шото Тодороки вечно вертится вокруг Изуку.       — Страшно? — пальцы злодея мягко оплетают подбородок Шигараки, направляя взгляд алых глаз на себя, — Настолько страшно, что больше не хочешь на меня смотреть?       Взгляд Изуку говорит: Я могу забрать тебя к себе и отдать ей — смерти.       И Шигараки хочет спросить его: почему ты никак этого не сделаешь? Почему никак не можешь отдать меня ей на растерзание?       — Да, как-то знаешь, похуй, — приподняв брови в издевательском жесте, откровенно зубоскалит Шигараки, но выходит тихо, без эмоций.       Он поднимает руку, никто его не останавливает, и касается четырьмя пальцами шеи Изуку. Сжимает в желании продырявить. Увидеть, как это лицо превращается в пыль.       — Ну так убей, — подталкивает злодей, вытягивая шею навстречу последнему пальцу, — Не стесняйся, герой.              Голос Изуку грыз его до основания и обещал направить Шигараки по своей траектории – правильной и верной.       — Тварь... Какая же ты всё-таки тварина.       Шигараки дергается, пытается скинуть его, вдохнуть, избить до смерти — но колено злодея на горле лишь сильнее вдавливает кадык, и из его глотки вырывается только булькающий хрип.       — Полегче, а то доиграешься, — с яростью выплевывает Шигараки, глотая окончания слов от недостатка воздуха, — и убьёшь меня случайно. И будешь рыдать, как последняя сука.       А Изуку наклоняется. Ниже. Ниже. Колено Изуку утыкается в пах, и Шигараки стискивает зубы, сведя брови, поднимая, то опуская их. Дыхание Изуку громче грома, бьёт его сильнее ветра.       — Я хоть когда-то делал тебе больно? — колено злодея утыкается только сильнее, требовательно, описывая круговые движения, будто конкретно так издеваясь. Изуку резко выпрямляется, и колено бьет по члену героя, и поддев его, осторожно поднимает. Шигараки играет желваками, стараясь держать себя в руках, чтобы не стереть злодея в пыль, — Сколько я ставил на кон, чтобы спасти тебя, и сколько сделал ты, чтобы просто остаться со мной? Я разве так много просил?       — И че, блять, думал, что я как послушная псина буду держаться у твоих ног? Да, пошёл ты нахуй, — выплёвывает прямо в лицо, кулаком проезжаясь по чужому лицу, — Меня не ебёт, чего ты там в своей больной голове напридумывал. Фантазёр ебучий, нахрен.       — Тсс, — Изуку прикладывает палец к своим губам, потом этот же палец — к губам Шигараки. И Шигараки кусает до крови. Но Изуку не меняется в лице, почти лениво убирает руку с его горла и ласково проводит по пепельным волосам, — Хочешь, я научу тебя ценить кислород? Тебе пригодится этот навык.       Шигараки понял, что перешёл черту. Шигараки каждый раз пытался превратить всё в хаос или подлить масла в огонь, но сейчас Изуку не в настроении играться с ним. Шигараки снова предал его, – предал то доверие, которое стоило ему жизни. И так легко потерял его. И он знал, что Изуку просто так это не оставит.       Колено на члене вызывало дикий дискомфорт даже сквозь плотную ткань.       Шигараки не успел вставить и слова, как на его шее снова смыкаются чужие пальцы и сжимают сильно. И он знает, что это не всё, на что сейчас способен Изуку.       Изуку вообще на многое способен, когда теряет рассудок.       Шигараки чувствует, как начинают зудеть шрамы от пуль, которые оставил Изуку, когда его накрыло. Шигараки не может сдержать ехидную улыбку, сквозь затуманивающий разум, от воспоминаний, где Изуку безобразно рыдал на его плече и извинялся, напуганный до смерти и не знающий, что делать, пока Шигараки истекал кровью и медленно умирал, прощая злодею даже это – даже свою смерть. А Изуку сжимал его в отчаянных объятиях так реально и по-настоящему, без умолку моля о прощении, словно Шигараки был для него всем миром, и потерять его значило потерять всё.       И Шигараки купился на это. Поверил, что он дорог этому злодею столетия. Недооценил долбоеба. И теперь вся Япония горит, потому что Шигараки пошел на поводу Всемогущего и Старателя и предал Изуку.       Шигараки отчего-то хочет бросить этому психопату в лицо извинения. Но он не может вымолвить ни слова.       Сейчас Шигараки умрёт. Умрёт от рук, которые вечность назад сжимали его руку, ужасно, почти по-детски боялись отпустить, сидя на полу и ожидая, пока Шигараки проснется. Шигараки знает, что его чудом вытащили с того света, но никогда не узнает, как Изуку собирался переломать себе руки за то, что выстрелил в героя. За то, что сделал. Шигараки никогда не узнает, с каким трудом Мина остановила его от этого. И не узнает, что Изуку просидел, держа его за руку, несколько недель. Ничего не ел. Сидел и пялился куда-то в бездну собственного отчаяния и ненависти.       Не знал, каким благим матом покрывал его Кацуки с сэндвичем в руках, прося Изуку поесть. Как Шото грозился убить Шигараки прямо здесь и сейчас, если Изуку не съест этот ебучий сэндвич. Никто не узнает, в какой истерике билась Момо, наблюдая за Изуку, – за этим великим человеком, который мертвым грузом лежал у кровати ее друга. Момо была профессиональным героем, как и Шигараки. Они вместе заканчивали академию ЮЭЙ. И теперь Момо была здесь, в логове злодеев, потому что ей необходимо было увидеть целого и невредимого Шигараки. Но, смотря на своего друга и этого злодея, она не могла сказать точно, кто из них двоих умирает и находится в одном шаге от могилы.       Ни в одной книге она не видела настолько душераздирающей и несправедливой любви, которая сейчас предстала перед ее глазами. Она также любила Шото Тодороки и знала, что им никогда не суждено быть вместе, – Шото был предан лишь Изуку и видел только его, но Момо не ревновала. Никогда. Она смирилась с тем, что любовь не для нее.       Шигараки не узнает и того, чего стоило Изуку привести Шигараки – профессионального героя, которым был убит член «Альянса Злодеев» Ястреб, – в самое логово Альянса. В самое сердце. Злодей держал на руках раненого героя, весь испачканный его кровью, и все впервые увидели, как их глава Альянса на коленях просит помощи. Спасти Шигараки Томуру – главного врага каждого в злодейском обществе.       И Кацуки, как правой руке Изуку, много стоило уговорить (напугать) около ста двадцати кланов от затеи нападать на героя, находящегося на их территории. Кацуки, блять, не мог понять, как Изуку смог объединить такое огромное количество кланов и как их пугало предупреждение Кацуки о том, что Изуку расхуярит их всех, если они хоть пальцем тронут Шигараки. Конечно же, не обошлось и без философских вопросов, на которые почему-то, нахуй, должен отвечать Кацуки: «Почему они укрывают героя в своем штабе?» «Он стольких наших убил и посадил в Тартар! О чем только Глава думает?». Нет, блять, Шото был левой рукой Изуку, но сученыш пропал в самый разгар, и Кацуки пришлось разгребать это дерьмо в одиночку.       Для половины членов Альянса, а именно Кацуки, Шото, Денки, Шинсо, Мономы и Мины, не было ничего более подлее, тяжелее и грязнее, чем спасти жизнь тому, кто лишил их «семью» брата. Но для них еще хуже было видеть мольбу в глазах Изуку – того, кому они все были обязаны жизнью и уважали, за кем следовали с самого начала, кто дал им смысл и цель.       Изуку пошел против себя, против своих принципов и поставил Шигараки выше своей "семьи".       Герой никогда не узнает, на что пошёл злодей, чтобы вырвать его из рук смерти.       И сейчас, вместо смерти, Шигараки ощущает легкость на своей шее, но тяжесть на губах.       — Я сам от себя получил задание убить тебя, — шепчет злодей и медленно, невероятно медленно, убирает колено с паха Шигараки. Хватки на шее нет, но она снова появляется, заставляя Шигараки вдохнуть побольше воздуха. Но больше душить его никто не собирается. Но легче не становится. Потому что Изуку садится на корточки рядом и снова тянется к нему. И впервые Шигараки хочется притянуться в ответ, но его удерживают, держа за шею, — И провалился.       И Шигараки чувствует слишком много отчаяния в его словах, словно злодей извинялся, требовал прощения.       — И поэтому ты, еблан, решил уничтожить всю...       Шигараки не заканчивает, его нагло обрывают.       — Я могу долго душить тебя. Или тебе это нравится?       Шигараки скалится, никак не делая попыток вырваться. Изуку даже не применяет сил, чтобы заключить его как следует. Он может с легкостью сбросить Изуку, потому что его толком даже не держат. Но Шигараки выбирает подчиняться, ждать. Изуку редко когда был тактильным, и на физический контакт он шел скрипя зубами.       — Укради мой кислород еще раз, — голос Шигараки сбивчивый, дрожащий и дохуя наглый одновременно.       Изуку улыбается одними глазами, наблюдая за ним. Ему нравилась эта несвойственная для этого хаотичного героя покорность — она дополняла его острый язык и невозможный характер.       — И как мне это сделать? Как бы ты это хотел?       Его рука ложится на затылок Шигараки. Пальцы зарываются в мокрые пепельные волосы, сжимаются в кулак, наматывая пряди на костяшки. Это больно и приятно одновременно – так, как умел делать только этот поехавший злодей.       Злодей, которого Шигараки не знает, как приручил.       — У тебя рабочий рот. Используй его хотя бы раз по назначению, — дерзко выдерживает скептический взгляд болотных глаз, и его язвительная речь повисает в воздухе.       — Я, пожалуй, напомню, что всего раз отсосал тебе, — злодей звучит обиженно, недовольно, будто Шигараки своей высокопарной речью оскорбил его высочество. — Это не делает меня шлюхой, с которыми ты увлекательно проводишь время.       Шигараки демонстративно кивает, касаясь подбородком чужой руки, которая продолжала сжимать его шею и держать, словно он собирался сбежать.       — Ага. Но зато как ты мне сосал... — с горячим придыханием произносит Шигараки, почти мечтательно.       И не успевает вздохнуть, как в его губы вгрызаются чужие. Шигараки ухмыляется и с не меньшим напором впивается в губы Изуку, кладет свою руку ему на шею и проводит по ней, грубо и с раскаянием одновременно.       — Ты хоть знаешь, сколько проблем я решил за тебя? — останавливается, чтобы сказать.       Шигараки с раздражением убирает его руку с шеи, которая держала его и не давала прильнуть к ебаным губам. К губам, с которыми хотелось устроить поединок своими.       — Заткнись, нахуй, и сосись.       А Изуку не убирает руки, но даёт дотянуться до себя и позволяет сражению продолжаться. Он поддаётся напору Шигараки, даёт ему почти пробить этот ледяной купол своей спиной, когда герой грубо и бесцеремонно толкает его. И Шигараки не даёт ему удариться затылком, положив свою руку злодею на затылок и принимая весь удар на себя.       — Теперь я веду, — тараторит Шигараки, оседлав чужие бёдра, задыхаясь, не в силах остановиться и перевести дыхание. Дрожащими руками сначала обнимает злодея за шею, а потом растерянно тянется к его лицу, вцепившись ладонями, как за последний спасательный круг, — Учись... — он задыхается, теряет смысл фразы, снова вгрызаясь в губы Изуку горячим поцелуем и укусами, — ...учись, как надо.       Изуку не двигается. Лишь целует, ласкает чужой язык своим, забирает чужое дыхание и не даёт время на передышку.       — Учиться чему? — насмехается Изуку, заглядывая в алые глаза и пропадая в них.       Шигараки отвечает мычанием в его губы, следя за лицом злодея.       Изуку ненавидел прикосновения. Всегда. Злодей готов был пойти на грех, когда к нему прикасались. Но больше всего Изуку ненавидел, когда кто-то посягал на то, что априори принадлежало ему.       Но сейчас он снимает с Шигараки одежду, не прерывая поцелуя. Одна его рука медленно проникает под майку Шигараки, останавливается на груди, близко к тому месту, где бьется сердце, – и его грубая рука накрывает шрам от пули, словно желая его стереть. Пальцы Изуку хотят вобрать этот шрам в себя. Потому что это неправильно. Но шрам не исчезает, Изуку ощущает это пальцами.       Шигараки чувствует, как ослаб напор Изуку в поцелуе, это вялое движение губ и взгляд, который сейчас находится где-то не здесь.       — А знаешь?.. Эй, блять, на меня смотри, — Шигараки грубо шлепает злодея по щеке и ловит его взгляд, в котором читалось явное возмущение. Но Шигараки снова бьет его по щекам, прокашливаясь, — Знаешь, а мне нравятся эти шрамы, которые ты мне оставил.       Поборов свое желание остаться на бедрах Изуку, герой встает и как-нибудь побыстрее стягивает с себя штаны, но в процессе сталкивается с ебучей пуговицей и, отвлекшись, падает на злодея, когда здание внезапно пошатнулось. Изуку же зашелся самодовольном смехом и приподнявшись, поднял Шигараки на ноги и отстегнул пуговицу (которой Шигараки пожелал гореть в аду), снял его ремень и помог стянуть штаны.       Шигараки, тяжело дыша и сглатывая, наблюдал с какой невероятной заботой и нежностью Изуку это все делает. Как Шигараки вообще мог его предать? Единственного, кому он был по-настоящему дорог. Единственного, кто прощал все, даже предательство. Единственного, кто рисковал всем, чтобы спасти его.       Злодея, который любил его как мог. Злодея, которого никто не учил, как правильно любить. Злодея, который заботился как умел, – зло, недоверчиво и слишком осторожно, словно каждым его касанием можно было убивать. Но только у одного Шигараки здесь причуда распада.       Шигараки бросает штаны в сторону, оставаясь в одних боксерах, грубо садится на чужие бедра, не жалея злодея, и берет его руку в свою, прижимая ее к своему бедру — туда, где находился шрам от второй пули. И говорит, тяжело дыша, сокровенно заглядывая в глаза злодею:        — Выглядит, как какая-то метка. Твоя метка. В твоем ненормальном стиле. Я почти возбуждаюсь, когда смотрю.       И с тяжелым сердцем герой тянется к лицу злодея, боясь, что его могут оттолкнуть, и остервенело покрывает сначала его лицо быстрыми недо-поцелуями, а потом переходит на самую уязвимую и чувствительную часть тела Изуку, – шею, – и покрывает ее укусами и засосами.       — Я бы ещё поспорил, кто из нас двоих ненормальный, — доносится до героя едва слышный голос злодея.       Изуку поднимает глаза к трескающемуся куполу и закрывает глаза, послушно вытягивая шею, когда Шигараки дергает его за волосы.       — Слушай, может, мне оставить тебя наедине со своим телом? Я вам, случайно, не мешаю? — держа глаза закрытыми, обольстительно улыбается Изуку и вздрагивает, когда Шигараки накрывает своим чертовски горячим ртом его член, — Бля-я-я-я-я-я-я…       — Мешаешь, нахуй, — честно отвечает герой, наслаждаясь тем, как злодей сводит брови и сбивчиво дышит, дрожа всем телом.       Шигараки пытается взять глубже, посасывает яички, проводит языком по всей длине и не сводит глаз с мечущего злодея. Шигараки до безумия нравилось его сбивчивое и громкое дыхание, которое было слаще любых стонов.       Злодей кончает. Шигараки не отстраняется. Проглатывает, глядя прямо в болотные затуманенные глаза. Изуку наклоняется, зарывается лицом в его волосы и целует в лоб.       И Шигараки готов отсасывать ему каждую ебаную минуту, чтобы злодей еще раз так поцеловал его. В этом поцелуе было столько всего, бесконечное множество недосказанностей, немой любви и прощения, что герой готов был умереть за это.       — Прости... — едва слышно шепчет герой, впервые впиваясь в губы злодея с нежностью, без свойственной ему грубости. Шигараки чувствует необходимость оправдаться, сказать правду: — Я выкинул патроны еще на улице.       Изуку поднимает удивленный и развеселивший взгляд на героя, будто не веря.       — И чем же ты собрался убивать меня?       Шигараки, наклонившись, поднимает на злодея свой взгляд и расплывается в хитрой улыбке, пододвигаясь поближе к члену. Вожделенным взглядом он сначала облизывает чужой член, заставляя Изуку поджать пальцы на ногах, а после – самого злодея. Пепельные волосы касаются его члена и не давая Изуку ни секунды на размышления, Шигараки в следующий миг неожиданно насаживается ртом на его член. Злодей давится воздухом, стискивает зубы, до боли сжимает кулаки и материт героя на чем свет стоит.       — Блять, надеюсь, только я был удостоен такой чести быть убитым вот таким вот образом, — откинувшись на ледяную стену, пробормотал Изуку, сжимая пепельные волосы и поглаживая голову героя.       Шигараки давится членом, начиная откровенно ржать. Изуку обеспокоенно смотрит на него, сжав волосы, поднимает его лицо к своему лицу.       — Да, ведь?       А Шигараки, по-хозяйски усаживаясь на чужие бёдра, закатывает глаза и ударяет злодея по плечу.       — Ой, иди нахуй, а. Ты меня за кого вообще считаешь?       — Точно не героем, — злодей ухмыляется в ответ, бережно поглаживая героя по голове, словно нечто слишком любимое, и впервые за всё время оставляет сверхчувственный поцелуй на его шее.       А Шигараки, готовый вот-вот разразиться самой грязной и гневной бранью, внезапно затихает и вытягивает шею, отводя взгляд. Поджимает губы, прикусывая нижнюю, терпеливо ожидая.       Изуку понимает всё без слов.       И берётся за дело: задаривает шею этого наглого пиздабола поцелуями, от которых тот буквально тащится.       Шигараки дергается, когда на его голову падают куски льда. Он резко кладет руку на голову Изуку и отодвигает его, но злодей неожиданно накрывает его глаза ладонью.       Послышался звон. Тело Шигараки покрылось мурашками. Лед треснул. Ветер буквально избивал тело. Здание накренилось слишком сильно.       Шигараки хочет что-то сказать, но в горле стоит ком.       — Знаешь, я ведь никогда не говорил тебе, что люблю тебя, — ласково засмеялся Изуку, прижимая к себе и закрывая голое тело героя от холодного ветра своим.       Глаза Шигараки широко раскрыты, взгляд слишком пустой, – который понял, что в один миг потерял все.       — Ты не добил меня, — голос не слушается Шигараки, срывается и звучит громко. Он не видит ничего, но чувствует, что они падают, — Добей.       — Не смотри, — шепчет Изуку ему в ухо. Горячо. Почти нежно.       И Шигараки не смотрит. Они летят. Летят слишком быстро.       Они падают.       Но Изуку не дает ему посмотреть.       Внизу полыхает Япония.       — Прости, — выдыхает Шигараки. Все на что его хватает.       Ветер срывает слова, но Изуку читает по губам.       — Я люблю тебя, — смеется злодей.       И целует.       В последний раз.       — Ненавижу тебя, — и целует, как в последний раз, — голодно и дико, сбрасывая руку злодея с глаз и смотрит на спокойное болото в чужих глазах.       Земля всё ближе.       Шигараки слышит, как Изуку что-то шепчет. Не разбирает слов.       Рука Изуку лежит на сердце героя, — злодей словно слушал его, пока оно билось Азбукой Морзе в агонии.       — Эй, нахуй, — Шигараки находит его затылок, зарывается пальцами в мокрые волосы, заставляя поднять голову. Заставляет посмотреть себе в глаза. — Встретимся там?       Изуку проводит пальцами по его щекам, стирая слезы.       — Нам с тобой не по пути, герой.       И даже после смерти злодей сжимал руку героя так крепко, словно собирался затащить его с собой в ад.       Теперь у них будет достаточно времени, чтобы обсудить все.