Голодные игры: Блуждающие топи

Ошеломляющая волна звука ударила по слуху, едва мы переступили порог. Гул толпы заставлял сердце бешено колотиться. Это был не крик, а животный рев, смесь ликования, жажды крови и безразличного любопытства. Чужой восторг, рожденный нашими предсмертными муками. Мы находились на Дворцовой площади, коридор из специально выстроенного центра подготовки вел к арке Главного штаба, на время Парада здесь устроили своеобразные кулисы, а вокруг площади поставили трибуны для зрителей – высокие и заполненные до отвала.  Я сделала шаг вперед, и мир взорвался ослепительным светом. Прожекторы выжгли все вокруг, превратив площадь в островок слепящего белого, плывущий в море кромешной тьмы, из которой доносился тот самый рев. Я инстинктивно потянулась к Люцию, и его рука встретила мою – короткое, судорожное пожатие, длившееся меньше секунды, но в котором было все: «Я здесь», «Держись» и «Боже, что теперь?». – Улыбаемся, – его голос прозвучал приглушенно, будто сквозь вату. – Для камер. – Ладно, играть на камеру я умею.  Я подняла подбородок, как учила Вероника, и попыталась вдохнуть в эту улыбку хоть каплю той самой «грозной царевны», в которую меня нарядили. Но под бархатом и золотом по спине струился ледяной пот, а пальцы дрожали. Нас отвели к открытым колесницам, каждая – для пары своего Дистрикта. Наша, первая, была украшена золотом и убрана расшитыми гербами подушками.  «Роскошная клетка», – промелькнуло в мыслях, думаю, не у меня одной.  Люций помог мне взойти, его движение было формально-учтивым, но я почувствовала, как напряжены его мышцы. Он стоял рядом, выпрямившись в струну, его лицо под высокой боярской шапкой было обращено к толпе с непроницаемым выражением. Лишь легкое движение скулы выдавало сдерживаемую ярость.  Личный ужас, спрятанный под маской стоического спокойствия. Колесница тронулась, и мы поплыли вдоль бесконечной трибуны, залитой светом и уставленной ликующими, искаженными экстазом лицами. Руки, тянущиеся к нам, рты, раскрытые в крике, глаза – пустые, горящие, жадные. Они смотрели на нас, как на диковинных зверей, как на идолов. Их восторг был оглушителен и абсолютно чужд. Он не имел к нам никакого отношения. Он был о них самих, о их власти, о их праве наблюдать за нашей агонией. Я машинально помахала рукой в ответ, и толпа взревела еще громче. От этого жеста, этой фальшивой игры, стало тошнить по-настоящему. Я видела, как в следующей колеснице Станислава из Второго дистрикта не просто улыбается – она сияет, посылая толпе воздушные поцелуи. Ее улыбка была идеальной, смертоносной маской чемпионки. А где-то сзади, должно быть, ехали Леся и Мирослав из Седьмого, и я могла лишь представить, каков был их ужас перед этой безумной, враждебной толпой. Люций стоял, не двигаясь, его профиль был резок и суров. – Они не видят нас, – его слова едва долетели до меня сквозь грохот. – Они видят сказку, кровавую сказку. И он снова был прав. Мы были не людьми, а персонажами. Частью шоу. Наш личный ужас, наша дрожь, наше отчаяние – все это было невидимо для них, спрятано под масками из бархата, золота и натянутых улыбок.  Мы плыли в самом сердце чужого восторга, и с каждым метром, с каждым новым ревом толпы, наша настоящая, живая сущность умирала, уступая место тому образу, который от нас жаждали увидеть. В этой жестокой Игре надо казаться, а не быть и, чем раньше ты это поймешь – тем больше у тебя шансов выжить.  И вдруг что-то щелкнуло у меня внутри. Холодная, острая решимость, похожая на ту, что я видела в глазах Люция в поезде. Вероника говорила: «Заставьте их запомнить».  Больше никакой натянутой, испуганной улыбки, мое лицо стало спокойным и холодным. Я медленно провела взглядом по толпе, не как жертва, умоляющая о пощаде, а как правительница, обозревающая свои владения. Я поймала взгляд Люция и едва заметно кивнула: «Доверься мне». Он на мгновение замер, изучая мое преображение. Потом что-то понял. Его собственная маска стоического безразличия вдруг ожила, наполнилась новой силой.  Он не просто встал прямо, он расправил плечи так, что его фигура в богатом кафтане обрела поистине царственную осанку.  Люций больше не был пойманным волком, он смотрел на толпу сверху вниз, с молчаливым вызовом, с тем самым гордым презрением, которое я видела у Казбека в коридоре. Я подняла руку – не для робкого взмаха, а в царственном, сдержанном жесте, словно приветствуя подданных. И о чудо – на секунду шум на трибунах действительно стих, сменившись удивленным гулом. Они ждали красивых хрупких кукол, но увидели нечто иное. Затем я повернулась к Люцию, отступила на полшага и, не сводя с него взгляда, сделала то, чего от нас никто не ожидал.  Я медленно, с невероятным достоинством, опустилась в почти реверанс, склонив голову. «Мы – два монарха, и мы представляем себя вместе», – я хотела, чтобы в моем жесте они прочитали именно это. «Да, мы обязаны играть по вашим правилам, но так просто нас не сломить».  Люций, не моргнув глазом, принял вызов. Он склонил голову в ответ, коротко и резко, как воин, отдающий честь своему командиру.  И в этот момент, в этой немой сцене, разыгранной под ослепительными прожекторами, мы перестали быть просто двумя несчастными из Дистрикта Один. Мы стали Царевной-Воительницей и ее Верным Воеводой. Загадочными, мощными, едиными. Тишина взорвалась, но это был уже не прежний бессмысленный рев. Скорее, настоящий восторг. Тысячи голосов выкрикивали наши имена, восхищенный гул покатился по трибунам. Мы дали им не просто зрелище – мы дали им легенду. Когда я выпрямилась, то увидела в глазах Люция уже не отрешенность, а искру. Это была наша первая, пусть и крошечная, но такая важная победа! – Хороший ход, – сказал он тихо, его губы тронула едва заметная улыбка. – Это только начало, – так же тихо ответила я, и на этот раз моя улыбка была уже не маской, а холодным оружием. Эхо восторга все еще катилось по трибунам, когда мимо проплывала колесница Второго Дистрикта. Станислава и Богдан, почуяв, что внимание ускользает, попытались вернуть его: они синхронно вскинули руки, их улыбки стали еще шире. Богдан даже поднял сцепленные руки, как победитель, но это был уже пройденный этап. Публика, распробовав нашу гордость, отреагировала на их подхалимское выступление с меньшим энтузиазмом. Искра не вспыхнула. Станислава бросила на нас полный ненависти взгляд.  Одна за другой колесницы выстраивались в огромный полукруг в центре площади перед временной сценой.  Казбек и Лейла из Одиннадцатого полностью игнорировали толпу, не удостоив ее ни взглядом, ни жестом.  Последними, завершая парад, на свои места встали трибуты из Дистрикта Двенадцать. Их костюмы представляли собой комбинезоны из грубой ткани цвета пепла и ржавого металла. Искра и Кремен стояли плечом к плечу, не улыбаясь и не глядя на толпу.  В наступившей на секунду тишине гигантские экраны погасли, а потом вспыхнули вновь, проецируя герб Столицы. Медные трубы протрубили торжественный, леденящий душу марш. На сцену плавно опустилась лифт-платформа, на ней стоял Президент.  Его фигура в строгом костюме цвета вороненой стали казалась невысокой, но присутствие заполнило собой все пространство. Он не спеша прошел к микрофонам, и его лицо – гладкое, с аккуратной сединой на висках и слишком молодыми для его лет глазами, озарила благосклонная, отеческая улыбка. Та самая улыбка, за которой скрывалась бездна: – Граждане Столицы! – его голос, усиленный сотней динамиков, был бархатным и проникновенным, он входил в само сознание. – Дорогие друзья! Сегодня мы становимся свидетелями продолжения великой традиции, что скрепляет наше общество и напоминает нам о хрупкости мира, который мы с вами построили… Я смотрела на него, и мое сердце замерло. Здесь, в нескольких десятках метров, стоял архитектор всех наших бед. Человек, подписавший нам смертный приговор, улыбаясь при этом так, словно он вел нас на праздничный бал. – Я вижу перед собой не просто двадцать четыре юных трибута, – продолжал он, и его взгляд, тяжелый и всеобъемлющий, медленно скользил по нашему полукругу. Он ненадолго задержался на нас с Люцием, и мне показалось, что в его глазах мелькнул огонек одобрения. Это было хуже, чем ненависть.  – Я вижу будущее. Я вижу силу. Я вижу жертвенность! Толпа взревела от восторга. Эти слова, такие пафосные и лживые, падали на благодатную почву. – Четверть века мы с гордостью несем наше бремя, – он сделал театральную паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. – Пусть же сильнейший победит! А павшим – вечная память и слава! Ибо их жертва – это кирпичик в фундаменте нашего благополучного завтра! Он поднял руку в прощальном жесте, и по площади вновь прокатился рев толпы. Платформа медленно поплыла вверх, унося его прочь, оставляя нас в эпицентре этого безумия – двадцать четыре человека, которым только что напомнили, что их смерть всего лишь «кирпичик». Я перевела взгляд на Люция. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты до боли. Он смотрел не на уходящего президента, а на толпу, на это море ликующих лиц. – Кирпичик, – тихо прошептал он, и в этом одном слове была вся горечь мира. Колесницы снова пришли в движение, направляясь к выходу. Шоу закончилось. Театр опустел, но для нас пьеса только начиналась. 

***

Едва мы пересекли порог закулисной зоны, где царила суматоха, как к нашей колеснице подошли две знакомые фигуры. Но прежде чем Вероника или Мара успели открыть рот, мое внимание привлекло движение рядом. Из соседней колесницы выпрыгнул Богдан. Его лицо, еще несколько минут назад сиявшее победной улыбкой, теперь было искажено злобой. Он даже не смотрел на нас, его взгляд был прикован к спине Станиславы, которая шла впереди, не оборачиваясь. Он с силой сжал кулаки, и по его напряженной позе было видно, как ярость буквально выворачивает его изнутри. Вероника, заметившая этот взгляд, лишь слегка подняла бровь, но ничего не сказала. Вместо этого она повернулась к нам, скрестив руки на груди: – Наконец-то, – произнесла она ровным тоном. – Первая осмысленная работа! Вы заявили о себе. Ее взгляд скользнул в сторону удаляющегося Богдана: – И, судя по всему, уже успели нажить себе врагов. Рядом с ней, словно яркий мотылек, порхала Мара. Ее лицо сияло неподдельным восторгом: – Боже мой, дорогие мои! – всплеснула она руками. – Это было… идеально! Вы видели их лица? Вы слышали этот рев? – она схватила меня за руку, ее пальцы были удивительно цепкими. – Вы – главная тема для обсуждения! Она перевела восхищенный взгляд на Люция, который молча и несколько отстраненно наблюдал за этой сценой: – А ты, мой милый, просто великолепен в этой роли! Этот взгляд, эта осанка! Настоящий властитель! О, я просто не могу! – Не перегибай, Мара, – сухо остановила ее Вероника, но та лишь залилась счастливым смешком. – Ни капельки! Они это заслужили! – она подмигнула нам и, продолжая что-то бормотать себе под нос о рейтингах и сенсации, поплыла дальше. Вероника проводила ее взглядом, а затем снова уставилась на нас: – Она права, хоть и выражается, как дурочка. Вы сделали то, что должны были, теперь этот образ придется нести до самого конца. Любая фальшь – и вы будете выглядеть не загадочными героями, а посмешищем. Понятно? Мы оба молча кивнули. – Хорошо, – удовлетворенно ответила Вероника и направилась к какой-то знакомой, тоже победительнице прошлых лет. Все победители встречаются ежегодно, так что они давно уже между собой общаются.  Мы уже собирались уходить, как из-за колонны появился Мирослав. Он шел к нам быстрым, легким шагом, а на его лице сияла та самая добрая улыбка с ямочками на щеках.  – Эй, герои! – обратился он к нам, и в его голосе звучала неподдельная теплота. – Вы были бесподобны.  Люций насторожился, но Мирослав лишь широко улыбнулся ему в ответ: – Не кипятись, богатырь, я с миром. Мирослав,– он протянул руку, и Люций пожал ее. Мирослав понизил голос до доверительного шепота, но в его глазах по-прежнему играли веселые искорки. – На крыше здесь очень красиво, вид – дух захватывает! Я вчера выходил проветрить голову, неплохо помогает. Не хотите после ужина присоединиться? – он взглянул на нас с надеждой, как ребенок, предлагающий поиграть.  Не дожидаясь ответа, Мирослав дружески подмигнул и так же легко скрылся за поворотом, оставив за собой ощущение необъяснимого тепла. Я перевела взгляд на Люция. В его глазах читалось недоумение – он явно не ожидал здесь такой простой, человеческой доброты. – Он... солнечный,– неуверенно произнесла я. Люций покачал головой, но в углу его рта дрогнул почти незаметный смешок. – Или безумный. В такой ситуации сохранять такое настроение... это ненормально. – А какая здесь норма? – возразила я. – Может, он и прав? Может, лучше улыбаться, пока есть возможность? Люций вздохнул. – Ладно. Посмотрим на его звезды. По крайней мере, будет интересно.