Голодные игры: Блуждающие топи

Я открыла глаза и увидела над собой лицо. Черные волосы касались моих щек, глаза горели в темноте, и холод стали прижимался к коже под подбородком. – Тихо, – выдохнула Лейла почти беззвучно, одними губами. Лицо ее приняло выражение, напоминающее оскал черной пантеры. Бесшумная, текучая, она появилась из темноты, как ночная тень, подобравшись со стороны валуна так, что ни одна ветка не хрустнула под ее ногами. Я не дышала. Не могла. Лезвие давило сильнее, и я чувствовала, как по шее стекало что-то теплое. – Алис... Голос Леси оборвался вскриком. Я краем глаза увидела, как ее дернули в сторону, как над ней занеслась тень. Мирослав проснулся, но слишком поздно – на него уже навалился кто-то огромный, прижимая к земле. Люций вскочил, его меч встретил удар ятагана Богдана – лязг стали резанул по ночи. – Не дергайся, – Лейла наклонилась ниже, и в этом движении не было резкости – только плавная, текучая грация, с которой змея приближается к жертве. Ее дыхание коснулось моего лица. Она занесла кинжал: – Тебе конец, сучка. Но я ударила раньше. Коленом в живот, со всей силы, отчаянно. Лейла не ожидала – хрипнула, хватка на горле ослабла, она отшатнулась, но удержала равновесие. Я перекатилась, вскочила, схватила лук. Но он бесполезен в упор, а она уже бросилась на меня. Разозленная, но от этого не менее ловкая. Ее движения оставались резкими, каждое – просчитанное за долю секунды. – Алиса! – заорал Люций. Он не мог помочь – Богдан теснил его к ручью, ятаган мелькал в темноте, не давая отвлечься. Лейла ударила. Я увернулась, кинжал разрезал воздух рядом с моим ухом. Ее рука уже ушла в сторону, но корпус мгновенно перестроился для нового выпада. Еще удар – я отшатнулась, споткнулась и упала, больно ударившись копчиком о землю. Лейла уже занесла руку для решающего удара. Я откатилась и врезалась в чьи-то ноги. Станислава. Она смотрела на меня сверху вниз, в руках парные клинки. На губах играла улыбка. – Попалась, куколка. Мирослав ревел где-то в темноте – Казбек держал его, прижимая к земле своей массой. Леся тонко, отчаянно кричала: – Хватит! Она попыталась отвлечь Станиславу, но та даже не повернула головы. Только скользнула взглядом в сторону Леси, поморщилась – как от назойливой мухи – и полоснула клинком, не глядя, почти небрежно. Леся вскрикнула и свернулась на земле, зажимая плечо. – Леся, беги! – Мирослав наконец высвободился из мертвой хватки Казбека и пошел в контратаку. Но она будто не слышала. Сидела на земле с остекленевшим взглядом. Воспользовавшись этой заминкой, я приготовила нож. Станислава вернула внимание ко мне и мерзко усмехнулась: – Что, куколка, думаешь удивить? Давай. Развлеки меня. Дважды просить меня было не надо. Со всей силы я вонзила нож в ногу Станиславы. Она взревела от острой боли и ярости. Схватила меня за капюшон и рванула вверх, заставляя подняться. Мы оказались лицом к лицу; ее глаза горели, дыхание сбилось, но улыбка все еще кривила губы. – Теперь не так уверенно болтаешь о чести? – ее глаза светились ненавистью. Я понимала, что не успею дать отпор. – Леся, беги! – выкрикнула я. Но она не слушала. Смотрела, как Станислава замахивается, и в ее глазах был ужас. Она ничего не делала, не могла. Я зажмурилась. Удар. Но не по мне. Я открыла глаза. Надо мной стоял Люций. Он успел. Бросил Богдана, подставился под удар – его куртка была разодрана, на боку расползалось темное пятно. В глазах Станиславы мелькнуло удивление и досада: – Живучий, – процедила она сквозь зубы. Станислава попятилась, явно не ожидавшая такого поворота. Но Богдан быстро поравнялся с ней, готовый подстраховать. – Добиваем, – спокойно сказал Богдан. Они синхронно двинулись вперед. Не успевая прицелиться, я выстрелила наугад туда, где мелькала темная фигура Богдана. Стрела вонзилась ему в предплечье. Он дернулся, выдохнул сквозь зубы, посмотрел на торчащее древко, потом на меня. В его взгляде была холодная ярость, от которой внутри все леденело. Он выдернул стрелу одним движением, даже не поморщившись. Кровь текла по руке, но он сжал ятаган крепче. – Люций, отходим! – крикнула я, пятясь к ручью. – Не отходим, – прохрипел он, сжимая меч. – Держимся. Он еле стоял. Бледный, весь в поту, но меч держал крепко. Богдан и Станислава снова двинулись на нас. Станислава припадала на раненую ногу, но злость гнала ее вперед. Богдан, несмотря на стрелу в руке, не сбавлял напора. – Сейчас вы оба сдохнете, – пообещал он. Мы приготовились к последней схватке. Люций еле стоял, я понимала, что против двоих профи нам не выстоять. И тут раздался крик. Дикий, нечеловеческий, полный боли. Крик Лейлы. Богдан замер на полшаге. Станислава обернулась. Я перевела взгляд туда, откуда доносился звук, и увидела Мирослава. Он стоял над Лейлой. Весь в крови – руки, лицо, грудь. Топор был зажат в побелевших пальцах. Лейла лежала на земле, прижимая к себе руку. То, что было кистью, теперь превратилось в кровавое месиво. Отрубленная кисть валялась рядом на камне, пальцы еще подергивались. Казбек взревел, бросаясь к Лейле. Подхватил ее на руки, прижимая к себе. Кровь хлестала из культи, заливая его, землю, камни. Она выла, билась в агонии. – Лейла! – закричал он. – Держись! – Уходим! – рявкнул Богдан. – Стася, за мной! Они исчезли в темноте ночи. В ушах все еще шумело, я не верила, что все позади. Тишина. Только ручей журчал, и Лейлин крик все еще эхом отдавался в ушах. Мирослав стоял, опустив топор. Весь в крови. Смотрел на камень, на отрубленную кисть. – Мир, – шепнула я. Он обернулся. Глаза пустые. – Я... – начал он, и его вывернуло. Его трясло, он давился, не мог остановиться. Люций сидел на земле, зажимая рану на боку. Леся бросилась к нему и упала на колени: – Прости, это из-за меня! Она судорожно достала какие-то листья. – Приложи! Тебе станет лучше, я обещаю, – слезы ручьем текли по ее щекам. Я подошла к Мирославу. Взяла его за руку. Она дрожала. – Ты спас нас, – сказала я. – Ты спас всех. Он смотрел на меня, и в его глазах был ужас. – Я не знал, что так смогу, – прошептал он. – Теперь знаешь. – Я не специально, не целился, – он безвольно опустил голову мне на плечо. Мы все собрались у сидящего на земле Люция. Рана кровоточила, но не сильно. Царапина, которую оставил ятаган – по касательной. Мирослав осмотрел, кивнул: – Крови много, но рана неглубокая. Повезло. Я помогла Люцию подняться. Он оперся на меня, тяжело дыша. – Жива? – спросил он. – Жива. Пойдем, промоем тебе рану в ручье. – А они? Я посмотрела в темноту. Пушки молчали. Ни одного выстрела. – Живы, – тихо ответила я. – Все. Они вернутся. И в следующий раз пощады не будет. На полпути к ручью нас остановил пищащий звук. – Что это еще такое? – я взволнованно замерла. Не дав времени на ответ, к нашим ногам приземлилась капсула. – Люций, это подарок! От спонсоров! Мирослав мигом открыл ее и вытащил тюбик с мазью. – Это для тебя, друг. Люций взял тюбик, повертел в руках и хрипло усмехнулся: – Спонсоры... надо же. Видать, зрелище им понравилось. Он попытался сам выдавить мазь на рану, но пальцы не слушались. Дрожали то ли от потери крови, то ли от адреналина, который все еще гулял в крови. – Дай сюда, – Мирослав забрал тюбик. Его руки уже не тряслись, будто только что не его выворачивало наизнанку. Прищурившись, он разглядел в темноте бледное лицо Люция, рваную рану на боку, дрожащие руки Леси. Он работал быстро, но аккуратно. Сначала промыл рану водой из ручья; Люций шипел сквозь зубы, но молчал, только вцепился в мое плечо так, что я чувствовала каждый палец. Потом густо намазал мазью. Та странно зашипела на открытой ране, но Люций выдохнул – явно полегчало. – Откуда знаешь, как обрабатывать? – спросила я, глядя, как Мирослав ловко отрывает полосу от своей футболки и перевязывает Люция. – Отец научил, – ответил он не сразу. – Лесозаготовка - дело такое: то топор соскользнет, то пила полоснет, то бревно придавит так, что кость наружу... сам себя заштопать не мог. Приходилось мне. Он затянул узел, проверил, не слишком ли туго. Люций кивнул, мол «нормально». Я на секунду потеряла дар речи. Ему же только семнадцать лет. Что за жизнь должна быть в Седьмом Дистрикте, если сын вынужден зашивать раны собственному отцу? Мой мир был куда «добрее». Тем больнее с ним прощаться и тем меньше я подготовлена к Арене. Раньше я себе в этом не признавалась, но без друзей я бы не выжила. Загнулась бы от голода или жажды. Правда больно резала, но ее не оспорить.  – Готово, – Мирослав выдохнул и только сейчас позволил себе сесть на землю. – Надеюсь, не загноится. – Не загноится, – Леся уже рылась в своем мешочке. – Вот, тысячелистник, вот подорожник, я завтра наложу свежие. А еще... – Лесь, – остановил ее Люций. Голос усталый, но уже не такой мертвый. – Спасибо. Потом. Она замерла, прикусила губу и кивнула. Леся посмотрела на свои ладони, и от вида чужой крови ее затрясло.  Я подсела к ней, обняла за плечи: – Тихо, тихо. Все позади. – Я... я ничего не сделала, – выдохнула она. – Я просто сидела и смотрела. Как дура. Я могла бы...  Леся шмыгнула носом, уткнулась мне в плечо и затряслась мелкой дрожью. Я гладила ее по спине и смотрела на ручей. Вода текла, как ни в чем не бывало. Серебрилась в слабом свете факела, перекатывалась через камни. Ей плевать было на то, что только что здесь чуть не убили четверых. Что на камнях осталась кровь. Что где-то в темноте Казбек несет Лейлу с обрубком вместо руки, а Станислава хромает и проклинает нас на чем свет стоит. Вода смоет все. Но мы будем помнить. Я зажмурилась, голова гудела. 

***

Люций задремал первым. Мазь явно содержала что-то обезболивающее, потому что дыхание его выровнялось, лицо разгладилось, и он провалился в сон, даже не успев сказать свою коронную фразу «я подежурю». Мы все тоже обработали раны и порезы, и Леся устроилась неподалеку от Люция.  Мирослав сидел у воды, смотрел на свои руки. Я подошла, села рядом: – Как ты? – спросила тихо, чтобы не разбудить остальных. Он долго молчал. Потом поднял ладони к рассветному небу – на них запеклась кровь, темная, почти черная в этом освещении. – Ее рука... – начал он и сглотнул. – Она лежала на камне. И пальцы... они дергались. Без тела. Просто пальцы. Я промолчала. Слова тут были бессильны. – Топором... Я даже кур резать не мог. Отец смеялся надо мной: «такой большой, а трясешься над птицей». А тут... – Тут была она или мы, – закончила я. – Да, – кивнул он. – Я понимаю. Головой понимаю. А внутри... Он постучал себя кулаком в грудь: – Тут что-то сломалось. Я не знала, что ответить. Сердце переполняло жалость, но и что-то теплое и незнакомое. Вместе с тем было страшно, и от этого крутило живот. Хотелось броситься к нему в объятия. Нет! Взять за руку и увести подальше. Туда, где безопасно! Хотелось плакать. А еще... Что?  Он опустил руки в ручей. Вода потемнела вокруг его пальцев, понесла кровь дальше по течению. – Знаешь, – вдруг усмехнулся он горько, – в детстве я мечтал стать героем. Как в книгах. Красивым, благородным, чтобы всех спасать и чтобы меня любили. А теперь... – А теперь? – я прикусила язык.  – А теперь я просто хочу, чтобы это кончилось. И никогда больше не брать в руки топор. Я положила голову ему на плечо, и он не отстранился.  – Так и будет, – сказала я. – Обязательно.

***

Под утро я не выдержала — сон сморил и меня. Проснулась оттого, что кто-то тряс за плечо. – Вставай, – Люций уже был на ногах. Бледный, но держался бодро. – Пропустишь завтрак. У нас тут кубик сахара с водой или вода с кубиком сахара. Выбирай!  – Звучит аппетитно, даже не знаю! – я приподнялась на локте и заглянула в полупустой рюкзак.  – Я бы отсюда ноги свалила, – поделилась я, разгрызая кубик.  – Согласен, – кивнул Люций. – Собираемся. Леся уже сворачивала свои травы, ночная истерика осталась позади. Она заметила мой взгляд и кивнула: – Я в порядке. Правда. Мы двинулись на север, подальше от грохота. Лес встречал нас утренней сыростью, запахом прелой листвы и тишиной, которая казалась обманчивой после ночного ада. Люций шел первым, несмотря на рану. Мирослав замыкал, мы с Лесей – в центре. Никто не обсуждал этот строй, он сложился сам. Мы ушли от силы на километр, когда Люций встал, как вкопанный.  – Рука! Нам нужно за ней вернуться.  – Ты с ума сошел? Зачем? – Мирослав поморщился и поглядел на друга, как на безумного.  – Ты хочешь бросить ее на капище? – догадалась я.  – Именно! За такое подношение нам уж точно не пироженку положат.  – В этом есть смысл, – Мирослав, будто боролся с внутренним голосом. – Да, можно попробовать, но я в этом не участвую.  – Конечно, – я крепко сжала его ладонь. Он ответил тем же, вызвав у меня внутреннее ликование.  Так мы и шли назад, не расцепляя рук.  Прежний лагерь встретил нас знакомым шумом ручья и запахом крови в воздухе.  – Твою ж мать! – Люций рванул вперед и уже стоял напротив камня.  – Люций! Что там? – крикнула я издалека.  – Руки нет!  – Что? – мы с Мирославом ошарашено переглянулись.