Crossfire

Се Лянь проснулся раньше рассвета — не от звука, не от света, а от странного ощущения тишины. Таких тишин он боялся: густых, наполненных воздухом, где любая мысль звучала громче дыхания. Он долго лежал, не двигаясь, глядя в потолок. Простыни сбились к ногам, кожа ещё хранила следы ночи, будто каждый поцелуй Хуа Чэна оставил клеймо. От воспоминаний становилось жарко и холодно одновременно. Потом он повернул голову. Хуа Чэн спал рядом, на боку, с рукой, небрежно перекинутой через его талию. Лицо было спокойным, даже мягким, не тем, каким его знали другие. Только тогда, в утренней полутьме, он напоминал человека — а не того, кто держал под контролем полгорода. Се Лянь долго смотрел на него, и мысли путались. «Хочу, чтобы ты родил мне». Эти слова не давали покоя. Он не знал, как реагировать. То ли рассмеяться — глупость же, невозможная, недопустимая, то ли испугаться, потому что в голосе Хуа тогда не было ни тени шутки. Он говорил это не с похотью, не с одержимостью — а как человек, который заранее всё решил. И от этого Се Ляню становилось по-настоящему страшно… Он осторожно выскользнул из-под его руки. Пол был холодным, но привычно твёрдым под босыми ступнями. На стуле лежала его рубашка — смятая, с чужим запахом. Он поднял её, задержался пальцами на ткани, вдохнул аромат — и резко отдёрнул руку, будто обжёгся. «Хватит». Он должен был вернуть себе самообладание. Он агент, а не мальчик, которому вскружили голову. Но где-то в груди что-то сопротивлялось этому убеждению. Тепло, которое осталось от ночи, мешало дышать. Он чувствовал, как внутри него сталкиваются два мира: тот, где он подчинён приказам, и тот, где он подчинён одному только этому мужчине. Хуа пошевелился во сне, тихо, почти незаметно. Его пальцы на мгновение сжались в пустоте, будто искали Се. Лянь застыл. Это движение было таким обыденным, но от него внутри всё оборвалось. Он подошёл к окну. За стеклом город только просыпался — серый, тягучий, безмолвный. Где-то там, в нескольких кварталах, уже собирались люди из Бюро. Через пару дней ему самому предстояло встретиться с Владыкой. Снова по требованию БНП. И в этой встрече он не мог позволить себе ни одной ошибки, даже несмотря на то, что не договорился об этом с Хуа Чэном.  Он провёл ладонью по лицу. Ему хотелось остаться, просто лечь обратно и позволить Хуа прижать его к себе. Но каждая минута рядом с ним делала его слабее, а слабость для агента — смерть. Се Лянь тихо выдохнул, глядя на спящего. — Ты опасен, — прошептал он. — И всё равно я… Он не договорил. Наклонился, поправил ему сбившееся одеяло, на секунду задержал руку на его плече. А потом собрал вещи, телефон, достал из кармана пластину стабилизаторов и долго смотрел на капсулу. Он знал, что примет таблетку. Он знал, что пойдёт на встречу с Владыкой. И знал, что Хуа Чэн об этом выведает. Потому что Хуа знал всё. Даже то, что Се Лянь сам пытался от себя скрыть. Он медленно спустился на первый этаж, на кухню, где пахло утренней прохладой — ни кофе, ни еды, только холодный воздух, ещё не тронутый ни чьим дыханием. Се Лянь налил воду в стакан, машинально, не думая, и снова достал пластину со стабилизаторами. Открыл защёлку. Пусто. На секунду он даже не поверил — перевернул, потряс, провёл пальцем по ячейкам. Ни одной таблетки. Холод внутри сменился чем-то острым, неприятным. Он мгновенно почувствовал, как в груди начинает учащаться дыхание — не из-за зависимости, нет, а из-за мысли: «КАКОГО ЧЕРТА?!» И тут сверху раздался тихий звук — мягкий шаг по лестнице, тот, который он уже знал слишком хорошо. — Что-то ищешь? — голос Хуа был хриплым, только что после сна. Он спускался медленно, лениво, босиком, с лёгкой усмешкой на губах. На нём была рубашка, застёгнутая всего на пару пуговиц, и каждый его шаг будто давил воздухом. Лянь застыл. Пластина с таблетками лежала на столе, будто улика. Хуа Чэн дошёл до конца лестницы, остановился напротив и скользнул взглядом по нему — от взъерошенных волос до руки, сжимающей стакан. — Я же говорил, — негромко, спокойно. — Больше не позволю тебе это пить. Се Лянь сжал пальцы сильнее: — Это не твоя забота. — Теперь — моя. — Хуа подошёл ближе и от его голоса внутри всё сжалось. — Ты под моей крышей, моя постель всё ещё тёплая от тебя. Думаешь, я позволю тебе травить себя этой химией? Лянь хотел возразить, но тот подошёл вплотную. Тень Хуа легла на него, почти касаясь. — Куда ты вообще собрался в такую рань? — Хуа наклонился, его дыхание коснулось уха. — Ещё даже солнце толком не встало. Сегодня выходной. — Работа, — выдохнул Се, стараясь не смотреть ему в глаза. — Уже с утра? — Он усмехнулся, прищурившись. — Даже после того, что было ночью? — Хуа провёл пальцами по его шее, легко, почти не касаясь. — Плохая идея. Очень плохая. — Сань Лан... — Тсс. — Он подхватил его за талию, мягко, но так, что сопротивляться было бессмысленно. — Хочешь, я угадаю, что ты сделаешь дальше? Попробуешь вырваться, скажешь, что должен идти. А потом я просто напомню тебе, как ты стонал, когда я шепнул тебе «останься». — Его губы скользнули по виску, дыхание обожгло кожу, — И ты останешься. Се Лянь попытался сделать шаг назад, но наткнулся на край стола. Хуа Чэн, воспользовавшись этим, прижал его к себе, одной рукой удерживая за спину, другой забрал стакан и поставил на стол. — Не убегай, — тихо. — Ещё слишком рано. Тишина между ними снова наполнилась дыханием. Всё сопротивление таяло под его прикосновениями, как всегда. Се Лянь сдался и закрыл глаза. — Только на выходные, — прошептал он, почти неслышно. Хуа Чэн усмехнулся, губы коснулись его щеки. — Этого достаточно. — Он притянул его ближе, почти подхватив на руки. — Потом можешь притворяться агентом снова. Се Лянь не ответил. Он просто позволил ему вести, как тогда ночью, как всегда. И когда Хуа снова увлёк его наверх, он не сопротивлялся. Пусть будет выходной. Пусть будет немного забвения. Пусть хотя бы эти два утра принадлежат им. Выходные прошли в какой-то невозможной тишине — в той, где нет спешки, нет звонков, нет мира за окнами. Дом Хуа Чэна жил ровно в его ритме: медленные шаги, глухие голоса, где даже тиканье часов казалось нарочно замедленным. В субботу Се Лянь впервые за долгое время позволил себе ничего не делать. Он проснулся поздно, в огромной постели, где простыни пахли табаком и чем-то терпко-сладким — запахом Хуа. Тот лежал рядом, глаза прикрыты, волосы рассыпались по подушке, и вид у него был такой мирный, что Лянь поймал себя на том, что просто смотрит. Хуа открыл глаза первым. Улыбнулся, тихо, чуть лукаво. — Так и будешь смотреть? — Думаю, как сбежать, — отозвался Се, но уголки губ дрогнули. — Не выйдет, — Хуа потянул его ближе, лениво, но с той хищной уверенностью, от которой кровь мгновенно вскипала. Так день и прошёл: между поцелуями, кофе, неторопливыми разговорами. Хуа Чэн, несмотря на привычную угрозу в каждом движении, умел быть мягким, почти заботливым. Он готовил — уверенно, без фартука, но отказываясь от помощи. Потом они сидели на веранде: солнце било сквозь листву, и Се Лянь поймал себя на мысли, что такого спокойствия он не знал никогда. Он даже позволил себе заснуть у него на плече. Воскресенье началось с тем же ленивым теплом. Но ближе к вечеру Лянь собрался. Слишком аккуратно застёгивал пуговицы, слишком долго искал ключи. Хуа молчал, пока тот возился у двери, а потом, почти небрежно, сказал: — Зачем тебе туда? Се поднял взгляд. — Дом. — Этот дом — теперь здесь. Лянь усмехнулся, но в усмешке сквозила тревога. — Не начинай. — Я не начинаю, — Хуа подошёл ближе, упёршись рукой в стену, загнал его между тенью и телом. — Я просто хочу, чтобы ты остался. Чтобы утром уходил только на работу. Всё остальное — под моей крышей. — Ты всерьёз?  — Более чем. — Хуа провёл пальцем по воротнику его рубашки. — Я не собираюсь делить тебя с гнилым городом. Лянь выдохнул, медленно. — Я подумаю. Хуа прищурился, будто хотел возразить, но лишь усмехнулся — низко, хрипло. — Подумай, — сказал он. — Только недолго. Се Лянь хотел было пошутить, но слова застряли где-то между рёбрами. Ведь он понял: они ещё даже не назвали вслух, что между ними происходит. Не договаривались, не обещали, не ставили рамок. И сейчас — это «Дом — теперь здесь» звучало громче любого признания. ***** Квартира встретила его тишиной. Се Лянь поставил сумку у двери, снял ботинки, машинально прошёл на кухню и налил себе воды. Он собирался просто выдохнуть, хотя бы минуту побыть один. Но едва глоток коснулся губ, в дверь раздался резкий стук. — Лянь! — знакомый голос, тревожный. — Ты живой вообще? Ши Цинсюань, как всегда, без паузы, без такта, ворвался, едва Се Лянь успел открыть. — Я тебе звоню с ночи! — возмутился он с порога. — Думал, ты умер где-нибудь под завалами или снова влез в переделку! Се Лянь устало провёл рукой по волосам. — Я просто был у… Хуа Чэна. — У кого? — Ши аж приподнялся. — У Хуа Чэна? — Он присвистнул. — Се Лянь, скажи, что это шутка. — Не шутка. — И что вы делали? — Цинсюань ухмыльнулся, но глаза сузились подозрительно. — Торговали секретами, оружием или просто любовью к искусству? — Просто… разговаривали, — уклончиво ответил Се, но уголки губ дрогнули. — Ага, разговаривали, — Ши цокнул языком. — Звучит как эвфемизм. — Цинсюань… — Се Лянь чуть выдохнул, устало. — Ладно-ладно. — Тот поднял руки. — Просто… завтра встреча у Цзюнь У. Ты собираешься рассказать Хуа Чэну? — Нет. — Нет?! — Ши резко выпрямился. — Ты ведь понимаешь, что если он узнает, а он узнает, — то сотрёт с карты весь особняк Владыки вместе с нами? — Всё равно пойду, — тихо сказал он, а пальцы коснулись цепочки на шее — знакомого холодка, напоминания о его «выборе». — Конечно пойдёшь, — Ши покачал головой, — ты же упрямый идиот. — А после вздохнул, глядя на него с тревогой и пониманием. — Когда-нибудь это всё взорвётся, братец. — Уже взрывается, — тихо сказал Се Лянь и потянулся за телефоном, к расписанию приёма, к деталям миссии, к привычному холодному ритму, где не существовало «чувств». И снова был агентом. Но где-то под рубашкой тлел жар чужих прикосновений — метка, от которой не сбежать. *** С самого утра следующий день не задался. Се Лянь долго сидел, уставившись на экран ноутбука. В голове вертелись слова Хуа: «Я не позволю тебе снова идти туда». Он машинально потянулся за телефоном. Сообщение от Хуа Чэна:   Буду занят вечером. Не скучай). Лянь улыбнулся слабо: Хорошо. Встретимся позже. Он выключил телефон, вдохнул глубже. Работа есть работа. К вечеру город утопал в огнях. Огромный особняк Владыки сиял, будто сцена, на которой собрались все главные актёры подполья. Подъезды заставлены черными машинами, у входа — охрана, дорогие костюмы, смех, фальшивая вежливость и запах опасности, замешанный на парфюме и алкоголе. Се Лянь прибыл вместе с Ши Цинсюанем. Тот, как всегда, старался разрядить обстановку: улыбался, шутил, говорил с людьми. Но даже он чувствовал, что воздух в этом доме был густой, как дым, и каждый взгляд прятал нож. Они прошли внутрь. Всё выглядело почти благопристойно, если не считать хищных глаз тех, кто стоял вокруг. Се Лянь держался осторожно. Смотрел, запоминал, двигался между гостями. В какой-то момент он извинился и направился к боковому коридору — туда, где было тише. Он открыл дверь уборной, вошёл, прикрыл за собой… и не успел повернуться — дверь резко распахнулась. С грохотом. На пороге стоял Хуа Чэн. Тот самый, кто утром писал, что «занят». Хуа вошёл, не сказав ни слова, и закрыл дверь на защёлку. Лицо спокойное, но в этом спокойствии ощущалось что-то опасное, ледяное. Сигнал тревоги, от которого внутри всё сжималось. — Ты, — только и сказал он, опустив сигарету. — Даже не попытался подумать, куда лезешь. Се Лянь отступил на шаг. — Хуа… — выдохнул он. — Это работа. Я должен был прийти. — Должен? — в голосе Хуа проскользнула усмешка. — Сколько раз ты говоришь это перед тем, как рискуешь собой? — Он подошёл ближе. — Я говорил, что не позволю, — его голос стал ниже. — И всё равно ты здесь. Се Лянь попытался возразить, но замолчал, когда почувствовал, как воздух дрогнул между ними. Хуа Чэн наклонился чуть ближе, его тень легла на лицо Ляня. — Если бы я не пришёл, — тихо произнёс он, — ты бы не вышел отсюда. — Слова прозвучали без злобы. Просто факт. Хуа медленно выдохнул, потушил сигарету о край мраморной раковины, и едкий дым коснулся кожи Ляня. И в тот момент Се Лянь понял: всё, что было между ними, вышло за пределы игры. Лянь не успел ответить, как губы Хуа накрыли его — жёстко, требовательно, без разрешения. Снаружи кто-то уже стучал в дверь, раздавались голоса, шаги, шорохи. Но Хуа не отступил. Давление его пальцев, запах табака, жар дыхания — всё смешалось в вихрь, в котором Лянь не знал, чего больше: страха, гнева или желания. Он попытался оттолкнуть, но Хуа только одной рукой уже расстегивал его ремень, а второй ловко скользнул от талии прямо под нижнее белье, а затем сказал спокойно, почти ласково, от чего стало только страшнее: — Я знал, что ты придёшь, поэтому приготовил наказание заранее. Слова прозвучали как приказ, но в голосе слышалась ревнивая, болезненная нежность. Уже через секунду Се Лянь ощутил прикосновение внутри себя, почти незаметное, но острое. Маленькие шарики, смоченные смазкой и управляемые с дистанции — подарок Хуа Чэна перед началом вечера.  Хуа задержался ещё на мгновение на нём взглядом, который прожигает насквозь: — Отдыхай, гэгэ. И вышел, оставив после себя запах дыма и ощущение того, что воздух в комнате стал теснее. Се Лянь недолго стоял, прижимая ладонь к губам. Сердце билось где-то в горле. Шарики пульсировали внутри с едва уловимым ритмом, подчинённым, как он знал, нажатию кнопки в кармане Хуа Чэна.  Се Лянь заставил себя выровнять дыхание, привести в порядок рубашку, волосы. И только тогда открыл дверь. Музыка гудела в ушах, вокруг переливались огни люстр и бокалов. Он уже почти успел выровнять дыхание после столкновения с Хуа, когда к нему подошла женщина — высокая, уверенная, с лёгкой улыбкой, в глазах которой было слишком много интереса. — Вы выглядите так, будто этот вечер вас тяготит, — произнесла она с мягким смешком, чуть наклоняясь ближе. — Или ждёте кого-то? Лянь неловко улыбнулся, покачав головой. — Просто немного устал, — ответил он, стараясь держать голос ровным. — Тогда танец вас точно взбодрит, — её ладонь коснулась его рукава. — Позвольте? Он замер на мгновение, потом всё же кивнул. Отказывать было бы неуместно. Музыка сменилась — медленная, с протяжными аккордами саксофона. Женщина положила руку ему на плечо, другая скользнула в его ладонь. Её пальцы были прохладными, уверенными. Лянь почувствовал, как уши заливает жар. Он чувствовал взгляд Хуа Чэна, не прямо, но каждой клеткой. И чувствовал лёгкое пульсирующее напоминание внутри. И вдруг раздался резкий импульс внутри. Хуа нажал кнопку.  Чёрт! Се Лянь выдохнул — почти со стоном, но превратил это в лёгкий смех, будто что-то весёлое было сказано, и тут же начал держать дистанцию. Но женщина будто не замечала, двигалась ближе, улыбалась, её смех был лёгким, прозрачным. — Вы ведь не местный, да? Такой милый, — шепнула она. — Глаза у вас слишком честные для этого города. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Что-то внутри будто дрогнуло — тревога, смущение, странное чувство, за ним же наблюдают. Он знал кто, но не знал где. А Хуа Чэн стоял у колонны, задумчиво вращая бокал с вином. Он даже улыбался, спокойно и уверенно. В нём была лукавая плотоядная сосредоточенность. Пальцы женщины сильнее сжали его руку, она чуть приблизилась, прикасаясь к щеке волосами. — Вы так напряжены… — её голос стал мягче, — я всего лишь хотела немного отвлечь вас. Он попытался улыбнуться, а мышцы лица слушались плохо. Музыка гудела, мир вокруг плыл. А потом очередной властный импульс. Се Лянь вздрогнул и непроизвольно сделал неловкий шаг, наступив женщине на ногу. — О боже, простите! — выдохнул он, отступая. Она рассмеялась, легко, беззлобно. — Ничего страшного. — она наклонилась к самому уху, — Всё хорошо? — Прекрасно, — выдохнул Се Лянь. — Просто… вечер жаркий.   Он опустил глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит, будто от переизбытка напряжения. Он знал, кто его разогревает. Хуа Чэн не отвел взгляд, а наслаждался происходящим. Когда музыка сменилась, партнёрша вежливо отпустила Се Ляня. Он поблагодарил за танец, сделал шаг прочь и, не оглядываясь, пошёл к Хуа Чэну. Подойдя близко, почти прижимаясь спиной, он прошептал сквозь тяжёлое дыхание: — Ты издеваешься, — прошептал сквозь тяжелое дыхание. — Я едва не сорвался. Хуа Чэн посмотрел на него, но пальцы скользнули по талии, почти незаметно. — Но ты не сорвался, — он склонился ближе и едва коснулся губами уха. — Видишь, как легко ты распоясался? — говорил низким, ровным тоном, близким к шёпоту, но каждый звук впивался прямо в Се Ляня. — Тебя нужно немного приструнить, чтобы ты держал обещания. Се Лянь хотел попытаться отстраниться, но тело предательски реагировало на каждое движение Хуа Чэна. Внутри него кипела смесь смущения, желания и осознания того, что этот человек полностью контролирует ситуацию. Зал, украшенный золотом и тяжёлыми бархатными драпировками, ожил гулом голосов, когда на сцену вышел один из прислужников владыки. — Уважаемые гости, — начал он, голос дрожал, — сегодня Цзюнь У, к сожалению, не сможет присутствовать. Тишина повисла мгновенно. Шёпоты, удивление, напряжение — всё смешалось в воздухе. Некоторые гости обменялись взглядами, пытаясь понять, что произошло. Хуа чуть приподнял бокал, губы его изогнулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — О, действительно, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все. Тон его был лёгок, почти игрив. 
 — Может, он задержался по дороге? — продолжил он с мягкой насмешкой. — Говорят, в последнее время на трассах стало опасно… взрывоопасно. Он поднёс бокал к губам и сделал глоток. В зале на миг стало слишком тихо: кто-то кашлянул, кто-то нервно поправил манжету. Лянь почувствовал что-то. Он оценивал ситуацию профессионально: охрана, реакция гостей, возможная угроза. Но в тот же момент взгляд его упал на Хуа Чэна. Тот стоял неподвижно, усмехаясь. Его тёмный глаз блестел, и на губах играла та самая насмешливая, уверенная улыбка, что заставляла окружающих инстинктивно отступать. — Сань Лан… — М? — Хуа повернулся к нему с всё той же улыбкой, тенью выжженной решимости в глазах. — Иногда достаточно тронуть самое священное… и последствия приходят сами. — Тихо проговорил он Се Ляню, но так, чтобы только тот услышал. И снова отпил из бокала, будто запечатывая этим глотком свою месть. — Власть имеет цену, гэгэ. И за то, что он тронул то, что мне дорого… платят быстро. Се Лянь понял, что все, что произошло с Цзюнь У, напрямую связано с Хуа Чэном и с ним самим. Хуа, не меняя ни тени своей усмешки, сделал шаг вперёд и протянул ему руку: — Ну что, гэгэ, предлагаю тебе сбежать с этого фарса. Поедем к тебе домой, откроем бутылку, хорошенько напьёмся и забудем обо всём, что тут происходит. — …Ладно, — тихо согласился он, ведь теперь оставаться здесь не было смысла, — пойдём. — Но сначала, освободим тебя от… «мелких неудобств», — медленно протянул он с усмешкой. Они повернулись к выходу, а Се Лянь уловил на себе взгляд Цинсюаня. Друг стоял с бокалом, глаза расширены, губы сжаты, и в них читалась смесь понимания и тревоги. Казалось, что Цинсюань уже понял почти всё… *** Они вернулись домой к Се Ляню — до рассвета ещё далеко. Лянь открыл дверь, и Хуа, не спрашивая, прошёл внутрь, привычно сбросив пиджак на спинку стула.  На кухне загремели бокалы, открылось вино, потом — ещё одно. Се Лянь сидел на столе, болтая ногами, Хуа Чэн стоял напротив, наливал очередной бокал, а потом вдруг сказал: — Знаешь, я ведь в детстве хотел стать учителем. — Учителем? — Се Лянь приподнял бровь, чуть улыбаясь. — А не владыкой преступного мира? — Тогда я ещё не знал, что учителя так плохо зарабатывают, — совершенно серьёзно ответил Хуа, делая глоток. — Но я был умный мальчик. Пошёл в школу, чтобы исправить всех хулиганов. — И? — Се Лянь едва сдержал смех. — Исправил. — Он поставил бокал, сел рядом. — Правда, теперь они работают на меня. Се Лянь не выдержал и рассмеялся — чисто, искренне, как редко с ним бывало. Хуа посмотрел на него, будто запоминая звук. Потом добавил, тише: — Не смейся. Я действительно пытался вести кружок шахмат. — И как успехи? — Три разбитых стола, один сожжённый учебник и пожизненный бан на участие в школьных мероприятиях. Лянь тихо покачал головой, но глаза улыбались. Между ними не было напряжения, только лёгкость, редкая. Они выпили ещё немного. Слова потекли свободнее, тишина — теплее. В какой-то момент Хуа замолк, просто наблюдая за ним, как будто что-то внутри него решалось. Се Лянь, почувствовав взгляд, обернулся. — Что? — спросил он, чуть хрипло. — Ничего, — ответил Хуа, — просто… иногда смотришь, и думаешь, что, может, в этой жизни мне повезло. Хоть раз. На мгновение между ними установилась тишина. Лянь опустил взгляд, и, прежде чем успел обдумать, потянулся к повязке на глазу Хуа Чэна.  — Можно? Тот не ответил, только чуть выдохнул, но не отстранился. Его плечи напряглись, дыхание сбилось, будто внутри боролись привычка к защите и странное желание позволить. Лянь осторожно снял повязку. Свет лампы упал на его лицо — и перед ним открылся глаз с тёплым голубым оттенком, в котором отражалось всё: усталость, сила, ранимость. Хуа смотрел на него без привычной бравады, без насмешки. Только ожидание. Се Лянь тихо улыбнулся. — Ты очень красивый, — сказал он, почти шёпотом. — Зря прячешь. Хуа моргнул. — Красивый? — усмехнулся он, чуть глухо. — И с этим? — он указал на шрам, едва заметный в полумраке. — Именно с этим, — мягко ответил Лянь. — Это делает тебя настоящим. Хуа отвёл взгляд, будто пряча что-то слишком важное. Потом выдохнул, и голос стал ниже: — Настоящим, значит… Он встал, подошёл ближе, пока Лянь не почувствовал, как их дыхание перемешалось. — Тогда позволь сказать одно по-настоящему, — его ладонь легла на стол рядом с ним, — я хочу, чтобы ты был со мной. — Сань Ла… — начал Лянь, но тот не дал договорить. — Не сейчас. Не «может быть», — он говорил негромко, но в его тоне звучала сталь. — Я серьёзен, гэгэ. Хочу, чтобы ты был со мной. Всегда. Се Лянь замер, чувствуя, как в груди поднимается не страх, а странное тепло. Как будто эти слова касались чего-то, что он давно боялся назвать. От вина в воздухе стоял едва ощутимый аромат вишни, и в этой мягкой пьяной дымке слова прозвучали почти сурово: — Се Лянь, выходи за меня.  Он сказал это просто. Без коленопреклонений, без кольца, без театра. Но в голосе было такое напряжение, что у Ляня внутри всё оборвалось. — Что?! — тихо выдохнул он, будто не расслышал. — Ты слышал, — Хуа не отводил взгляда. — Выходи за меня. Не когда-нибудь, не потом. Сейчас. Се Лянь не сразу нашёл, что сказать. — Сань Лан, мы… мы живём по разные стороны линии. Я — агент. Ты — мафиози. Это... это невозможно. Хуа усмехнулся, но в улыбке не было насмешки. — Невозможно? — тихо повторил он. — Смешно слышать это от того, кто каждый день играет со смертью. Он опустился на одно колено — не театрально, не ради жеста, а просто потому, что хотел быть на одном уровне с ним. Его ладони легли на колени Ляня, и голос стал почти шёпотом: — Слушай. Я знаю, кто я. Знаю, кем ты стал. У нас между пальцами кровь, отчёты, приказы, грехи, — он чуть сжал его колени. — Но я никогда не видел никого чище тебя. Лянь смотрел на него, и в груди всё перемешалось: страх, нежность, вина. — Сань Лан… ты не понимаешь, если кто-то узнает — тебя уничтожат. И меня тоже. — Пусть попробуют. — Он сказал это спокойно, с уверенностью человека, для которого угроза — это просто форма дыхания. — Я прожил слишком долго в мире, где всё покупается, продаётся и ломается. И впервые нашёл то, что не отдам. — Он выдохнул, тихо, почти нежно. — Я не прошу, чтобы ты отказался от службы. Не прошу, чтобы ты выбрал тёмную сторону. Я просто хочу, чтобы, когда закончится день, ты возвращался ко мне. Чтобы знал, что тебя не тронут. Никто. Ни начальство, ни мои люди, ни весь этот гнилой город. Он взял руку Ляня и коснулся губами. — Я не святой, гэгэ. Но если понадобится — я сожгу всё, ради тебя.  Се Лянь опустил взгляд, чувствуя, как перехватывает дыхание. В груди разливалось то самое тепло, которое он столько месяцев пытался задавить. Он хотел сказать «нет», но слова застряли в горле. И только тихо произнёс: — Ты безумен. Хуа улыбнулся — устало, но счастливо. — Может быть. Но, кажется, безумие — единственное, что нам обоим подходит. Се Лянь молчал. Он смотрел на мужчину перед собой: в рубашке с расстёгнутым воротом, с тёмными прядями волос, спадающими на лоб, с глазами, в которых жили и буря, и нежность. И вдруг понял: весь этот город, с его шумом, фальшью, холодом и людьми  стал для него выносимым только потому, что где-то в нём был он. Хуа Чэн. Тот, кто никогда не боялся запачкаться ради него. Кто, вместо вопросов, просто стоял рядом.  Се Лянь часто ловил себя на мысли, что мир смотрел на него с жалостью или с осторожностью. Только Хуа Чэн, словно видел не агента, не провинившегося святого, не потерянного сына своего ведомства, а человека, в котором всё ещё теплилось добро. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к руке Хуа. — Если я скажу «да», — тихо выдохнул он, — ты не отступишь? Хуа усмехнулся, но в усмешке звучала боль. — Гэгэ, я ждал тебя слишком долго, чтобы теперь уйти. — Тогда… да, — произнёс он. — Да, Хуа Чэн. Тот замер на секунду, будто не поверил. Потом, с легкой, почти мальчишеской улыбкой, поднялся, притянул его к себе аккуратно, как будто боялся спугнуть. — Ты не представляешь, что ты только что сказал, — прошептал он ему в волосы. — Представляю, — ответил Се Лянь. — Просто впервые не боюсь. Хуа тихо рассмеялся, не отпуская. — Ну что ж… теперь ты мой, Се Лянь. И пусть весь мир попробует возразить.