своими словами

кими проснулся от странной тишины. в лагере обычно по утрам слышались шаги — кто-то брёл на обряд, кто-то тренировался в отдалении, кто-то ругался. сегодня не было ничего. будто само утро, осторожное и прозрачное, боялось дышать. будто и не утро вовсе, а пауза между снами. он выдохнул, потянулся, запихнул упрямый локон чёлки обратно в общую копну волос и вышел из палатки. — стоп, юнец. — позвал его карлос. губы его дёргались, будто он собирался улыбнуться, но передумал. — со мной. они шли в молчании. карлос что-то жевал внутри себя, явно хотел что-то сказать — и не говорил. кими чувствовал, как у него потеют ладони — да у самого тоже. воздух становился гуще. наконец, когда до очередной палатки с испытанием оставалось десяток шагов, карлос остановился и взял кими за плечи. — слушай меня. сейчас будет одно из самых сложных, наверное. я... я не могу объяснить тебе всё. если скажу — хуже будет. всё, что у тебя есть – ты уже имеешь. не ищи другого, пожалуйста. — ты пугаешь меня, — выдохнул кими, чуть отстраняясь, чувствуя, как внутри стучит пульс. — это... это то испытание, за которое я молюсь, чтобы ты его прошёл. — голос карлоса дрогнул. кими нахмурился — карлос даже пальцем не пошевелил, чтобы чему-то кими обучить, а теперь взялся нотации читать? — если ты провалишь – я... я себе этого не прощу. кими впервые видел его таким. не в ярости, не в иронии, не в боевом запале. а настоящим, мягким, смертельно испуганным. он хотел спросить, почему. но на поляне уже показалась добродетель целомудрия, что была чуть ниже кими, и издалека показалась почти обычной — темные, слегка растрёпанные волосы и простое, чуть просвечивающее платье. когда она посмотрела на него, всё стало понятно; взгляд ее был бесконечным, но от этого становилось только страшнее: как будто рядом с тобой стояла та, кто могла видеть всё, даже то, что усердно пряталось . кими опустил глаза. — готов? — её голос прозвучал как ветер, проходящий через колокольчики на старом окне. кими кивнул. она подняла ладонь, и вход в шатёр будто открылся сам собой. кими бросил последний взгляд на карлоса — тот стоял, сцепив руки в замок, не в силах что-либо сказать, кивнул. и кими шагнул внутрь. ткань шатра опустилась за его спиной, и стало тихо, и тепло, и очень приятно. воздух пах цветами и мёдом, где-то играла мягкая, едва уловимая музыка, всё было таким… ласковым. внутри был сад. не просто красивый — идеальный. каждая ветка, каждый лепесток — как из сна. вода журчала, деревья шелестели, а под ногами — мягкий, пушистый мох, в который хотелось провалиться. женщина в тёмно-синем, с прозрачным платком на плечах, тонкими руками, и глазами, в которых отражались звёзды. она подошла близко — и прикоснулась к щеке кими. — мы ждали тебя так долго. — кими вздохнул, чувствуя, как кожа будто вспыхивает под её пальцами — ты так устал, дитя. столько битв. столько боли. ты заслужил покой. кими опустил взгляд на её руки. тонкие, ухоженные. словно выточенные из лунного света. он сделал шаг вперёд, затем поклонился — не слишком низко, но с уважением. — спасибо, – сказал он искренне. — правда, спасибо. но… я не очень люблю держать чужих за руки. женщина на миг замерла, затем улыбнулась чуть шире. — ты скромен. это хорошо. — я просто… не обнимаю кого попало. — он чуть пожал плечами. — у меня, правда, очередь стоит. карлос, джордж там… габи, если поймает. позади зазвенел смех. и появился второй — юноша, высокий, светловолосый, с лёгкой небрежной улыбкой. он держал чашу с напитком, тёмным, как ночь. в жидкости плавали крошечные искры, будто кто-то всыпал туда несколько созвездий. — он заслужил не только покой. — парень подмигнул женщине. — он заслужил удовольствие. отдых. он заслужил всё. и появились другие. один за другим. кто-то предлагал тёплое прикосновение. кто-то — вкус. кто-то — покой. все были неотразимы, каждый — как картинка из чужого сна, но все говорили одно и то же: останься. здесь безопасно. здесь тебя любят. кими сглотнул. он вспомнил карлоса и понял — вот о чём он говорил. не трогай, не верь, не вини. он закрыл глаза, медленно вдохнул — и отступил назад. но вместо отступа — оказался в новой комнате. там были… подушки, и запах жареных яблок с корицей, и музыка стала медленнее, звучащее. на взгляд кими вышли двое. девушка с голосом, как ручей, и юноша с глазами, в которых плескались огни костров. они заигрывали, звали, смеялись, кружили вокруг него, касались плеча, щёк, волос. обещали показать «мир, в котором он будет любим», «жизнь, где никто не упрекнёт», «объятия, в которых нет боли». кими слушал их, стоя, как в центре лёгкой метели, иногда кивал, иногда благодарил, но не двигался с места. — вы очень красивые, — сказал он, когда те на секунду остановились. — и, наверное, добрые. но... я не ищу ничего такого. я вообще, если честно, не очень понимаю, зачем мне всё это. мне хватает того, что у меня уже есть. серьёзно. и вздохнул. — тебе не любопытно? – спросила девушка, склоняя голову. она надула губы, притворившись обиженной. — разве ты не хочешь узнать, каково это – быть в центре желания? быть тем, кого обожают? — я уже знаю, — пожал плечами кими. — мне утром джордж принёс пирожок. не просил — просто принёс. а потом карлос сказал, что гордится мной. на его языке это звучало как «чтоб ты сдох, идиот, только попробуй облажаться», но я-то понял, что он просто стесняется. он почесал щёку, улыбнулся и чуть поклонился. — спасибо. правда. вы старались. но я... я домой хочу. всё исчезло в одно мгновение. сад, ароматы, музыка, свет — всё погасло. в другой части лагеря, где он оказался, кими прежде не бывал: пейзаж казался будто чуть размытым, как во сне — трава выше, чем нужно, воздух — глуше, чем полагается, а солнце — мягкое и тусклое, словно светило через завесу. вышел он на небольшую поляну, где, казалось, мир притих. небо замерло, ветер исчез, а птицы будто забыли, что умеют петь. и в этой тишине, хрупкой, как фарфор, раздался голос. — кими. он остановился. голос был тихий, но резонировал где-то под рёбрами. не знаком — не в том смысле, что он слышал его прежде, — но знаком до боли, до чего-то первобытного. он не обернулся сразу. внутренний щелчок — едва слышный, но точный — подсказал: сейчас произойдёт что-то такое, после чего он не останется прежним. — кими, мой мальчик… он обернулся. и увидел её. женщина стояла в нескольких шагах. невысокая, тонкая, в простом выцветшем платье. светлые волосы, как у него, чуть вьющиеся. руки прижаты к груди. лицо… лицо было таким, каким он мог бы себе его представить, если бы когда-то видел его в детстве. нежное, усталое, немного заплаканное, но с невероятным, безусловным светом в глазах. его глазами. и кими не двинулся, не моргнул, даже не вдохнул. она шагнула ближе, не спеша, как будто боялась спугнуть. и вдруг — обняла, крепко, но мягко, будто боялась, что если не прижмёт его сейчас, он исчезнет. и в этом объятии было что-то древнее, что-то такое, что кими не знал, что умеет чувствовать. не как ангел. как человек. как ребёнок. — прости меня. пожалуйста… — её голос был тихий, с хрипотцой, но не от злости — от слёз. — прости, что не уберегла. что не успела. что не спасла. что отдала тебя небесам. кими не ответил, просто стоял, руки по-прежнему были опущены. её слова лились, как вода по стеклу, не впитываясь, но всё равно оставляя след. — я следила. я знаю, какой ты. и я… я горжусь. горжусь до боли, до отчаяния. ты стал сильным. ты сделал то, что не смогли сделать мы, взрослые. кими дрогнул. чуть. он чувствовал, как внутри что-то надрывается, как ломается какая-то защитная плёнка. ему хотелось верить, хотя бы раз, хотя бы сейчас. ему хотелось закрыть глаза и позволить себе быть сыном. не ангелом, не учеником, не солдатом, просто ребёнком, у которого есть мать. хотя бы на минуту. и всё же… что-то не складывалось. он заметил, как её пальцы чуть сильнее сжались на его затылке, как будто боялись отпустить. как она стала говорить слишком гладко, слишком уверенно, будто по заученному сценарию. каждое слово — как иголка: слишком точное, слишком «в тему». слишком удобно. и тогда он понял. это не она. это ловушка. это последний удар. он отступил. резко, как от ожога. женщина протянула к нему руки, но он уже отошёл на два шага назад, глаза его были ясны, но в этих глазах плескался холод. — ты не она, — сказал он. — я не знаю, кто ты. иллюзия? голограмма? часть какого-то… плана? но ты не моя мать. женщина не ответила. просто смотрела. и в этой тишине кими продолжил: — моя мать… я не знаю, какая она была. может, совсем другой. может, злой. может, слабой. может, сильной. но она бы не пришла ко мне вот так, когда я изранен, и не стала бы проверять моё сердце через собственный образ. — он выдохнул медленно. — если это был намёк. если это был хотя бы отблеск… я прощаю. я правда прощаю. но с тобой не пойду. женщина опустила взгляд. и исчезла. всё исчезло — поляна, солнце, тёплый воздух. осталась лишь пустота. и он. кими. тот самый, которого не сломали даже этим. он выпрямился. лицо было чуть бледнее обычного, но он не дрожал, не ушёл в себя, не упал. кими очнулся резко, словно его выдернули из сна на лету. лёгкие жадно глотнули воздух, будто всплыли после долгого погружения, и в груди отозвалась глухая боль — та, что не телесная, а другая, глубже. земля под ним была твёрдой и прохладной, трава щекотала щёку, а солнце уже успело расплескать своё тепло по поляне. над ним склонился силуэт. сначала — неясный, размытый, как в дымке. кими зажмурился, потом открыл глаза шире, привыкая к свету. — вставай, спящий красавец, — сказал знакомый, почти ленивый голос. кими вздрогнул. он знал этот голос. знал слишком хорошо. карлос. губы сами растянулись в улыбке — на долю секунды, — но тут же кими отшатнулся. резким движением, будто его ударило током. отступил на шаг назад, настороженно глядя на мужчину. — это ты? — спросил он тихо. — или это... ещё часть? карлос вскинул бровь, потом, не говоря ни слова, подошёл ближе и со всей силы стянул с кими капюшон. и, как иногда бывало после уроков полета, аккуратно взъерошил ему волосы, будто вычищая из них лишние мысли. кими тут же зашипел. — эй! ну зачем обязательно волосы?! — только я делаю так. — карлос подмигнул и помог кими подняться. — других настолько упрямых в этом лагере просто нет. кими моргнул. почувствовал, как в груди что-то отпустило. что-то дрогнуло, затихло, сдалось. карлос был настоящим. не иллюзией. не фантомом. не голограммой из магии добродетелей. он вдруг понял, как устал. не просто телом, а изнутри. как будто душу выжали, свернули в комок и на место вернули не до конца. и когда карлос, не дождавшись слов, просто раскрыл объятия — кими шагнул в них, как тот, кто уцелел в буре, но только на берегу понял, как близко был к гибели. карлос прижал его крепко. молча. но его ладони на спине — они говорили: «я здесь. я видел. я знаю». за спиной зашуршала трава — к ним подошёл джордж, молчаливый, сдержанный. — ну что, герой, — пробормотал он. — проверку прошёл, а сам чуть наизнанку не вывернулся. — что ты видел? — спросил карлос. — что показала тебе целомудрие? кими посмотрел в небо. долго. будто там, между облаками, можно было разглядеть ответ. потом выдохнул. — многое, — сказал он. — слишком многое. я думал, что знаю, что такое соблазн. а оказывается… — он замолчал. поджал губы. джордж хотел что-то сказать, но карлос остановил его взглядом. — она пришла ко мне. женщина. почти моя копия. и сказала, что она моя мать. карлос вздрогнул. не физически — внутри. кими заметил, как у него сжались пальцы. — но я понял. это не она. — кими чуть улыбнулся, грустно. — ни одна настоящая мать не стала бы частью игры. даже небесной. трое стояли молча. ангелы вокруг поляны постепенно расходились, поняв, что представление окончено. осталась только сама целомудрие, стоявшая в отдалении с печалью в глазах. и когда она увидела, что кими поднялся, она едва заметно кивнула. испытание завершилось. кими стряхнул с себя траву. тяжело вздохнул. и только собирался идти прочь, как карлос обогнал его на шаг. кими фыркнул. — ты всё ещё сожалеешь, что стал моим куратором? карлос замер, а потом прищурился с самым священным выражением лица, какое только мог изобразить. — нет, — сказал он. — теперь я сожалею, что в тебе нет кнопки «выкл». — и я тебя тоже люблю, — буркнул кими и ткнул его кулаком в бок. карлос шутливо застонал, ухватил его за капюшон и потащил вперёд, как мешок с картошкой. джордж лишь закатил глаза, но пошёл за ними. и где-то на границе между лесом и лагерем кими вдруг тихо, почти шёпотом, сказал: — знаешь... я думаю, она была бы доброй. карлос обернулся, посмотрел на него, чуть задержал взгляд. ничего не ответил, просто сжал ему плечо.

──── • ✤ • ────

кими проснулся рано. не от шума, не от света, не от чьего-то голоса — просто сам по себе. внутри было ощущение, будто его кто-то мягко, но настойчиво подтолкнул: вставай. он зевнул, скинул с себя тёплое покрывало и, потягиваясь, вышел из палатки. раннее утро встретило его прохладой, в воздухе висел сладковатый аромат цветов и пыли, а где-то вдали уже доносился гул голосов — одни ангелы тренировались, другие обсуждали прошедшие испытания, третьи уже делали ставки на будущие. кими провёл рукой по волосам, приподнял крылья, немного расправляя затёкшие перья, и решил пройтись. просто немного размяться, подышать, собраться с мыслями. он как раз собирался свернуть к ручью, как рядом возник кто-то высокий — из старших ангелов. тот не представился, не поприветствовал, просто положил ладонь на плечо кими. — ты со мной, — коротко сказал он. кими удивлённо посмотрел на него, моргнул. — куда? старший лишь кивнул: иди. и кими, сжав губы и не найдя причины для отказа, пошёл следом. дорога заняла не больше пары минут, но каждое их движение казалось слишком чётким, слишком настоящим. лагерь оставался за спиной, а впереди, за тонкой полосой зарослей, показалась одинокая палатка. она не выглядела как другие: ткань была плотной, цвета выгоревшего золота, на входе висела серебристая лента, слегка шелестящая на ветру. старший ангел остановился, указал пальцем на вход. — туда, — сказал он. — а что... — начал было кими, но тут же осёкся: выражение на лице старшего было ровным, не дающим ни намёка на сочувствие, ни на раздражение. чистое равнодушие. — просто иди, — повторил ангел. — испытание ждёт. — а можно хотя бы... — попытался ещё раз, но его перебили: — нет. никаких "можно". кими стоял, не двигаясь. он чувствовал, как пот на спине медленно стекает вниз, как сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно. и всё же — шагнул. он откинул полог и вошёл внутрь. там было темно, несмотря на солнечный день. воздух пах старым воском и чем-то горьким, почти жжёным. стен не было — только бесконечная тень, в которой что-то шевелилось, но не приближалось. внутри палатки пахло тем, что кими не мог сразу опознать: смесь озона, крови и чего-то почти лекарственного, но не спасительного — скорее, отчаянного. он медленно шагнул вперёд, глаза постепенно привыкали к полумраку, и вскоре он увидел фигуру. мужчина лет тридцати на вид. он сидел на невысоком валуне в самом центре — будто там его и поставили, как одинокий памятник в пустом пространстве. спина сутулая, плечи обвисшие, голова склонилась к коленям, которые он прижимал к себе обеими руками. будто в этом положении — скрученном, детском — ему было безопаснее, легче дышать. будто в нём он скрывался от всего мира. кими сделал ещё шаг. и замер. за спиной мужчины... нет, это не могли быть крылья. сначала показалось, что да — какие-то кривые, сломанные очертания. перья как будто вырваны, перекручены, сбиты в грязные клочья. только потом, приглядевшись, кими понял: это не крылья. это — остатки. обрубки. от самых плеч тянулись короткие, уродливые костяные выросты, обтянутые кожей, рассечённой шрамами. следы не просто падения — казни. хирургическая, продуманная, целенаправленная резня, будто кто-то хотел не просто отнять способность летать — а стереть сам факт, что когда-то эти крылья были. кими невольно вдохнул. мужчина медленно повернул голову. глаза у него были спокойные. уставшие. не мрачные, не полные гнева — нет, просто... бездонно уставшие. — правда? — спросил он. — они прислали ребёнка? кими вздрогнул. — я... — он открыл рот, но не нашёл слов. — кто вы? — ты не знаешь? — мужчина поднялся, потянулся, как будто даже этому движению пришлось сопротивляться. — меня зовут эстебан. когда-то я был ангелом. — он опустил глаза. — но я совершил ошибку. большую ошибку. одну, но достаточную, чтобы меня бросили. изгнали. его голос был ровный. не умоляющий, не жалующийся — просто говорящий, как будто констатирую. кими не двинулся с места. только сжал пальцы в кулак. — что за ошибка? — я предал. — просто, без украшений. — я боялся. я не смог вынести давления. меня прижали, я... я был не готов умереть за правду. кими стоял, не шевелясь. ему было… неуютно. нет, не из-за атмосферы, и даже не из-за этого странного, почти прозрачного взгляда эстебана — а от слов. они не звучали как ложь, не звучали как оправдание, и от этого было только хуже. — и что, — кими выдавил из себя. — ты надеешься, что я просто скажу: «ладно, бывает»? что я махну рукой на всё, что ты сделал? эстебан слабо усмехнулся. — я не надеюсь. просто... я не могу уйти отсюда, пока кто-то не скажет, достоин ли я прощения. они сказали, пришлют кого-то. того, кто ещё не ослеп от праведной ярости. — и это, по-твоему, я? — кими вздохнул.— я ничего не знаю о тебе. не знаю, кого ты предал. не знаю, почему они выбрали меня. — ты знаешь, — спокойно сказал эстебан. — просто ещё не вспомнил. кими хотел спросить, что он имеет в виду, но не успел. эстебан уже мёртвой хваткой вцепился в его руку, и разум кими начал уплывать. он почувствовал, как воздух вокруг сделался плотнее — тёплым, вязким, будто кто-то опустил его внутрь воды. никакие ментальные заслоны ему не помогли. холод и жар одновременно пронзили его сознание — будто кто-то, не спросив, распахнул дверь, за которой хранились чужие, давние, гниющие воспоминания. всё вокруг исчезло. палатка, тусклый свет, эстебан, земля под ногами — всё потонуло в вязком мареве. в одно мгновение он оказался в другом теле, не знал — чьём, не чувствовал себя. просто был там. там, где огонь падал с небес, а земля под ногами дрожала от ужаса. где воздух был настолько плотным от дыма, крови и паники, что им невозможно было дышать. он стоял среди войны. не знал, как сюда попал, кто он, где его оружие, как зовут того, кто кричит за его спиной. знал лишь, что он — военачальник. тот, за кем идут, тот, кто не имеет права падать. секунда за секундой кими видел, как один за другим падают соратники — лица, которые он знал, голоса, которые кричали и умоляли. в сердце поднималась паника, но разум цеплялся за единственную надежду — приказ, который, как казалось, мог спасти. но тогда кто-то подбежал, вынурнул сбоку из дымовой завесы, словно призрак. он был… знаком? лицо, которое будто знал. молодое, усталое, перепачканное пеплом и страхом. глаза — дикие, пульсирующие тревогой. — приказ! — выкрикнул он, задыхаясь. — срочный отход! западный фланг — ловушка, нас хотят окружить! нам надо двигаться вперёд, там есть проход! — ты уверен? — я слышал сам. приказ только что передали. пожалуйста. голос — знакомый, но не настолько, чтобы имя всплыло. внутри что-то дёрнулось. нет. что-то не так. но тело – чужое, непослушное – подчинилось, болью и страхом в груди, он вёл своих людей вперёд. раздался первый взрыв, земля под ногами рванулась, как раненый зверь. ангелы падали, кричали, выдирали друг друга из-под обломов. но это был лишь первый шаг — за ним обрушилась вся цепочка. кими закричал — не голосом, нет; душой, внутренне, от ужаса, от невозможности остановить это. но тело всё ещё шло, всё ещё надеялось, приказывало. лишь через несколько минут, когда последняя надежда умерла, он понял, что это конец. люди, которых он вёл, были мертвы; лица, с которыми он смеялся, больше не смеялись; тела — растерзаны, разорваны; крылья — клочья на раскалённой земле. кими не мог вырваться, не мог крикнуть, не мог остановить эту трагедию — он был лишь наблюдателем боли, впитывающим каждую каплю страдания, каждый удар судьбы, который разбивал сердце на тысячи осколков. кими не мог шевелиться, не мог дышать, не мог ничего — только смотреть, впитывать каждую деталь. горящие глаза умирающий. один из них тянул к нему руку, испачканную пеплом и кровью. в глазах — ни укора, ни ярости, только… страх и жалость. — ...карлос, — прошептал он едва слышно. — беги. имя пронеслось, как удар. карлос. и всё стало на свои места. это был не просто военачальник. это был карлос. ими любимый, им наставник, им — почти отец. и та жизнь, которую только что пережил кими, была его жизнью, его болью, его предательством. кими отдернул руку так, будто дотронулся до раскалённого угля. из груди вырвался резкий, сдавленный шёпот: — ты предал его... он тебе верил... а ты... ты предал. эстебан опустил глаза, плечи его сгорбились, как будто груз вины буквально ломал спину. голос его прозвучал тихо, почти безнадежно: — я не хотел... я не хотел предавать. это не было выбором... я был просто слишком напуган. он поднял взгляд, и в его глазах заискрилась боль — не та, что исходит от гнева, а та, что от страха, отчаяния и тяжести собственной души. — мы оказались в ловушке. там, на поле боя, я видел, как один за другим падают наши. я думал... думал, что если останусь, погибну тоже. я не мог смотреть, как всё рушится... мне сказали, что это единственный шанс выжить. я поверил. я решил, что нет другого пути, кроме как... его голос срывался, губы подрагивали, словно он боролся с собой. — я не хотел. я... я хотел спасти хоть кого-то, хоть немного... но всё вышло иначе. я видел его взгляд, когда понял, что его предали... и он поверил мне. я никогда не смогу загладить эту вину. — ты не просто предал — ты сломал то, что нельзя было сломать. ты отнял веру, которую берегли сильнее жизни. — кими стиснул зубы, и в его голосе прозвучала грозная, ледяная сталь. — теперь ты просишь милосердия? эстебан опустился на колени, и мир будто сжал ему горло. — я прошу понимания. я прошу, чтобы вы поняли, почему я пал... почему страх был сильнее чести. я прошу, чтобы эта боль не повторилась. я знаю, что не заслуживаю прощения, но я хочу помочь, исцелить то, что я сломал. в воздухе повисла тишина, тяжёлая и густая. кими смотрел на эстебана — не как на врага, а как на живого человека, разбитого и сломленного, чей страх уничтожил многое, но в ком всё ещё горела искра. искра надежды и боли, которую не стереть. боль, гнев, разочарование — все плотно переплетались внутри, будто вязкий клубок, который невозможно было развязать. “как можно простить предателя?” — подумал кими, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — “как можно понять того, кто обрёк на смерть своего наставника, друга, брата?” каждая мысль резала сердце, оставляя жгучие раны. он вспомнил карлоса — его стойкость, мудрость, тихое мужество. видел, как тот, несмотря на боль, держался до последнего. и тут же — эстебана, с глазами, полными страха, и клятву, что это не была измена по злобе, а страх, отчаяние, ложный приказ, разрушивший всё. кими остановился у стены; он ощутил, как ненависть и боль сжимаются в груди, не давая дышать. казалось, что весь мир рушится. в этот момент эстебан тихо заговорил, не меняя выражения лица, почти прошептал, будто разговаривал с самим собой. — знаешь, я иногда думаю, что предательство — это не только дело одного человека. мы все предатели, если смотрим в глаза своим страхам и не идём дальше. кими повернулся к нему с удивлением, не ожидая услышать такие слова так внезапно и так... честно. они казались простыми, обыденными, но в них была тяжесть правды, от которой невозможно было отвернуться. “я встречаюсь с демоном”, — вспомнил кими. — “с тем, кого другие считают врагом. я позволяю себе доверять тому, кто, по сути, — чужак, чуждая сущность. разве это не предательство для моего мира, моей веры?” кими опустил голову, сжимая ладони в кулаках, но внутри что-то тронулось. тяжёлая ноша не исчезла, но появилась возможность принять. — я не могу забыть то, что было, — тихо сказал он. — но я могу простить. потому что выбираю жить, а не погибать в ненависти. эстебан, дрожащий, словно ребенок перед наказанием, медленно протянул руку. с трудом, но кими протянул руку. прикосновение было словно удар током — мгновенный и болезненный. магия милосердия пронзила его, заставив тело дрожать. это была не просто энергия, а испытание — принять, простить, не забыть, но отпустить. сначала казалось, что сердце разрывается, что сдавится в безжалостных тисках боли. но в глубине, под обломками ненависти и страха, начала тлеть маленькая искра покоя. он почувствовал, как тяжесть осадка остаётся внутри — это не была лёгкость прощения, это была боевая рана души, которой нужно заживать. кими открыл глаза с резким вдохом — будто вынырнул из ледяной воды. его лёгкие не выдержали: в горле сразу всколыхнулся рваный кашель, дикий, неконтролируемый, такой, будто он минутами тонул, а теперь в него снова вливали воздух через разорванные края. горло горело, он закашлялся так, что в глазах вспыхнули огненные звёзды, а где-то глубоко внутри что-то будто надорвалось, хрустнуло, как треснувшая косточка. кашель не утихал — его рвало этим судорожным, сухим надрывом, и он не мог остановиться в следующее мгновение кто-то упал рядом на колени. руки — крепкие, тёплые — поддержали его за спину. — дыши, — услышал он сквозь гул. — слышишь? дыши! ты с нами! эй, ты здесь! — это был джордж. — что он видел? — дрожащий голос. карлос. — скажи мне, что ты видел? кими схватился за чужие рукава, ему было холодно, но не обычным холодом, а тем, что пробирается под кожу, цепляется за рёбра и остаётся там, как боль, которую не облечь в слова. кими обнял себя, будто хотел удержать собственное тело, которое расползалось изнутри. руки мерзли, сердце стучало с перебоями. было ощущение, будто часть его души осталась в той палатке, возле эстебана. он хотел сказать много, хотел закричать, рассказать, что чувствовал, как его пронзала та добродетель, как это было больно, страшно, беззащитно. как было трудно выносить чужую вину — и свою. но он лишь посмотрел на карлоса и вдруг… слабо, криво улыбнулся. никакого света в этой улыбке не было — только усталость. и, может быть, капля горького принятия. — я… я его простил. имени он не назвал; не было нужды, не для карлоса. в тот момент взгляд его дрогнул — и всё встало на свои места. он понял, и кажется, впервые за долгое время карлос не сказал ничего, только медленно кивнул и положил руку ему на затылок.

──── • ✤ • ────

утро того дня было другим. в последний день семидицы, последний день испытаний, небеса будто решили выдохнуть — и в этот выдох вылилось всё: шум, цвет, запах, пыль, смех, хлопки, движение, свист, треск. весь лагерь проснулся не от звона колокольчика, а от хорового вопля, когда один из старших ангелов спрыгнул с крыши трапезной и, зависнув в воздухе, заиграл такую фривольную мелодию, что даже самые пуританские наставники не удержались от хмыканья. кими проснулся под грохот смеха. в первый момент он подумал, что проспал утренний строй. что опять накосячил, и его ждёт очередная воспитательная взбучка от себастьяна с его убойным: “мы что договаривались, юнец, а?”, но, выскочив из палатки, он... остолбенел. вокруг было празднично. не в том смысле, как бывает по случаю редких небесных торжеств. а по-настоящему, ярмарочно, базарно, дико. по периметру лагеря были развешаны флажки — пёстрые, с вышивками, с надписями вроде: «последний рывок», «мужество рулит», «падай красиво» и даже «добродетель в огне — вот и чудо». между палатками шатались девчонки в ярких одеждах — ярких до неприличия. алые, васильковые, ярко-жёлтые платья, с лентами, с бусами, с перьями. одна прошла мимо кими и в лицо ему швырнула горсть блёсток. он зажмурился, а она прыснула со смехом: — держи удачу, малыш! пригодится! взгляд кими выловил джордж — тот уже сидел с тарелкой чего-то запредельно вкусного. рядом — карлос, который делал вид, что он не в восторге, но в руках держал сразу две порции. кимин желудок громко заурчал. всё было не по правилам, и в этом был кайф. в обычные дни — строгий режим, пастельные одеяния, питание по часам, задания, отчёты, наставления. сегодня — небо открылось; буквально. над лагерем в воздухе парили гирлянды из живого света. кто-то пустил хоровод из летающих свечей, которые пели. ангелы — и старшие, и новички — болтали, бегали, торговались за пирожки. да, торговались, хотя никто не использовал деньги; обмен был на услугу, на смешок, на обещание. и всё это — под перманентный рёв воздушных акробатов, которые уже отрабатывали свои фигуры перед финальным боем. кими плёлся среди всего этого как потерянный. радостный — да, но охреневший — ещё больше. он не знал, куда смотреть. налево — сцена, на которой кто-то играл на арфе, но арфа явно была магической и извергала танцевальные ритмы; направо — пара ангелов на спор подкидывали блины и ловили их крыльями. сзади в него врезался кто-то, обнял и тут же исчез. — мелкий! — послышалось сбоку. он обернулся. карлос махал ему рукой, зажав подмышкой кувшин (насколько кими понял, с не самым святым напитком). — давай к нам! кими подбежал, сел рядом, взял предложенный пирожок — даже не глядя, с чем. тот был горячий, пах чем-то карамельным и абсолютно запрещённые. кими жевал, и чувствовал, как на него накатывает что-то странное, что-то вроде… чувства. — это же как… праздник? — спросил он не совсем в попад. — ага, — ответил джордж. — уникальный. кими хмыкнул. он хотел спросить: а почему именно сегодня?, но джордж его опередил. — последний день, малыш. всё. финиш. добродетели своё показали, мы — свои выводы сделали. за горизонтом уже натягивалось другое небо — более яркое, багрово-золотое. над головой что-то щёлкнуло — и повисла огромная красно-жёлтая лента. все эти флажки, все эти костюмы, музыка, запах жареного теста, мелодии, огоньки — это всё для них. для тех, кто выжил в семидице, и для тех, кто сегодня пойдёт на последнюю — самую громкую, самую зрелищную, самую адскую проверку. кими разлёгся прямо на скале, вытянув ноги и уставившись в воздух. карлос неспешно доедал последнее яблоко, джордж пытался выцарапать остатки начинки из пирожка, подцепляя их пальцем и запихивая в рот с видом человека, который точно заслужил это. кими перевёл взгляд с неба на огни, потом снова на небо. и только потом — на джорджа. — а почему это испытание будет вечером? джордж глянул на него из-под бровей с лёгкой ухмылкой. — потому что солнце должно знать, за что оно заходит. кими сморщил лоб: — что? карлос, не оборачиваясь, бросил: — да просто смотреть за бойней в темноте эффектнее. кими поднялся на локтях, уставился на него. — в смысле бойней? — он даже голос понизил от неожиданности. — вы всё это время называете это испытание мужества… а оказывается, это бойня? карлос наконец облизал палец, откинулся назад и глянул на него. — кими, ты вообще в курсе, что в семидицу допускают только тех, кто уже доказал, что не из сахарной ваты сделан? — так и я доказал, — буркнул тот. — доказал, — кивнул джордж. — и мы гордимся. — но, — с важным видом, подняв палец, продолжил карлос, и теперь уже без усмешек. — начинается то, чего большинство боится больше всего. — он посмотрел на кими так, будто в нём искал крылья, которые сейчас следовало бы свернуть. — выживание. тишина повисла неприятная, особенно на фоне того, как за спиной продолжался праздник. кими сглотнул. — но… это же не настоящая битва? — настоящая, — вздохнул джордж. — не насмерть. но насмерть может выйти. — он потеребил край своего рукава, не глядя. — вон, знаешь юношу с белыми кончиками крыльев? — кими кивнул. — он в прошлом году пробовал. вернулся без сознания. три дня не мог летать. — сломали крыло, — вставил карлос. — по касательной, но шмякнулся так, что... — и никто не помог? — еле слышно спросил кими. джордж пожал плечами. — все хотят победы. — там, наверху, начинается хаос. — карлос сделал широкий жест рукой к небу. — полёт, столкновения, стратегии, ловушки. никто ни в чём не виноват, просто тебя не заметят. кими замолчал. он чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое. не страх — растерянность. — и… это всё одобряют? — прошептал он. — ты забыл, где находишься? — усмехнулся карлос снова добродушно. — мы тут, типа, небесные. но, между прочим, всё ещё живые. и вообще, — добавил он уже легче. — если боишься — откажись. никто не осудит. — я не боюсь, — буркнул кими, но неуверенно. карлос хмыкнул. — боишься, — сказал он почти мягко. — и это нормально. какой-то ангел мимо них пронёсся со связкой фейерверков в руках. в небе одна за другой вспыхнули искры, как будто само небо хотело напомнить: время вышло, скоро начнётся. все праздники разом сдуются и всё веселье — просто фантики от конфет, за которыми начнётся самое тяжёлое. вечер, как будто по заказу, выдался волшебный. небо медленно темнело, будто растворяли акварелью. горизонт пылал медью и золотом. воздух был наполнен электричеством — не в буквальном смысле, но каждый ангел, стоящий на той тропе, что вела к уступу, чувствовал: что-то будет. кими шагал в общей колонне вместе с остальными — их осталось семь. семь ангелов, прошедших все испытания. и в какой-то момент ему стало дико смешно: семь героев. семь вариантов оказаться без сознания в воде. впрочем, смех он всё-таки задавил. потому что рядом с ним шагал карлос, и у него было лицо генерала перед вылазкой. — значит так, — заговорил тот. — поток воздуха будет нестабильным. — они шли между колонн из камня, и кими кивнул, будто понимал, хотя понимал на треть. — лети вверх сразу, слышишь, сразу, потому что нужно быть первым. не опаздывай. — я и не планировал, — буркнул кими, хотя на самом деле чуть не споткнулся от страха. — потом — удержи его. удержать — важнее, чем схватить. если схватил и потерял — считай, вообще не участвовал. — это ты сейчас меня подбадриваешь? карлос скосил на него взгляд. — это я сейчас пытаюсь сохранить тебе лицо и кости целости. они вышли на уступ. отсюда открывался бескрайний вид: перед ними — водная гладь, простирающаяся до самого края неба. вода тёмная, но спокойная, казалась неживой. и именно поэтому пугающей. в воздухе уже витало ожидание: даже самые спокойные участники потягивали плечами, расправляли крылья, один парень вёл пальцем по жилке перьевого крыла — будто настраивал струну. кто-то нашёптывал себе под нос молитву. кто-то просто щурился вдаль, пытаясь прикинуть, откуда ударит свет. кими стоял на краю, не расправляя крыльев. он просто смотрел вниз. сердце стучало, как под барабан. не страх, скорее... предвкушение. или нет, чёрт, страх, и предвкушение, и ещё, возможно, лёгкая форма икоты. — эй, — карлос ткнул его в плечо. — ты меня вообще слушал? — нет. — прекрасно. — но я буду использовать всю силу, что у меня есть, — добавил кими. — так и надо. — карлос приподнял бровь. — и без «удачи новичка». кими фыркнул, а в следующий миг всё вокруг резко стихло. на высокий камень, выступающий над уступом, ступила фигура в белом. добродетель. высокий, широкоплечий, с голосом, как удар гонга — не громкий, но каждый слог отскакивал от воздуха. — сегодня — день последнего испытания, — сказал он, его голос пел и гремел одновременно. — день, в который ангелы показывают силу самого существования. — все замерли. — вы должны отдать себя потоку, поймать свет, и, не потеряв его, вернуться назад. — он сделал шаг в сторону. — используйте всю силу, что дана вам. всю, без остатка. кими едва заметно дёрнулся – он это запомнил. добродетель поднял руку. в воздухе над водой зажглись несколько белоснежных точек. они не двигались, пока — просто светились, ожидая, пока не сорвутся вниз, как кометы. — когда прозвучит удар, — проговорил добродетель. — бегите. и помните: не тот победил, кто быстрее, а тот, кто не отпустил. когда стукнул первый гонг, вся семёрка шагнула к краю. кими — потому что уже не мог не шагнуть, или его подпихнули. как только гонг ударил второй раз, небо будто вскипело. все семь ангелов, как натянутые стрелы, выстрелили в воздух — вверх, ввысь, к свету, к точкам, что уже начали двигаться, сбиваясь в тонкие золотистые линии. кто-то взлетал боком, кто-то через кувырок, кто-то в резком рывке — каждый знал, что наверху в первые секунды будет хаос, столкновения, взмахи, локти, крылья, попытки оттолкнуть и обогнать. это было мясо, бойня, лотерея — кто выживет, тот и схватит искру. сзади послышался карлос: — лети, сопля, и постарайся не размаз- звук ветра заглушил его. кими шагнул в пустоту; точнее — шагнул вперёд, но в другую сторону. не к небу — к земле. разбежался, зажмурился на мгновение, в груди глухо ударил страх, как бубен, но он прыгнул. не как ангел. как... демон. он падал. его волосы хлестали по щекам, воздух свистел в ушах, и на какой-то миг сердце подскочило к самому горлу — вдруг не успеет? вдруг не сработает? в метрах в трёх от поверхности воды он распахнул крылья — резко, до щелчка в лопатках, так, как его учил олли, ещё тогда, когда они дрались над макушками чёрных сосен и ловили друг друга за пятки. не плавно, не красиво. резко. шустро. технично. его тело метнулось вперёд — вниз, потом вверх, по дуге, в самый ветер, в самый нужный поток. и он почувствовал: его несёт. да, не высоко, да, он был ниже всех — остальные уже толкались наверху, сцеплялись плечами, подрезали друг друга, пытались схватить световые нити. но у него было другое преимущество. он знал, где свет окажется. он не дрался за искру — он ждал, пока одна из них сорвётся вниз. и как только одна лента, вывернувшись из чьих-то неудачных пальцев, полетела в сторону воды, кими уже развернулся, проскочил боком над волной, ушёл под одним крылом в спираль, догнал и — схватил. мгновенно лента свернулась, обвила его руку, как змейка, и на секунду стала живой. как будто признала его. он даже услышал в голове слабое: "ты мой?", и он подумал: ещё бы не твой. как только кими шагнул с уступа и полетел вниз, над скалой пронёсся резкий вскрик — кто-то из младших не сдержался, девчонка с бледными двумя косами, кажется, закричала: — он падает! публика замерла. на короткий миг показалось, будто мальчишка просто не справился с волнением, перепутал стороны, сорвался. кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, кто-то уже потянулся за флагом сигнала бедствия — но никто не понял, что делал кими. из-за спины к карлосу подошёл серхио — старый боевой брат, с которым они ещё в драках за рассветы участвовали. тот со смехом ткнул его локтем в бок: — гляди, карлито, твой юнец даже участвовать не стал — сразу смерть выбрал. — он хлопнул карлоса по плечу, как по плечу хоронщика. — вот это я понимаю — тактика. кратко, ясно, без лишней крови. карлос не ответил. он осел на землю, присев на край уступа, не сводя глаз с воды. этот пацан не падал просто так. а потом — всё произошло очень быстро. в тишине вдруг раздался возглас. звонкий, пронзительный, как выстрел на охоте: — он схватил! — это франко стоял, вытянув руку вперёд. — он схватил луч! он... он летит! кими ловил поток ветра, как его учил олли — не сопротивляясь, а слушая. внизу, ближе к воде, тяга была мягче, но стабильнее, и кими просто плыл вперёд. золотая искра в руке дрожала, но не угасала — он держал её крепко, почти с благоговением. вся толпа перегнулась через край. внизу, над водой, словно по натянутой невидимой нити, кими нёсся, как стрела. в руке его горела лента, обвиваясь, искрилась, трепетала. и в этот момент — всё замерло. все молчали. все, кроме карлоса, который выдохнул, едва слышно: — мать твою, он это сделал... следующее произошло, как в замедленной записи: фернандо кинулся вниз, не планируя, не прицеливаясь — камнем. вслед за ним — трое других, потом — ещё один, и ещё. стая ангелов, как охотничьи ястребы, полетела следом. воздух разрезали крики, перья, сияние крыльев. битва начиналась. взрыв крыльев сзади, кто-то влетел в поток, кто-то попытался сбить кимм — но он уже был внизу. он был быстрее. он использовал ветер, воду, инерцию, траекторию, как бы ни казалось это странным. а сверху, на уступе, карлос выругался и, зажмурив глаза, прошипел: — ну, сука. это он от меня научился не слушаться? а джордж просто стоял, руки в карманах, и качал головой. — это он от жизни научился выживать. кими не слышал, кими нёс свет, а свет шептал ему в ладонь: "держись. держись. держись", и он держался. сначала фернандо — слишком быстрый, слишком опытный, он налетел сзади, мощно, почти зверем. кими лишь успел резко нырнуть вбок, как олли показывал, и фернандо пронёсся мимо, чуть не врезавшись в воду. дальше — хуже. кими обступили, словно вороньё — с двух сторон, снизу, сверху. один попытался схватить его за крыло, кими резко изогнулся, сделал петлю и рванул вверх, хоть и с болью в плечах. второй поймал его за ногу — кими ударил его по ребру локтем, сорвался вниз и использовал тело противника как отталкивающую платформу — и подпрыгнул выше. техника — небесная, но грязная, такая, какой его не учили, но ведь и в бойне не учили участвовать — а теперь вот приходится. высота росла. воздух становился редким, порывистым. в какой-то момент кими пришлось сбавить темп — он задохнулся, искра чуть не выпала, но потом он увидел — осталось всего ничего — метров двадцать вверх, может, тридцать. прямо перед ним летели двое — опытные, старшие, тяжёлые. кими врезался между ними, поставив одну ногу на спину одного, а вторую — на бедро другого. те, ошарашенные, зашатались. кими прыгнул от них вверх — одним резким, безумным движением. фернандо вновь встал на пути, кими уже не успевал ни нырнуть, ни увернуться. всё произошло стремительно — как в драке во дворе, когда неважно, кто прав, главное — добраться до цели первым. они сговорились без слов, в полёте — не глядя друг другу в глаза, но чувствуя общий импульс: если сейчас не разберутся с этим щуплым мальчишкой — проиграют. кими не увидел, как они сбились в стаю. только почувствовал: воздух вокруг стал тесным, как будто навалился. одна рука схватила его за пояс, другая вцепилась в локоть. кто-то ударил крылом по щеке — больно, вслепую, отчаянно. все было — когти, зубы, шипы, лязг крыльев. его обшарили, как воры карманы. искру рвали прямо из пальцев — пальцы разгибали силой, кто-то прошипел: — держит, гадёныш, до последнего! кими ничего не сказал. он не мог — весь стиснулся, как узел. но сердце билось быстро, не от страха — от азарта. потому что он знал, что сделал. он представил искру, сконцентрировал всю силу внутри, вытолкнул наружу; всё что он умеет, всё, что знает, всё, что может, и он сделал это. искру вырвали из его руки, и, обрадованные, всё трое отлетели — к финишной точке. кими же, лишённый искры, беспомощный, полуживой, с разодранными крыльями — полетел вниз. никто даже не стал следить, как он рухнул в воду. удар был сильный — по глади разлетелись круги, и на секунду стало совсем тихо. а наверху, в воздухе, началось новое сражение, трое бывших союзников теперь стали врагами. фернандо пытался вырвать у ромена искру, дерек нырял вниз, пытаясь улизнуть, двое схватились в воздухе так, что искра чуть не вылетела. в один момент дерек налетел на фернандо, сбил. искру вырвали снова. передавали, как мяч в игре, каждый думал — он избранный; каждый думал — теперь-то он победит. воздух дрожал. небо было искажено, как в знойный полдень — от всполохов, от ударов, от всплесков силы. крылья скрипели, будто натянутые паруса, когти вспарывали плоть, удары хвостами, локтями, коленями — всё перемешалось. ангелы, прежде благородные, возвышенные, божественные, теперь выглядели, как стая хищников, спустившихся с небес ради одной цели. искра металась — из ладони в ладонь, сверкала в воздухе, каждый, кто её держал, сразу получал удар в бок, в горло, в живот. кто-то терял крылья, кто-то — сознание. фернандо был первым, кто понял, что среди них нет честных. он плевался кровью, но не отступал. рядом кружил себ, чьи перья были изрезаны, как лоскут. уже никто не разбирал, кто с кем — все были друг против друга. — отдай, — прорычал один. — сам попробуй! — заорал другой. удар. вспышка. один рухнул. ещё двое сцепились крыло в крыло, вращаясь в воздухе, как воронки. вода внизу была уже вся в отражениях битвы — чёрная, переливчатая, и, казалось, тоже смотрела наверх, затаив дыхание. и вот — в хаосе, в полном безумии, один из них вынырнул из кучи тел и света. нельсон. тяжёлый, грубый, но быстрый, он нырнул под тела дерущихся, ударил кого-то в печень, вырвал искру, и в тот же миг развернулся. его крылья сложились в обтекаемую стрелу, и он рванул вперёд, прочь от схватки. — эй! — он её утащил! — СТОЙ!! но уже было поздно. нельсон летел, не оборачиваясь, искра в руке горела мягким, ровным светом — как и должно. он прошёл по ветру, обогнул скалу, и, наконец, приземлился — тяжело, гулко — прямо к черте, откуда начался старт. тишина повисла на мгновение. а потом — взрыв аплодисментов, кто-то запищал, кто-то подбежал, кто-то вскинул руки. флажки замелькали, музыка вновь поднялась вверх, радость, вздохи облегчения, улыбки, объятия замелькали везде. на уступах — карлос, джордж, наблюдатели — все задвигались, шум поднялся, как на настоящем карнавале. нельсон выставил руку, показал всем горящую искру, сияющую у него в ладони. лицо его было запачкано, губа разбита, но он улыбался — как герой, как триумфатор. толпа взрывалась радостью, крылья расправлялись, будто весна настала вдруг и навсегда. кто-то поднял крик, кто-то смеялся, кто-то прыгал и обнимал друг друга, как будто победа нельсона — это победа всех. искра, ярко горевшая в его руке, светилась ровно и тепло, как рассветный луч, и не было ни единой причины в ней сомневаться. из толпы ликующих, из золотого облака восхищения и аплодисментов, выдвинулся он — сам добродетель. тот самый, кто с самого начала стоял в тени, молчал, наблюдал, тот, кто выпустил магический луч в полёт — тот, кто знал его цвет, вкус, вибрацию, дыхание. его шаги были лёгкими, почти неслышимыми, но в эту секунду каждый звук, каждый вдох тишины звенел так, будто по земле прошёл удар грома. нельсон, как победитель, остановился перед ним, слегка поклонился, ещё не до конца веря в происходящее. добродетель протянул руку: — покажи. нельсон с гордостью вложил сияющую искру в ладонь старшего. все наблюдали, улыбались, дышали в унисон, ожидали слов одобрения. добродетель посмотрел, потом — покрутил искру в пальцах, поднёс ближе к лицу, взор его стал задумчивым, даже чуть отрешённым брови дрогнули, губы напряглись. — это не моё. наступила тишина, словно кто-то сорвал музыку с небес. весь рай, весь лагерь, весь воздух — застыл. праздник в один миг выдохся, улыбки стекли с лиц, как растаявшее масло. кто-то не понял — переспросил шёпотом: — чего?.. а добродетель, словно и не замечая этой волны ступора, вновь покрутил искру в пальцах, склонил голову набок и повторил чуть громче, теперь уже для всех: — это не та искра. не моя. не выпущенная в испытание. в толпе кто-то шумно сглотнул, кто-то присел, даже самые старшие замерли, как на краю бездны. нельсон стоял с открытым ртом, он будто не мог понять, как это — не та, он дрался, летел, рисковал... разве может быть такое? — н-но… я… я держал её, она была настоящей… она… — заикался он, уставившись на огонёк в ладони добродетеля. добродетель вновь поднял взгляд на него. и теперь в этом взгляде было не осуждение. не разочарование, а… легкая усталость. — свет у неё похож, да, — кивнул он. — но оттенок другой. и сердце не откликается. он поднёс искру ближе к груди — и ничего не произошло, никакой реакции, никакого взаимного сияния, только тусклый, равномерный свет, как от игрушки, включённой не в ту розетку. — это... подделка. в толпе кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, карлос привстал, джордж вцепился пальцами в его рукав, а серхио, что совсем недавно издевался над ними, резко напрягся. тогда до всех начало доходить, медленно, мучительно, как туман, ползущий в рассвет. если это — подделка… тогда где настоящая? и кто держит её сейчас? тишина сгущалась, как перед бурей. в глазах добродетеля сверкнула лёгкая улыбка. — умный мальчишка… — хмыкнул добродетель себе под нос и неспеша повернул голову к едва живым хлюпающим звукам. кими взобрался на уступ, тяжело, как будто тянул за собой не только мокрую одежду, но и весь водопад разочарования, который на него свалился. с него лило — не капало, не стекало, а хлестало настоящими ручьями, как с нырнувшего в озеро пуделя. волосы прилипли ко лбу, одежда облепила хрупкое тело, крылья волочились за спиной — потемневшие от влаги, растрёпанные, еле живые. он едва поднялся. стоял, покачиваясь, словно сейчас свалится назад в воду, и выглядел так, будто в жизни своей не пожалел ни о чём сильнее, чем о решении поучаствовать в этом проклятом цирке. и всё же — на губах была усмешка. старая, добрая, ехидная усмешка, как у того, кто только что провернул гениальную аферу. как у маленького лиса, что спер курицу и выбрался невредимым. и не надо было слов. он посмотрел на толпу, на ликующего до этого нельсон, на карлоса, чей рот открылся медленно и неприлично широко, на добродетеля, который уже прищурился в предвкушении. кими сделал шаг вперёд и, с беззастенчивым видом, как будто всё это время просто дурачился, поднял руку. на ладони сияла настоящая искра. живая, дрожащая, золотая, словно сотканная из солнечного света и дыхания ветра. от неё шёл мягкий, пульсирующий жар. и когда она приблизилась к груди кими — она откликнулась, вспыхнула, запела, и в унисон с его сердцем начала светиться, словно признавая его своим носителем. тишина стояла такая, что слышно было, как с кими всё ещё капает вода. а потом лагерь взорвался, но не от ликования, а от возгласов, шепотов, охов, восклицаний. — как?! — когда?! — что вообще произошло?! кими пожал плечами, встряхнул капли с крыльев. карлос закрыл лицо рукой, джордж разразился хохотом. нельсон, который до этого минуту назад стоял, сияя победой и пожимая руки, теперь вытянулся, как струна, лицо его побледнело, а искра, что была у него в ладони, вдруг померкла, потеряв весь блеск, и словно превратилась в осколок стекла, пойманный случайным лучом света. он резко повернулся к добродетелю, уже не стараясь сохранять вежливость. — это жульничество! — выплюнул он с такой злостью, что воздух будто задрожал. — он же обманул всех! он... он не донёс искру — он спрятал её! добродетель, с руками, сложенными за спиной, только чуть склонил голову, разглядывая кими как редкую птицу. и потом отозвался, с неторопливой, ленивой благосклонностью, будто обращался к ребёнку, который слепил несуразного снеговика, но сделал это с таким вдохновением, что нельзя было не похвалить. — а кто сказал, что мужество — это только про силу? это про решимость, про выдержку, ловкость, умение не сдаться, даже если ты падаешь. — и, — добавил внезапно появившийся рядом шарль, блестя глазами. — про умение видеть щели в правилах и проходить сквозь них, если уж нет другого пути. на этом всё, добродетели были за, потому что искренне наслаждались зрелищем, какого не видели десятилетиями. их восхищала сама идея: что юнец, мокрый до нитки, с крыльями, как тряпки, и лицом, измазанным в пыли и воде, смог перехитрить весь их строй, основанный на логике, доблести, ритуалах. кими стоял, как ни в чём не бывало, усмехался, выжимал рукав — с него ещё стекала вода. и тут он почувствовал нечто мягкое, вязкое, липкое, как мёд, но ледяное изнутри. словно кто-то тянул когти по внутренней поверхности его разума, где-то там, за чертой. когти царапали, искали щели, били точно по заслону. кими резко повернулся, глаза его метнулись на карлоса, вслух он не сказал ничего, но во взгляде были и упрёк, и обида, и вызов. карлос только вскинул брови и, похоже, понятия не имел, о чём речь. кими молча развернулся обратно, на этот раз он выстроил вторую стену — грубую, как камень, и сжал искру в ладони. никто больше не войдёт. тогда всё закончилось; добродетели объявили испытания завершёнными; ангелы один за другим устремились назад в лагерь, воздух вновь наполнился цветами, музыкой, криками. кими, выжатый, уставший, с поломанной причёской, идя мимо карлоса, сказал мрачно: — если кто-то ещё полезет мне в голову, я укушу.