Всё ещё ты

Вернувшись в тот вечер в поселение, Соуп долго ещё пролежал без сна, ворочаясь в постели, думая, вспоминая. Пытаясь убедить себя в том, что произошедшее ему почудилось; отчаянно не желая в этом убеждаться. В конце концов, сдавшись, он сел в кровати, привалился голой спиной к прохладному изголовью. Глухо звякнули потревоженные жетоны; Соуп снял цепочку с ними с шеи, сжал оба в кулаке, ощущая, как впились в ладонь острые края. Вслепую прошёлся большим пальцем по выгравированным на тонком металле буквам: С-а-й-м-о-н Р-а-й-л-и. И закрыл глаза, вцепившись зубами в изнанку щеки до привкуса крови во рту. Это была его идея — обменяться жетонами, как нормальные люди менялись кольцами или клятвами. Тогда, несколько недель назад, когда они уже осознали, в каком дерьме увязли по самую глотку, но ещё думали, что смогут выбраться и спастись. Когда у него ещё был Гоуст. Соуп предложил, а Гоуст согласился. Хотя наверняка счёл эту затею абсурдной и нелепой. Гоуст вообще, если подумать, много ему потакал. Больше, чем кому-либо ещё в ОТГ-141 и, должно быть, в мире в целом. Даже до того, как между ними произошло… то, что произошло. И чему они так и не придумали названия — никаких внятных обозначений. Чёртов Гоуст: холодные глаза и руки, горячие шершавые губы, в уголке рта — косой застарелый шрам. Его грёбаный лейтенант, которому он столько всего не успел сказать. Нагретый теплом его руки металл практически обжигал. Соуп сглотнул, открыл глаза, уставился невидящим взглядом в стену. Надел цепочку обратно, жетоны ударились друг о друга, о его грудь, столкновение срезонировало вибрацией и болью в рёбрах. К утру он окончательно пришёл в себя, опомнился, заставил себя опомниться. Но во рту всё равно остался горький привкус, а в голове — смазанное воспоминание о мелькнувшей во тьме ладони. В дурацкой перчатке с рисунком костей: лишённых плоти костяшек и фаланг. Это было невозможно; конечно, нет. Будь Гоуст жив — в той извращённой форме жизни, которую подразумевал вирус, — и он набросился бы на него, не раздумывая, убил бы, обратил бы. Ярость и голод были всем, из чего состояли зомби. Глупая надежда и тоска были всем, из чего состоял он сам. Дерьмище, пережил же вроде, справился — а тут вдруг нахлынуло, накатило по новой, перекрыв ему кислород. Как рука, опустившаяся на его горло. Тоже — чудовищно знакомая, до последнего мелкого рубца, каждый из которых он мог бы повторить по памяти. Наверное, Соуп сходил с ума. Не то чтобы это было так уж неожиданно: в условиях ежесекундного пиздеца, с которым приходилось сосуществовать, крыша ехать начинала у многих. Он продержался подольше некоторых. Хотя бы слюни пока что не пускал, пялясь в никуда, как те, кого лишил рассудка дивный новый мир. Можно было смело вписывать стрессоустойчивость в резюме. Соуп хмыкнул себе под нос и, потеряв надежду сомкнуть глаза, медленно поднялся с кровати. Физические нагрузки здорово помогали в избавлении от навязчивых мыслей — а значит, украденное у сна время следовало потратить на тренировку. На что нахрен угодно, кроме того, чтобы и дальше растравливать себе душу, фантазируя невесть о чём. За завтраком ему полегчало: там был Газ, оживлённо пересказывающий греющей уши детворе подробности вчерашней вылазки, и молчаливо усмехающийся в бороду Прайс, и улыбчивая Линда, и одноглазый Тони, и блестящий на солнце лысой башкой старина Уолт. Десятки имён, лиц и судеб. Саймона Райли среди них не было и быть уже не могло, хотя Соуп ещё помнил, как тот сидел рядом с ним, изредка соприкасаясь с его плечом своим, задевая его колено под длинным широким столом. Помнил, как вздрагивал, сглатывал и ухмылялся уголком рта, ловя призрак ответного мягкого веселья в чужом прищуре. Помнил, какие у Гоуста были светлые ресницы, как тихо и ровно тот говорил, с непоколебимым спокойствием, не дававшим осечек даже тогда, когда в панику впадали все вокруг, включая самого сержанта МакТавиша. Помнил, как Гоуст умел отдавать приказы — уверенным прохладным тоном в его наушнике — и каким твёрдым и жёстким ощущалось его тело напротив тела Соупа. Вжимающее его в стену, вдавливающее его в матрас. Соуп помнил — и чувствовал по этому поводу — настолько ощутимо дохуя, что впору было сознаться Прайсу в своём помешательстве, сложить оружие и запереться в отведённом ему домике на окраине деревни, просрав всухую этой своей потере. Но Соуп малодушно промолчал. Более того — чуть позже, на собрании, он вызвался добровольцем в патруль. Прайс в восторг от его рвения не пришёл, головой покачал: — Тебе бы отдохнуть, сынок. Паршиво выглядишь. — Я в порядке, — солгал Соуп и похлопал по прикладу автомата, покоящегося на его бедре. — Ничто не прочищает мозги так, как возможность вышибить чужие. Прайс взглянул на него недоверчиво, наверняка отметив для себя и воспалённые покрасневшие белки глаз, и напряжённую линию плеч, но спорить не стал. Он вообще понимал больше, чем высказывал или комментировал вслух, этот их кэп. Соуп не сразу осознал, по какой именно причине попёрся патрулировать окрестности, зачищать округу от зомби-одиночек. Дошло, лишь когда он поймал себя на том, что то и дело оглядывается по сторонам и что в этих безотчётных действиях нет настороженности и готовности к нападению, одна только нетерпеливая надежда, сраный сорняк, который никто не просил в нём вырастать. Но вблизи от поселения не было никого. Даже заплутавших, отбившихся от стаи тварей. Ни единой, одни безжизненные пейзажи. Ему бы утвердиться в том, что увиденное было игрой его воображения, а он вместо этого начал задумываться об обратном. Рассуждать, взвешивать, допускать. Что, если Соуп не ошибся? Что, если ему не показалось? Что, если Гоуст был там, был в Портсмуте, быть может, в самом крупном из гнёзд? Что, если Гоуст каким-то волшебным, невероятным, немыслимым образом не стал… другим? Не изменился после обращения так, как менялись остальные? Он должен был проверить. Должен был убедиться. Должен был получить разрешение ещё на одну вылазку. — А-а-а, Джон, — Прайс, открывший дверь на его нетерпеливый стук, мягко улыбнулся ему. — Не ждал тебя в гости. — Мы можем поговорить? — спросил Соуп, и взгляд Прайса моментально стал настороженным и внимательным. — Что-то случилось? — поинтересовался тот, нахмурившись. Соуп пожал плечами, закусил губу: — Ничего серьёзного. Просто… хотел обсудить кое-что. Если ты не очень занят. Прайс кивнул, но глаза его остались обеспокоенными. Он посторонился, освобождая проход, махнул рукой, первым пошёл вперёд, едва заметно припадая на правую ногу. Соуп последовал за ним на кухоньку, маленькую, скудно обставленную. Упал на колченогий стул. Прайс опустился напротив, осведомился, с этой своей отеческой заботой, от которой у Соупа в горле неизменно вставал какой-то непонятный ком: — Ты голоден? Марта принесла пирог. Мартой звали одну из женщин поселения, вдову средних лет, потерявшую мужа в самом начале эпидемии. Соуп подозревал, что они с Прайсом нашли друг в друге некое утешение, возможность разделить страхи надвое, повод держаться и жить дальше, но он никогда не спрашивал, так ли это на самом деле. Да и какая к чёрту разница? — семья, оставленная Прайсом в Лондоне, наверняка была уже мертва. Или даже хуже, чем это. — Нет, — ответил Соуп хрипло, почесав колючую щёку и уколовшись щетиной. Сейчас он испытывал что угодно, но только не голод. — Я… мне нужно рассказать тебе кое о чём, кэп. Только ты постарайся поверить мне, ладно? Постарайся понять. Прайс прищурился. — Я слушаю, — отозвался негромко, вытянув правую ногу в сторону и поморщившись. Он повредил колено в одной из вылазок в Портсмут, с лекарствами у них был — и тогда, и сейчас — напряг, так что рана зажила хреново, сделав его медлительным и неповоротливым. В бороде и усах проглядывала проседь, лоб и область вокруг глаз исчертили стрелки морщин; Иисусе, подумалось Соупу, как же ты постарел. Было странно и жутко вдруг осознать это теперь. Как если бы Соуп подсознательно считал, что время и трудности не должны были коснуться Джона Прайса, не должны были сказаться на нём вот так. Тупая была мысль. По-детски наивная. Соуп помолчал немного, нервно барабаня пальцами по столу, выстукивая ритм, незамысловатую мелодию из прошлого, что-то из репертуара битлов. Потом неохотно начал, подбирая слова, взвешивая и вымеряя каждое: — Вчера в Портсмуте я… увидел кое-что. Кое-что… странное. Прайс медленно кивнул, поощряя его продолжать. Соуп хрипло добавил: — Мы были на складе с боеприпасами. Я и Газ. Там был зомби, из одиночек, я убил его, а потом… услышал другого. Ну, ты знаешь. Дыхание. Так дышат только они. Прайс склонил голову набок. Соуп облизнул губы. — Он не нападал, — пробормотал, разглядывая собственные руки: коротко подстриженные ногти, шрамы, заусенцы. — Будто бы просто… стоял и смотрел на меня, даже не пытаясь атаковать. Прятался за одним из стеллажей и наблюдал. Меня это удивило. Зомби себя так не ведут, верно? — Верно, — задумчиво отозвался Прайс, пошевелился: скрипнул шаткий табурет. — Я попытался добраться до него, — буркнул Соуп, не поднимая глаз от собственных ладоней, — выяснить, в чём дело. Но так и не смог разглядеть его целиком. Только… частично. Но я всё равно… Замялся. Сжал зубы до боли в челюстях. И закончил через силу: — Я думаю, это был Гоуст. А следом — торопливо, как если бы его могли перебить в любой момент: — Он не набросился, не попытался укусить. Позволил нам с Газом уйти невредимыми. Мне кажется, он… думаю, он узнал меня. Думаю, он меня вспомнил. Повисло напряжённое молчание, больше не прерываемое даже постукиванием пальцев о столешницу. Когда Соуп нашёл в себе силы посмотреть на Прайса, то обнаружил, что тот разглядывает его с чем-то чудовищно похожим на печаль и ещё — на жалость. Прайс ему не верил. Соуп вдруг понял это предельно чётко. — Считаешь, что я чокнулся? — глухо спросил он, когда кэп так ничего и не произнёс, не озвучил эту очевидную и болезненную истину. Тот устало прикрыл глаза: — Нет. Конечно, нет, сынок. Однако… — запнулся, поморщился, сжал двумя пальцами переносицу. Вздохнул. — Сам знаешь, скорбь делает с нами страшные вещи. Заставляет выдумывать то, чего нет. Обманываться ложной надеждой. — Я видел то, что видел, — грубовато возразил Соуп; странное дело: до сих пор он отчаянно пытался убедить себя в том, что это было не взаправду, что воображение сыграло с ним дурную шутку, а теперь, когда то же самое произнёс Прайс, всё в нём взбунтовалось и восстало против этой гипотезы. — Это был он, кэп. Он жив, слышишь? Он не погиб. Не стал… дохлой агрессивной тварью. По крайней мере, не до конца. Ты… понимаешь, что это значит? Понимаешь, что мы можем его… — Прекрати, — неожиданно прервал его Прайс, с внезапной и незнакомой жёсткостью, которой Соуп не слышал в его голосе прежде. — Пожалуйста, Джон, хватит. Ты знаешь, что это невозможно. Что так не бывает. Иммунитета от вируса не существует. И, замолкнув на пару мгновений, добавил гораздо мягче и тише: — Мне тоже было нелегко смириться со случившимся. Принять и пережить эту потерю. Саймон был моим другом. Разумеется, вас с ним связывали много более… близкие отношения, — Соуп дёрнулся, а Прайс усмехнулся уголком рта, — я никогда не обсуждал это с тобой, да? Считал, что не должен вмешиваться. Но это сложно было не заметить со стороны. Не догадаться, что вы… Он покачал головой, оборвав фразу на середине, продолжил с горечью: — Пойми, сынок, он мёртв. И лучше бы он был мёртв в полном смысле этого слова. Даже если тебе и не показалось то, что ты увидел в ангаре… — пауза, вздох, маленький выстрел в сердце, — …мы уже ничего не можем для него сделать. Не можем его спасти. Соуп затих, неподвижный, цепляясь побелевшими от напряжения пальцами за краешек стола. Прайс протянул к нему руку, сжал его плечо, в этом своём фирменном жесте поддержки, который сейчас не сумел бы ни утешить, ни переубедить его. Прошептал: — Мне искренне жаль. Знаю, ты рассчитывал услышать другое. Но мы не в том положении, чтобы тешить себя иллюзиями, и я не вправе позволять тебе обманываться. Соуп дёрнул плечом, и рука Прайса соскользнула с него; прикосновение оборвалось. Долгие минуты ни один из них не произносил больше ни слова, Соуп пялился на потёртую столешницу, а Прайс — на него, и в этом взгляде, который Соуп ощущал каждой клеточкой, было ёбаное море непрошеного унизительного сочувствия. Так смотрят на подыхающую собаку, которую гуманнее добить, чем спасти. Неужели ты готов сдаться, даже не попробовав? Наконец Соуп разлепил пересохшие губы и выдохнул: — Я хочу попытаться найти его. — Джон… — начал было Прайс, но Соуп перебил его резким движением головы и отрывистым: — Я должен, кэп. Просто обязан. Мне это нужно, понимаешь? Увидеть его ещё один раз. Или не увидеть — чтобы отпустило. Чтобы я перестал надеяться и верить. Это… — он зажмурился до боли, до расплывшихся под веками разноцветных пятен. — Это сводит меня с ума. Мысль о том, что он может быть… что, возможно, он всё ещё… Когда Соуп открыл глаза, мир перед ними рябил и расплывался. — Я ведь его похоронил, — просипел он. — Это не… чёрт, кэп, речь не о сраных иллюзиях. Я и не рассчитывал на то, что Са… что Гоуст может быть жив. А теперь не могу перестать об этом думать. Не могу перестать надеяться. Прайс молчал. Соуп уставился на него в упор, выдавил сквозь зубы: — Отпусти меня за Стену. Одна вылазка. Только чтобы проверить. Если я не отыщу его, я сразу же вернусь обратно. — А если найдёшь? — тихонько спросил Прайс; глаза у него подозрительно блестели. — Если встретишь его: обращённого, потерявшего человечность? Что ты будешь делать тогда, Джон? Как если бы у меня был выбор. Не переживай, кэп: я не настолько тупой, чтобы не понимать, чем всё это может закончиться и в какую цену мне обойдётся ошибка. Соуп потёр ноющую грудь, зацепился пальцами за рельефный выступ жетонов под тонкой курткой в считанных дюймах от нервно бухающего сердца. Накрыл их ладонью. И ровно ответил: — То, что должен.