Backfire

— Почему ты не сказал нам, что Ли Эра остаётся у тебя на праздники? Чонкуку следовало бы последовать примеру Чимина и отказаться от охоты в поместье Ким. Сейчас он как никогда хочет, чтобы его лучший друг был рядом, и не понимает, что такого важного нашлось у Пака. — Она гостья моей сестры. — Он осторожно выбирает ответ. — Вот из-за этого ты и тянешь время? Потому что твои сёстры её обожают? — фыркает Бёнчжэ. Чонкук вздыхает. — Тяну время для чего? — Чтобы избавиться от неё, — резко отвечает Киджун. Чонкук слегка напрягается, но твёрдо заявляет: — Нам не нужно от неё избавляться. По гостиной прокатываются поражённые и возмущённые возгласы; он один против, должно быть, пятнадцати самых знатных отпрысков страны из выпускного курса Института Джентльменов. — Безумие! — Нужно! — Обязаны! — Она разрушает общество. — Торжественный голос Тэхёна заставляет остальных замолчать. Его глаза встречаются с глазами Чонкука, прожигая их суровым неодобрением. Чонкук сжимает челюсть и пренебрежительно усмехается. «Каким образом?» — Мои предки построили Институт Джентльменов для лучших мужчин Реторсума, чтобы они учились вести эту страну и сохранять её великую честь. С тех пор в него отвратительным образом допустили учёных и женскую школу. И теперь какая-то простая девчонка врывается в наши классы, изучает священные знания, которые должны знать только реторская знать, злоупотребляет своим статусом низкой женщины. И ты, чёртов лорд Чон — будущее этой страны, потому что хоть остальные из пятёрки и влиятельны, ни у кого нет таких связей с Далией, как у твоего графства, — позволяешь ей пачкать, порочить и высмеивать всё, за что мы стоим. Только потому, что она кажется тебе красивой и очаровательной. Ты совершаешь чудовищную ошибку, Чонкук. Чонкук не понимает, почему Тэхён, несмотря на поток уничижений, почти выглядит умоляющим. Челюсть Чонкука напрягается ещё сильнее; брови превращаются в лезвия, и в глазах вспыхивает огонь. — Она безобидна. Хорошая девушка с добрым сердцем — нам бы побольше таких людей в этой стране, — рычит Чонкук. Все, кроме Чонкука, вздрагивают, когда Тэхён с силой опускает ладонь на кофейный столик из красного дерева и взрывается недоверчивым смехом. — Безобидна? — насмешливо повторяет Тэхён. — Безобидна, Чон? Тогда что это всё такое про шахматный клуб, где она учит девушек — в том числе твою собственную сестру — так называемым женским правам, равенству, говорит им, что они могут делать то, что делают мужчины! Чушь! Разложение сознания благородной дамы-. — Разложение? Я нахожу это скорее облагораживающим, — возмущённо огрызается Чонкук, скаля зубы. Он резко встаёт с дивана; Тэхён делает то же самое. Тэхён шагает вперёд, его ноги почти упираются в ноги Чонкука в агрессивной близости. Комната каменеет; напряжение ощутимо, никто не смеет произнести ни слова — только натянутое дыхание и потрескивание огня сливаются с фоном. — Я нахожу это облагораживающим — то, что моя сестра не думает, будто всё, на что она годится, — стать чьей-то аристократической женой, несчастно сидящей в большом пустом доме с пустой головой и пустым сердцем. Я считаю это совершенно разумным, если учесть, что она будет смотреть на своего брата, на своего отца и будущего мужа и постепенно начнёт ненавидеть тот факт, что им позволено делать что угодно и всё на свете, тогда как она должна ждать дома, пока её не позовут, как собаку! — отвечает Чонкук пугающе низким шёпотом — тихим, но ядовитым, как у змеи. — Не дай бог, мои сёстры и дочери будут презирать меня так же, как наши матери презирают наших отцов, а наши бабушки презирали наших дедов, — потому что я дам им больше свобод. Свобод, на которые они совершенно справедливо имеют право. Бёнчжэ и Киджун смотрят друг на друга, челюсти у обоих отвисают. Сам Самуэль таращится широко раскрытыми глазами то на одного, то на другого, а затем лицо Тэхёна застывает в бешенстве. — Просвети меня, Чон, какие свободы должны иметь женщины, но еще не имеют? — яростно сипит он. — Свободу одеваться, как они хотят. Свободу читать то, что им нравится. Свободу путешествовать без мужского сопровождения или разрешения. Свободу высказывать своё мнение. Свободу участвовать в обсуждениях. Свободу учиться тому, чему учимся мы. Свободу ездить верхом, охотиться и исследовать без мужского участия, — перечисляет Чонкук. — Это вряд ли то, что сгноит страну! — Непослушные жёны. Женская распущенность. И что потом? Женское наследование? Женщины-правители? Женщины-советники? Выдающиеся герцогини? — высмеивает Тэхён. — Ну и пусть! — ревёт Чонкук. — Посмотрим, волнует ли меня это! Я достаточно силён, чтобы удержать своё герцогство против любого мужчины или женщины. Если вы, — его голова резко поворачивается по комнате, он сверлит взглядом наблюдателей, — чувствуете угрозу от одной лишь мысли о женщине с большей свободой, значит вы трусливы и слабы и вообще не заслуживаете своих титулов. Даже Тэхён ошарашен и замолкает. — Что, мать твою, она с тобой сделала? Чонкук разворачивается и отправляет кулак прямо в лицо говорившему парню. Потом он резко поворачивается обратно, будто только что не ударил своего друга, и вызывающе приподнимает бровь, глядя на Тэхёна. — Ещё что-то скажешь? — спрашивает он своего якобы второго лучшего друга. Глаза Тэхёна мечутся между ним и избитым парнем с противоречивым выражением. Он дрожащим выдохом выпускает воздух. — ты её любишь? — Что? — ошарашенно выдыхает Чонкук. — Ты должен её любить. Иначе зачем бы ты устраивал такой шум? Старый Чонкук давно бы избавил нас от неё. До этого бы даже не дошло, — устало звучит Тэхён. — Старый Чонкук? — повторяет тот, о ком речь. — До того, как она сделала тебя мягким и затуманила тебе разум, — презрительно бормочет Тэхён, и его глаза так глубоки каким-то чувством, которое Чонкук не может распознать, но оно ощущается как удар под дых. — А что сказал бы твой отец, Чонкук? — спрашивает Киджун, настороженно держась на расстоянии, чтобы не разделить участь получившего кулак. Ещё один удар под дых. Его отец. — Что ты имеешь в виду? — шипит Чонкук. — Связаться с простой девушкой. Пренебречь реторскими традициями, обычаями и идеалами. Ты даже вышел за рамки поведения далийского общества, — Бёнчжэ смотрит на Чонкука так, словно это не он. Лорд тяжело сглатывает; сердце пропускает удар от внезапного ужаса. — Твой отец всегда был довольно более свободомыслящим, да, но даже он не одобрил бы простолюдинку — и уж точно не одобрил бы кое-что из того, что ты сегодня произнёс, — рассудительно говорит Киджун, переплетая пальцы. — Написать ему и спросить? — жестоко добавляет Тэхён. — Спросить герцога Чона — может, лордов Джаспера и Джэджуна тоже — что они думают об этом? Сказать им, что Чонкук положил глаз на простую девчонку. Но ты и так знаешь — они никогда этого не позволят. Они не позволят ничему, что принесёт имени Чон такой позор.

***

Эра заметила, что Чонкук стал ужасно мрачным с тех пор, как впервые съездил в поместье Ким. Будто он оставил там свою душу. Он редко улыбался, а когда улыбался — глаза оставались пустыми; он постоянно тонул в бездне мыслей, едва произносил хоть слово за обеденным столом; когда остальные отдыхали в гостиной, он к ним не присоединялся. Если он не навещал бесконечное множество своих друзей, он проводил утра в кабинете отца, днём катался верхом в одиночестве, а вечерами читал — да, читал — у себя в комнате. И, что позорно, Эре было довольно грустно из-за этой перемены в нём. Она месяцами желала, чтобы он оставил её в покое, а теперь, несмотря на то что они жили под одной крышей, он едва её замечал — и она полностью пожалела о том, что когда-то вообще этого желала. Прошла целая неделя, и Чонкук оставался таким же — пока вдруг не перестал. — Эра.-- Он просовывает голову в дверь гостиной; она поднимает взгляд почти с изумлением. — Можно тебя на минутку? — Да, мой лорд, — отвечает Эра, стараясь не звучать раздражённо, вставая рядом с любопытной Йесыль на ковре и оставляя вязание. Эра выходит с пустым выражением лица, ожидая, что он скажет хоть что-нибудь. Чонкук улыбается так, будто всё нормально, и ей хочется пнуть его по голени, но она сдерживается. — Нас пригласили в поместье Пак на двадцатое, — сообщает он. Через два дня. Эра моргает. — Нас — это… тебя и меня? Чонкук кивает. — Всю семью, включая тебя. Всю семью. Включая меня. — Почему? Чонкук пожимает плечами. — Скорее всего, из вежливости. Лорд Чимин, должно быть, знает, что ты живёшь здесь, и счёл это приличным- — Ты не сказал ему, что я живу здесь? — Эра приподнимает бровь. Чонкука ловят на месте; он мечется в поисках объяснения. — Ну, нет. Я-я не думал, что кому-то нужно знать— — Так кто я? Какой-то грязный маленький секрет? — давит она, раздражение берёт верх. Его глаза расширяются от удивления. — Абсолютно нет. Я просто… я не думал, что ему будет не всё равно. Значит, он думал, что Чимину будет не всё равно. — Ну ладно тогда, — с сомнением сдаётся Эра. — Поездка на один день? — На одну ночь. Ты будешь делить комнату с Юной. Кажется, там будет много гостей? — отвечает Чонкук одновременно неловко и растерянно. — Хорошо. Прелестно, — комментирует она и уходит обратно в гостиную, не попрощавшись. Чонкук вздыхает, когда дверь мягко закрывается.

***

Время пролетело с тех пор, как Юбин потребовала, чтобы её научили играть на пианино. Она постановила, что Эра должна учить её от рассвета до заката, пока праздники не закончатся. Обычно Эра мягко бы отказала, но это оказалось хорошим отвлечением. От Чонкука, от растущего беспокойства в их доме и от самой мысли о поездке. — Я попросила Марию собрать тебе несколько платьев, — деловито сообщает Юна Эре утром в день ненавистного выезда, врываясь к ней в комнату. Эра слабо улыбается. — Юна, тебе не нужно было. — Ещё как нужно было, — Юна почти фыркает. — Твои платья слишком простые для поместья Пак. Я не позволю, чтобы там кто-то смотрел на тебя свысока. Эра тихо смеётся. — Моя дорогая Юна, какая же ты милая под всеми этими колкими замечаниями. Юна наполовину сердито кривится, скрещивая руки. — Я купила их по счёту, который отец мне дал в Blossoms, и, скорее всего, получу выговор. Он довольно бережливый для герцога. — Blossoms? — Эра повторяет в шоке. — -- Там платья стоят сотни рему́нов, разве нет? — Вот именно. Когда у меня грудь будет такая же большая, как у тебя, я их украду обратно. А теперь быстро идём! — ухмыляется Юна и вылетает из комнаты. Эра закатывает глаза, слыша, как по лестнице несутся шаги, и быстро идёт за ней.

***

До поместья Пак ехать семь часов. Эра крепко спит, когда они пересекают длинный галечный подъезд и останавливаются на приличном расстоянии от величественного входа в бежевый загородный дом — больше похожий на замок. — Просыпайся, Эра! — Юна тычет её в рёбра, отчего старшая девушка рычит и хмурится, нехотя открывая глаза. Эра вздыхает, устало протирая глаза, садится и смотрит на возвышающееся здание, оставаясь удивительно равнодушной к демонстрации роскоши. — Да, мы здесь, — хрипло произносит она, не возражая, когда Чонкук наклоняется вперёд и приводит в порядок её волосы: заправляет пряди за уши и приглаживает макушку. Он цокает языком с притворным неодобрением. — Растрёпанная. — Тебе так нравится, — Эра приподнимает намекающую бровь и выпрыгивает из экипажа вслед за Юбин. Чонкук закатывает глаза и выходит за ними, кивает Джиму, затем ведёт группу ко входу в поместье. Тяжёлые деревянные двери, украшенные большими латунными медведями — символом семьи Пак, — распахнуты; вся прислуга выстроена снаружи по рангу, некоторые бегут за их сумками. Эра прячет гримасу, когда они почти падают на пол в приветствии. У входа рядом с Чимином гордо стоят мужчина и женщина в роскошных одеждах. Эра может лишь предположить, что это родители Чимина. Герцог и герцогиня графства Пак. Провинции Пак. Как бы это ни называли — уже само их присутствие было огромным событием, не говоря о том, что они лично встречают гостей. Даже Чонкук удивлён и на мгновение замирает, чтобы прошептать ей на ухо: — Тебе нужно очень глубоко присесть. Титулы — герцог и герцогиня. Потом он шагает вперёд, и группа следует за ним. Эра чувствует себя утёнком, отчаянно семенящим за матерью: платье, которое дала ей Юна, ужасно жёсткое, корсет душит, а подол держит кринолин — к её ужасу. В экипаже её практически задавило объёмным пухом их юбок. — Просто молчи, пока Чонкук не назовёт твоё имя. Ты должна стоять в конце линии, — тихо добавляет Юна, её голос чуть вздрагивает от нервов. И Эра стоит рядом с Юбин, пока Чонкук выстраивается прямо перед герцогом и глубоко кланяется. Его сёстры синхронно приседают, Эра неловко повторяет за ними. — Мой герцог --. Чонкук улыбается. — Моя герцогиня. Мой лорд--. Последнее он произносит менее официально; верхняя губа слегка подрагивает, когда он видит самодовольную улыбку Чимина. — Дорогой Чонкук, как же ты вырос, — сияет мужчина, хлопая его по плечу. — Сир, позвольте представить мою свиту. Мои сёстры: леди Чон Юна, Чон Йесыль и Чон Юбин. И спутница леди Юны — Ли Эра. Две пары любопытных глаз резко переводятся на неё, когда она делает реверанс; глаза самой Эры тоже опускаются на гальку, пока она приседает. Их взгляд нервирует. Она может только представить, что они думают: Не аристократка? Почему спутница леди Юны — простолюдинка? Или хуже: простая грязь! — Ваши сёстры выросли прекрасными юными леди, — произносит герцогиня; голос, как богатое красное вино, абсолютная элегантность даже в том, как она едва заметно взмахивает рукой. — Семейство Чон, как всегда, прибыло последним. Чонкук смущённо улыбается. — Моя герцогиня, надеюсь, вы не стояли на улице, ожидая нашего прибытия. — Боже упаси, дитя. Я попросила слуг следить и вышла, когда посыльный позвонил в колокол прибытия. — Мать не стала бы ждать даже короля Далии, — усмехается Чимин, уклоняясь от её лёгкого шлепка, пока они проходят в дом: герцог идёт первым, затем герцогиня, Чимин и Чонкук, его сёстры, Эра и, наконец, прислуга — на расстоянии нескольких шагов позади неё. Эра понимает, что она не на своём месте, уже сделав полшага в огромный парадный зал. Длиннейшая галерея; верхний этаж нависает в поле зрения, опираясь на искусно вырезанные колонны, шире, чем нелепая юбка её платья. Тысячи портретов благородных мужчин рода Пак висят на стенах из красного дерева в нижней части зала. Выше всё переходит в камень; семейная эмблема вырезана на каждой видимой поверхности; фрески, которые Эра считает изображениями первых представителей рода, украшают каждую стену — если это вообще можно назвать комнатой. Она видит взбудораженную прислугу, которая мелькает в изящных арках наверху, исчезает за бесконечными дверями с едой, напитками, бельём, щётками и мехами; вдалеке звенят колокольчики, наверняка вызывая их на службу. И, конечно, самый большой камин, который Эра когда-либо видела в Реторсуме, стоит в центре. Потолок изысканно сводчатый, уходящий в плавные арки, повторяющие те, что открывают вид на второй этаж. Это дом герцога и герцогини. Не место, где она может спорить с людьми, игнорировать их титулы и вываливать взгляды, которые считает истинными. Здесь она уязвима — в незнакомом месте — и ей нужно избегать внимания и быть ни видимой, ни слышимой; в отличие от реторской привычки, что женщину надо видеть (выставлять как запечённый кусок мяса), но не слышать. Ей нужно сливаться со стенами с тем же мастерством, что и у служанки. — Мисс Ли, слово, если позволите? И план рушится в одно мгновение, когда герцогиня громко зовёт именно её, и у Эры нет выбора, кроме как подчиниться. Ты не можешь сказать «нет» чёртовой герцогине! — Да, моя герцогиня — Эра игнорирует жгучие взгляды всех остальных, держит голову высоко, плечи расправленными и следует за женщиной, быстро открывая перед ней дверь, потому что рядом нет ни одного слуги. — Где моя горничная? — бормочет герцогиня. — Закрой дверь, дитя. Да, подойди в свет. Эра неловко шаркает вперёд, стараясь не щуриться от солнечного луча. Они выехали в пять утра, чтобы успеть к обеду, и её глаза ей этого до сих пор не простили. — Если не считать мешков под глазами, — Эра старается не нахмуриться, — ты очаровательное маленькое создание. Неудивительно, что Чонкук так увлечён тобой. Дама произносит это настолько бесчувственно, что Эра не может не усомниться, глядя слегка ошеломлённо от внезапного упоминания Чона. — Обычно я не позволила бы принять в гости простую спутницу — вне зависимости от того, кто её привёл, — но мой сын сообщил мне о твоих… обстоятельствах, — герцогиня Пак едва заметно вздыхает. — Жалкая девочка. Привлекла внимание дворянина. Эра резко сглатывает, кулаки сжимаются по бокам. — Мне не нужна ваша жалость, мадам. Я прекрасно справляюсь сама, и лорд Чонкук вовсе не увлечён мной. Герцогиня поднимает бровь с amused выражением, губы изгибаются. — Да неужели? В любом случае, я с большим интересом жду, чтобы увидеть, что принесут ближайшие дни. Можешь быть свободна. Эра быстро приседает в реверансе и почти вылетает из курительной комнаты, заставляя тех, кто тревожно ждал в салоне её возвращения, поднять головы. Чимин и Чонкук спешат к ней; первый осторожно смотрит на второго, прежде чем спросить: — Что сказала моя мать? Эра отмахивается. — Просто велела вести себя как можно лучше. Я же единственная гостья… ну, ты понимаешь. Она обрывает фразу с натянутой улыбкой. — Когда обед, мой лорд? — Ланч? — Чимин смотрит на карманные часы. Эра замечает, что он одет очень официально. — Полагаю, сейчас. Чонкук, проводишь мисс Ли в столовую? Чонкук молча делает жест Эре; его внимательные глаза не отрывались от неё с тех пор, как она вырвалась из рук Присциллы Пак. Они слышат, как дверь курительной комнаты открывается и закрывается. Чонкук быстро тянет её вперёд через парадный зал и прямо через гигантское пространство к другой тяжёлой деревянной двери; там стоит слуга, который впускает их с глубоким поклоном. У Эры инстинктивно текут слюнки при мысли о еде; она быстро приседает в реверансе, входя, и не возражает, когда Чонкук ведёт её к определённому стулу и ставит позади него. Юна, Йесыль и Юбин уже на месте, как и герцог, который оживлённо разговаривает с девушками. — Ли Эра, верно? — внезапно спрашивает он. Эра кивает. — Да, сир. Мужчина смотрит то на неё, то на Чонкука с противоречивым выражением. Чонкук сразу же отступает от неё чуть дальше. Входят Чимин и его мать. — Ах, вижу, мы ждём ещё нескольких гостей, — неопределённо объявляет она, садясь справа от мужа, в то время как Чимин садится во главе безумно длинного и широкого накрытого стола напротив отца. Звонит приглушённый колокольчик, и через мгновение слышатся несколько пар шагов. Входят леди Мин Мина и Ким Амелия — сочетание, которое Чонкуку кажется странным для поместья Пак. Затем раздаётся шум смеха и топот, и дверь снова распахивается. — Хосок! Юнги! — радостно кричит Чонкук, вскакивая и обнимая каждого. — Кук. Боже, как ты вырос, — смеётся Хосок, хлопая его по спине. Юнги цокает языком. — Уже выше меня? Лужная вода, — ругается он. Чонкук закатывает глаза, сжимая мальчишку поменьше. — Слишком давно. — Скажи, разве не год или два прошло? — соглашается Хосок. Его взгляд падает на Эру, которая разговаривает с Юной; дыхание застревает у него в горле. — Кто это? — это также привлекает внимание Юнги. Глаза Чонкука расширяются. — О, это-. Дверь снова открывается, и на этот раз входят Ким Сокджин и Ким Тэхён. Воздух словно каменеет, когда Тэхён и Чонкук встречаются взглядами. — Садитесь все, — быстро требует Чимин. — Мы ждём только леди Хайлу и лорда Хэиля… и Чихёна. — Кто они? — шепчет Эра Юне. — Брат и сестра лорда Хосока. А Чихён — это, — Юна вспыхивает ярко-красным, — младший брат лорда Чимина. Эра осознаёт, что, кроме Ким Амелии, она — единственная за столом, кто не является ребёнком реторского герцога и герцогини. Наконец входят три фигуры: двоих мальчишек держат за уши со свирепыми лицами, а женщина постарше выглядит крайне недовольной. Она толкает их вперёд в поклон, сама приседает в реверансе. — Мои извинения, мадам и сир: эта наглая парочка сочла ужасно забавным подложить лягушку в мой сундук с платьями. — Забавно и было, — ухмыляется парень, которого Эра по сходству с Чимином принимает за Чихёна. Второй фыркает. Им не больше шестнадцати. Хайла определённо старше большинства — может, чуть за двадцать. Судить по обручальному кольцу на пальце бессмысленно: реторики готовы выдавать детей замуж уже в шестнадцать. — Ничего страшного, дорогая Хайла. Мальчики, сели немедленно, — рявкает Присцилла. Оба мальчика застывают, увидев Эру, тут же выпрямляются, отряхиваются и с остатками достоинства идут на свои места. Губа герцогини едва заметно подрагивает. — Незнакомое лицо — это спутница леди Юны, Ли Эра. Она проводит праздники у Чонов, так что вполне правильно, что наше приглашение распространяется и на неё. — Ты всегда была такой… щедрой, мадам, — замечает Мина, бросая на Эру усмешку. Эра сохраняет спокойствие. — Приятно познакомиться со всеми. — Скорее честь, — довольно громко бурчит Мина Амелии, но та не разделяет её веселья и бросает на неё неодобрительный взгляд. — Я ошибаюсь, или у тебя нет титула? — подмечает Хайла. — Это сейчас важно? — вмешивается Чимин, взмахивая рукой. — Я, например, ужасно голоден. — Я тоже, — соглашается Юна, сжимая руку Эры под столом. Суп и булочки подают в деловой тишине, если не считать того, как гости бормочут предпочтения дворецкому. — Я умираю от любопытства, дядя Бомсок, почему нас всех так срочно созвали в поместье Пак, — игриво улыбается Сокджин. Герцог подмигивает ему. — Не по моей воле, молодой человек. По столу пробегает шёпот удивления. Эра сосредотачивается на еде, стараясь быть как можно более незаметной. — Скажи, Эра, как ты думаешь, о чём этот внезапный созыв? — спрашивает Мина скорее с издёвкой. Эра видит, что девушке нравится швырять на неё нежелательное внимание. — У меня нет мыслей, миледи. — Как скучно, — фыркает Мина. — Брат, что ты об этом думаешь? Юнги выглядит чуть удивлённым, но в целом невозмутимым из-за внезапного вовлечения. --- Я склонен согласиться с мисс Ли: я не имею ни малейшего понятия, зачем мы здесь собрались. — Но это довольно приятно, — вставляет Хосок. — Мы ведь все выросли вместе. — Ну, не все из нас, — замечает Мина, вызывая приглушённый смешок у Хайлы. Эре хочется сжаться, но она держит это внутри и делает вид, что не слышит комментарий. — Я уверена, мисс Ли очень особенная. Должна быть особенной, раз Чонкук согласился сесть рядом с ней, — Хайла шевелит бровью. Эра не уверена, Хайла дразнит Чонкука или пытается мучить её. Упомянутый парень поднимает взгляд от супа с ухмылкой, которую любой, кто действительно его знает, распознает как натянутую. — Хайла, Хайла, тебе не стоит ревновать, ты же замужняя женщина. К тому же Эра — подруга Юны, если тебя это успокоит. — С каких пор? — подозрительно спрашивает Мина. В последний раз, когда она проверяла, у Чон Юны было столько же презрения к простолюдинам, сколько и у неё. — Они сблизились через меня, миледи, — сухо вмешивается Йесыль. — Вот как? — Мина говорит так, будто суп горчит. — Ну-. Все вздрагивают, когда ложка герцога с звоном ударяется о стол. — Слишком много женщин говорят по собственной воле, — предупреждает он глухим тоном. — Не обязанность женщины заполнять тишину между мужчинами, верно? — Нет, сир, — бормочет Мина. Глаза Эры чуть расширяются, когда она смотрит в пустую миску. — Говори, когда к тебе обращаются, дорогая, — добавляет герцогиня более мягким голосом. — Когда ты замужем и старше, тебе позволяется говорить чуть больше. Позволяется говорить кем? Мужем? Эра глотает воды, чтобы проглотить неприятное открытие. Она была не настолько глупа, чтобы начать спорить с герцогом Пака — иначе осталась бы без крыши над головой и пошла бы пешком обратно в графство Ким. Она смотрит на Чонкука: он будто зудит сказать что-то. — Сир-. — Кстати о женщинах: Сокджин, тебе двадцать один, а ты до сих пор не женат. Что с тобой не так? Мне следует поговорить с твоим отцом, — внезапно заявляет герцог. Сокджин чуть не давится вином, уши краснеют. — Сир, я-. — Только не говори мне, что ты думаешь о далийке? — А что не так с далийкой? — парирует Сокджин. — В Далии любой может стать дворянином по приказу короля. Это что, настоящая аристократия? — Отец, это не так работает, — почти стонет Чимин. — Откуда тебе знать? Ты провёл там всего год. — Далийцы ценят пэрство, дворянство и аристократию так же, как и мы, — говорит Сокджин. — Вы оба поехали учиться в эту богом проклятую страну и стали позором для всех нас, — вздыхает Бомсок. — Вот почему вся надежда теперь на Чонкука. — Сделать что? — лениво спрашивает Юнги, наполовину забавляясь, наполовину скучая от разговора. Что-то подсказывает Эре, что этот спор или его настроение звучали уже не раз. Эра думает, почему Пак Бомсок вообще отправил старшего сына учиться в Далию, если ненавидит эту страну… если только… — Ты был шпионом? — выпаливает она, внутренне ругаясь, когда все поворачиваются к ней в шоке. Глаза Чимина становятся блюдцами. — Я-я-… — Пожалуй, не все женщины настолько безмозглы, — протягивает герцог с довольным смехом, — для простой девушки она выглядит умнее остальных из вас. Эра прищуривается на Чимина. Он морщится. — Может, мы перейдём к более приятной теме, дорогой? — мягко, но устало просит Присцилла. — Сегодня ведь счастливый день, в конце концов. — Как пожелаешь, — легкомысленно соглашается герцог, будто только что не разнёс сына и Сокджина. — Что вы все думаете об Институте Леди? Все молча стонут — включая Эру.

***

Около трёх часов дня в поместье Пак прибывает ещё больше семей. Гораздо больше. Даже для гигантского загородного дома кажется, что в каждой комнате находится хотя бы несколько человек; невозможно вдохнуть воздуха, не столкнувшись с кем-то. — Мисс Эра! Эра поднимает взгляд от своего вязания крючком. — Ваше лордство. — Она улыбается Саму Самуэлю, и он улыбается в ответ. Его глаза расширяются, когда он видит девушек рядом с ней; он тут же кланяется. — Леди Юна, леди Йесыль, леди Юбин. Добрый день. — Добрый день, мой лорд, — хором отвечают они. — Леди, не желает ли кто-нибудь из вас прогуляться? Здесь ужасно душно, — предлагает он. Девушки переглядываются: Юна сразу качает головой, Йесыль переводит взгляд на своё жалкое вязание в сравнении с работами старших девочек. — Я бы с удовольствием прогулялась, — кивает Эра, смотрит на остальных — те кажутся равнодушными. — Я в порядке, — бормочет Йесыль. — «Мне нужно улучшить это». — Я тоже, — кивает Юна. Юбин потягивается, берёт Эру за руку. — Я пойду. И они выходят из парадного зала, забирают верхнюю одежду из гардеробной и выходят через главный вход, срезая по садовой дорожке вдоль наружной стороны замка. Они доходят до задней части владения, и Самуэль раздражённо произносит: — Я забыл перчатки! Ужасно простите. Подождёте здесь? — Конечно, — соглашается Эра, хотя не может не удивиться, как можно забыть перчатки в самой середине декабря. — Там есть скамья, — виновато улыбается он. — Я буду как можно быстрее. Он убегает. Юбин фыркает и тянет Эру к скамье. Та почти прижата к стене замка рядом с большой стеклянной дверью, которую, вероятно, занавесили, чтобы удерживать тепло. Никто не хочет открытых стеклянных дверей зимой. Тем временем Чонкук был по уши в партии в шашки с Бёнчжэ, когда услышал нечто, что ужасно его раздражает. — Это было мерзко. Сесть на шею наивной пятнадцатилетней девчонке, лишь бы получить место среди будущих герцогов страны, — фыркает Мина. — Готов поспорить, эта нищета прямо слюной исходила, — хмыкает Чон Хэвон. — Как же жалко и убого, — язвит Мин Миллисент. Чонкук прочищает горло. — Прошу вас не делать таких уничижительных замечаний о Ли Эре. Они на мгновение теряются. Мина спрашивает, когда наконец выходит из шока: «Почему?» Чонкук колеблется. — Она мой друг. — Она не твой друг. Она наш враг, — фыркает Бёнчжэ. Он уже как заевшая пластинка. — Нет. Она мой друг, — спокойно, но твёрдо отвечает Чонкук. — Разве не ты хотел её уничтожить? — насмешливо напоминает Мина, вспоминая их прошлые разговоры. — Да. Хотел. Но это было-. — Что изменилось? Ты всё ещё лорд Чон. Это всё ещё Реторсум. Так что изменилось, Чонкук? Твоё сердце? — издевается Мина. — Да, — огрызается Чонкук. — Моё сердце. — Ты её жалеешь? Вот что это? Они привлекли внимание всей гостиной. Чонкук молчит. Глаза Мины загораются. — Жалеешь! Ты боишься раздавить простую девчонку и испытывать вину. Ты боишься, что скажет твоя сестра, когда узнает, что это ты — причина, по которой её дорогую учёную выгнали из института. — О, леди Мина, он должен был сделать ещё хуже, если план по сбору сведений о ней провалится. А он провалился. Видит бог, как ей удалось выкрутиться из этого, — хихикает Бёнчжэ. — Что ты имеешь в виду? Ты донесла на неё? — требует Чонкук. — Ну да. Как ты и велел: шпионить за ней и добыть информацию, — ухмыляется Мина. — Я думал, клуб станет последним гвоздём в крышку гроба, — стонет Бёнчжэ. Чонкук хмурится. Они все знали о шахиатном клубе? Он никому ни слова не сказал о своих подозрениях насчёт него. Тэхён только раскрыл, что такое клуб, на днях-… Тэхён. Чонкук сразу понимает: Чимин бы не сказал. Чимин всегда был добр к Эре — и в лицо, и за спиной. Тэхён же возненавидел её всем существом. Чонкуку это казалось странным, но какой ещё вывод он должен сделать? — Ты сказала директору про шахматный клуб? — повторяет Чонкук. — Конечно. Чтобы пришёл её покровитель. Ты сказал, что хочешь знать, кто её покровитель, чтобы мы получили преимущество, — гордо кивает Мина. — Жаль, что не сработало: мы бы смогли сделать то, что ты сказал. Помнишь? Избавить учеников нашего общества от такой отвратительной угрозы. Это были его точные слова. И насколько жестоко они вернулись, чтобы преследовать его.

***

— Ты тише обычного, — замечает Самуэль, когда они идут вместе, хотя между ними большой промежуток. Скромный промежуток. Юбин убегает вперёд, очарованная множеством малиновок и зимних клематисов в поместье Пак. — В декабре следует быть задумчивым. Это время размышлений, — Эра дарит ему маленькую улыбку. Он тихо смеётся. — Интересная мысль. Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Нет. Она не в порядке. — Конечно. А есть причины, почему должно быть иначе? — она улыбается так, будто ей смешно. Самуэль смотрит на неё затуманенным взглядом. Конфликт. Он что-то знает и из-за этого чувствует вину. Эра хорошо знает этот взгляд. Чонкук носит такое выражение очень часто. Эра не лезет. Она почти не хочет слышать то, что, несомненно, будет ей не в пользу. — Прости за дерзкий вопрос, но вы с Чонкуком близки? — Самуэль ступает осторожно. Будто она может сломаться. Иронично, но в Эре будто что-то увядает. Он сказал так много и так мало одной фразой. — Думаю, да, — признаётся Эра. Самуэль морщится и тяжело выдыхает. — Мисс Эра, я боюсь, что вмешиваюсь в вашу свободу воли, когда говорю это, но будьте осторожны в том, как вы себя ведёте и кем окружаете. — Осторожнее с Чонкуком? — переводит Эра. Самуэль раздражённо открывает и закрывает рот. — Боюсь, я уже сказал слишком много. Эра пожимает плечами. — Я и так знаю, что мы с лордом Чонкуком не связаны какой-то вечной связью. Мы с самого начала почти ни в чём не совпадаем. Самуэль тихо смеётся. — Верно. Но всё же вы словно понемногу отламываете от него кусочки. — Правда? — Эра приподнимает бровь. — Похоже, у него к вам слабость, — задумчиво говорит Самуэль. — Мне не нужна его слабость ко мне. Я хочу, чтобы он признал, что он шовинист и должен измениться. Самуэль улыбается. — Рим не за один день построили, мисс Эра.

***

\Все собрались в библиотеке, когда Эра и Самуэль неловко проскальзывают внутрь, ловя на себе грязные или любопытные взгляды множества людей, которые демонстративно игнорируют Юбин рядом с ними. Глаза Чонкука мечутся между парой, как кинжалы; горький вихрь в животе вспыхивает пламенем. Ему не нравится, что Эра выбирает оставаться рядом с Самуэлем, беззаботно болтает, будто больше никого нет, — пока Чимин не стучит серебряной ложечкой о свой хрустальный бокал, и вся комната не стихает. Парень прочищает горло. — Джентльмены и леди, вы, вероятно, были ошеломлены столь внезапным и горячим призывом оказаться сегодня в поместье Пак, и я глубоко благодарю вас за то, что вы проделали такой путь, чтобы быть здесь. К сожалению, некоторые из моих самых дорогих друзей не смогли приехать-… — Да просто скажи: принц! Раздаётся взрыв смеха. Чимин закатывает глаза. — Да, принц не смог приехать сегодня. К сожалению. Тем не менее, у меня для вас всех радостная новость. Леди Ким? По комнате проходит шёпот недоумения, когда Ким Амелия вскакивает из кресла и подбегает к Чимину. Чонкук переводит взгляд с одного на другую: они смотрят друг на друга… иначе, чем раньше? У него отвисает челюсть, когда Чимин выдвигает ящик стола и достаёт чёрную бархатную коробочку — ту, которую Чонкук слишком хорошо знает. — Для некоторых из вас это может стать шоком, но мы с Амелией помолвлены. Да, это объявление нашей помолвки. Сюрприз! Всё встало на свои места. Ланч был традиционным Пиром Друзей, а это — Интимное Объявление; несомненно, официальное празднование новости с почти всей реторской знатью состоится после Рождества. Всё-таки сын герцога только что обручился. Комната на мгновение оцепеневает при виде золотого кольца — и тишину разбивают лишь аплодисменты Ли Эры. Она незаметно подмигивает паре, пока остальные приходят в себя и присоединяются.

***

Ночь двадцать третьего. Чоны должны были уехать завтра после обеда в своё поместье, а Эра осталась бы с Мартой в коттедже Камелия. — Ты знаешь, что это значит? — спрашивает Чонкук. Он подкрался к ней сбоку, пока она всей душой рассматривала фреску. — Думаю, я понимаю, — бормочет Эра, неуверенно глядя на него. — Я хочу услышать, что ты скажешь, — мягко признаётся Чонкук. — Четыре херувима — это вы, четверо детей, — Эра указывает на первого слева. — У этого твоя улыбка. У того глаза Юны. У Йесыль вот эта ямочка на щеке. Она хмурится, глядя на херувима Юбин: он немного неуклюжий, деталей меньше, чем у остальных трёх. Чонкук тихо смеётся. — Этого рисовал я. Эра поднимает на него взгляд с удивлением, чувствуя укол в груди. — Чонкук — Чонкук неловко качает головой и прочищает горло. — Бог забрал маму прежде, чем она успела закончить, но это было последнее, о чём она попросила меня. — Это прекрасно. Ты идеально передал румянец на щёчках Бинни, — искренне говорит Эра, не протестуя, когда ладонь Чонкука накрывает её руку и переплетает их пальцы. — Тебе не обязательно быть милой… — Я говорю правду, — настаивает Эра, чуть сжимая его руку. — Объясни мне остальное. Чонкук улыбается. Боже, как же он увлечён ею. — Левая сторона — это мой отец: лев и павлин. Ты ведь знаешь, что лев — символ Реторсума? Эра кивает. — Сила и власть? — Именно. А павлин — часть герба семьи Чон; он должен олицетворять, ну, «смысл кровной линии» или что-то, о чём болтали мои предки. Павлины — существа показные, так что они пытались передать аристократию, значимость и уверенность, полагаю». Брови Эры поднимаются с интересом; она переводит взгляд на правую сторону. — Значит, волк — это Далия, а голубь — семья твоей матери. — Умная девочка, — мурлычет Чонкук, поглаживая её волосы свободной рукой. Эра недовольно хмурится и выдёргивает руку из его ладони, чтобы отбить его руку от своих волос. — Покровительственно. — Не покровительственно. Нежное восхищение. Эра вздрагивает от неожиданности, внезапно находя картину куда интереснее, чем его тяжёлый взгляд на ней. — А что означает голубь? — Мир и спокойствие. Чонкук делает паузу с ухмылкой. — Как я чувствую себя рядом с тобой. Эра цокает языком и закатывает глаза. — Да брось. — Бросить что, Эра? Оголять перед тобой сердце и душу?»\ Она смотрит на него недоверчиво. — У тебя есть душа? Чонкук стонет от её насмешки. — Я пытался быть поэтичным. — Ну, попытка была провальной. Хотя старание зачётное, Сапфо. — Сапфо? — с непониманием повторяет он. — Древнегреческая поэтесса. Она была известна лирической поэзией и лирой, но большая часть её работ плохо сохранилась, и осталось всего два стихотворения: «Ода Афродите» и «Стихотворение о Тифоне», — сообщает ему Эра. Она вздыхает, видя его озадаченное выражение. — Я прочитала об этом в школьной библиотеке. — Я не знал, что в библиотеке есть такая информация, — удивлённо говорит Чонкук с ноткой интереса. — Ты вообще хоть раз заходил в библиотеку не для того, чтобы приставать ко мне? — сухо спрашивает Эра. — Не особо, — без стыда признаётся он, отчего Эра издаёт неверящий звук. — Ты совершенно бесстыжий, — она качает головой. — Ты хотя бы знаешь, что означают эти цветы? Чонкук пожимает плечами. — Они же для украшения, разве нет? — Ты издеваешься?» — Эра хмурится. — Мне пришлось выучить сотни цветочных символов к экзамену в Институте Леди, чтобы закончить первый год! А ты тем временем можешь идти по жизни пустоголовым. — И что они тогда означают? — фыркает Чонкук. — Розы — любовь, это точно. А лилии-. — Единство. — Я это знал, — настаивает Чонкук. — А… как называются те штуки? — Космеи. Они означают гармонию. Так почему, как ты думаешь, твоя мать использовала их? Чонкук долго смотрит на фреску. «Я в тупике». Эра вздыхает, будто его слова причинили ей боль. — Они создают рамку любви, единства и гармонии вокруг её детей. Думаю, твоя мама нарисовала это, чтобы показать, что две семьи из двух стран объединены любовью и гармонией, и даже если лев и волк… Реторсум и Далия иногда враждуют, любовь вашей семьи, — Эра указывает на двух птиц в небе, — поднимается выше земной национальной вражды и распрей. И они защищают вас от этого. Видишь? Как символы семей парят над вами? Чонкук не отвечает. Эра тревожно смотрит на него: он стал очень серьёзным, уставившись в картину, прикованный к деталям. Он думает, каково было бы жениться на Ли Эре. Дни блаженства? Он мог бы класть голову ей на колени когда захочет — и она ему; мог бы с удовлетворением смотреть, как она жадно ест, и слушать её бесконечные знания о вещах, в которых он ничего не понимает. Он мог бы пытаться учить её реторским дворянским обычаям и давить улыбку, когда она недовольно хмурится и говорит, что ей всё равно. И они могли бы бегать по лесным чащам во все времена года, наблюдать, как зелёный свет на её коже сменяется оранжевым, а потом как она освещает зимнюю хмарь и добавляет тепла его летам. И если она снова содрёт кожу, он будет тем, кто позаботится о ней. Он думал о стольких вещах. Станет ли её смех со временем более глубоким и дымчатым или останется лёгким и воздушным, когда они состарятся? Более юные смешки будут наполнять коттедж Камелия, и ему придётся написать новую картину с павлином для себя — но сколько там будет херувимов и какое животное лучше всего будет представлять семью Эры? Какие цветы он выберет, чтобы обрамить свою любовь к ней? Камелии — в знак восхищения, как звали его мать? Амариллисы. Георгины. Розовые розы. Если честно, любой цветок мог бы передать то, что он чувствует к ней сейчас. — Чонкук? Он тяжело сглатывает. — Я люблю тебя.