Поймать ветер

Двор школы постепенно пустел, словно огромный улей, из которого один за другим выбирались маленькие пчёлки, спеша к своим родителям, старшим братьям и сёстрам, к бабушкам с зонтиками и дедушкам с газетами. Голоса детей смешивались с шагами, смехом, шелестом пакетов с мелочью и трепыханием школьных рюкзаков. Этот шум становился мягким живым фоном для Бекки, которая стояла возле стены, поправляя уже высохшую рубашку и перекладывая под мышкой доску. Она оглядывалась в поисках знакомой фигуры, и её глаза каждый раз чуть ярче вспыхивали, когда среди людей мелькала тёмная прядь волос или знакомый силуэт. И вот из-за угла появилась Фрин, и, как это бывало часто, первая её эмоция была смесью тревоги и нежности. — Бекки, когда ты держишь доску вот так, твоя одежда марается, — сказала она, мягко, но укоризненно, словно замечание было не упрёком, а попыткой защитить её от любого пятнышка этого мира. Фрин осторожно взяла скейт из руки Бекки, провела пальцами по тыльной стороне её ладони, стряхивая серую пыль. Мелкое касание, но всё равно дрожью отдавшееся вдоль позвоночника. — Но так удобно, — возразила Бекки, пожимая плечами, будто удобство гораздо важнее чистоты. Однако под серьёзным, почти материнским взглядом Фрин, она тут же послушно поменяла хват, аккуратно перехватывая доску за край, чтобы не касаться одеждой. — Вот так, молодец, — тихо похвалила Фрин, и в этих словах было столько тепла, что сама Бекки захотела бы выучить все её маленькие правила, лишь бы снова услышать такую похвалу. — Пойдем ко мне? — добавила она, протягивая свободную руку. Это движение было немного неуверенным, будто её пальцы ещё учились новому языку прикосновений, но оно получалось таким искренним, что сердце Бекки моментально превратилось в рябиновую гроздь, наполненную густой сладостью. — Давай лучше ко мне! — воскликнула она, сильно сжимая руку Фрин и слегка подпрыгивая при шагах. — Папа обещал приготовить что-то вкусное на ужин, но не сказал, что именно. Может, это будет его паста… или суп… или та штука, которая всегда подгорает, но всё равно самая вкусная на свете! Фрин улыбнулась, но в улыбке мелькнула тень. — Мне нельзя возвращаться поздно, — тихо ответила она, будто сожалела о каждом слове, будто именно время пыталось стать их врагом. И в этот момент рядом словно из воздуха возник Хенг, хитро улыбающийся так, словно знал что-то, что никто ещё не понял. — Не забывай, сестрёнка, я могу всё решить, — сказал он, скрестив руки на груди в демонстративной уверенности, как будто вот-вот достанет откуда-то печать полномочий. За мгновение вслед за ним появился и Оливер, слишком близко к Бекки по мнению Фрин. Его рыжие волосы заметно блестели в лучах вечернего света, а выражение на лице было таким спокойным, будто он весь день только и ждал момента вмешаться. — Я иду к вам с ночёвкой, — сообщил Оливер, ни на секунду не сомневаясь в серьёзности своего заявления. — Поэтому мы можем за тебя попросить и предупредить ваших родителей. — Откуда вы вообще взялись? — спросила Бекки, искренне удивлённая тем, что парни появились так внезапно. — Вы ушли не так далеко от школы, — ответил Хенг, показав пальцем на здание через дорогу. — Так что не волнуйся, Фрин. Останься у Бекки с ночёвкой. Мама не будет переживать, обещаю. — Но… — начала Фрин, но даже одного слабого «но» было слишком мало. Потому что уже в следующую секунду Бекки схватила её за руку и потащила вперёд, словно боялась, что если дать старшей девушке ещё секунду сомнений, та снова начнёт переживать тысячу разных вещей. — Слышала, Фрин? Ты идёшь ко мне. С ночёвкой, — сказала она с такой уверенностью, будто решения о ночёвках, это её новая суперспособность. Фрин только молча кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается не тревога и не сомнения, а мягкая, сладкая волна тепла. Будто сама реальность решила подыграть им. Дорога к дому Бекки тянулась под вечерним небом, где золотая пыль солнца уже уступала место розоватым теням. Асфальт ещё хранил тепло дня, и под их шагами он тихо поскрипывал, словно приветствовал двух смущённых девушек. Фрин шла чуть сбоку, будто боялась случайно наступить на тонкую границу между радостью и ответственностью. Её пальцы дрожали в руке Бекки, хотя внешне она старалась выглядеть спокойной. Но внутренний мир Фрин сейчас был живой, как океан перед штормом. Волны мыслей, завихрения чувств, короткие всполохи тревоги и блаженная сладость рядом с любимой. Бекки, наоборот, сияла. Её шаг был лёгким, почти танцующим, как будто каждая плитка под ногами играла свою партию, поддерживая её настроение. Она несколько раз оглядывалась на Фрин, словно чтобы убедиться, что та не исчезла, не испугалась, не изменила мнение. И каждый такой взгляд прихватывал воздух в груди старшей девушки. — Мы почти пришли, — сказала Бекки, поправляя ремень сумки, который всё время норовил соскользнуть с плеча. — Только не переживай. Мой папа хороший, и не кусается! — Я не боюсь, — произнесла Фрин, хотя голос выдавал лёгкую дрожь. — Просто… он твой отец. И ты, ну… ты сказала, что мы… — она запнулась, чувствуя, как язык предаёт её в самый важный момент. Бекки с нежной, почти благодарной улыбкой сжала её руку. — Что ты моя девушка, — закончила она за неё. — И я горжусь этим. Эти слова прозвучали так просто, так домашне, будто она говорила не о признании, а о том, что выбрала любимый соус для пасты. И от этой непринуждённости сердце Фрин задребезжало, словно стеклянный колокольчик на ветру. Дом Бекки стоял на тихой улочке, где фонари уже начали рассыпать свои жёлтые круги света, а соседи приветствовали друг друга ленивым взмахом руки. На крыльце мерцали лампочки гирлянды, оставшиеся после прошлого Нового года, но Бекки никогда их не снимала. В воздухе витал запах тёплой еды, смешанный с ароматом сырой древесины. Отец Бекки — высокий, чуть лохматый, с мягкой улыбкой и усталыми глазами человека, который много работает, но всё равно замечает каждую мелочь, появился в дверях раньше, чем девочки успели подняться по ступенькам. — О, ты вернулась, — сказал он, оглядывая промокшие края рубашки дочери и немного смятую прядь волос. — И привела гостью. — Пап, это Фрин, — начала она. — Она моя девушка. Наступила тишина, плотная и ощутимая, как вода в глубокой реке. Фрин почувствовала, что её легкие перестали слушаться. Чужие родители всегда казались ей монолитами, строгими и требующими. А тут ещё и признание, которое казалось величиной с целую вселенную. Но отец Бекки лишь моргнул, поднял брови, медленно оглядел Фрин с головы до ног, будто оценивая её не с позиции родителя, а просто как человека. Потом его улыбка стала шире, теплее, почти солнечной. — Рад знакомству, Фрин, — сказал он. — И рад, что у моей девушки наконец появился кто-то, кто может уследить за её шалостями. Фрин выдохнула так резко, что сама себя напугала. Кажется, её сердце пыталось сделать сальто. — Я… тоже рада знакомству, — произнесла она, чувствуя, как краска поднимается к щекам. — Прекрасно. Проходите, ужин почти готов. Дом встречал мягким светом ламп и запахом пасты с густым томатным соусом, который отец Бекки готовил так, будто каждая порция должна была спасти мир от катастрофы. На столе стояли миски с салатом, тарелка с чесночными гренками, две маленькие мисочки с оливками и сырная тарелка, на которую отец смотрел с особой гордостью, словно сам делал этот сыр где-то в горах. Бекки притянула Фрин за руку и усадила рядом с собой, а отец сел напротив, положив руки на стол. — Как у вас прошёл день? — спросил он, наполняя тарелки пастой. — И, Фрин, прошу, не стесняйся добавки. У Бекки аппетит волнами накатывает, так что если она будет есть быстро, это не потому, что тарелка горячая. Фрин невольно улыбнулась, а Бекки ткнула отца ногой под столом, покраснев. Разговор пошёл легко, мягко, будто их общение существовало давно. Они обсуждали школу, новый фильм, который недавно вышел в прокат, и который Бекки умудрилась посмотреть ещё два раза с Оливером и украдкой в интернете. Отец смеялся, слушал, задавал вопросы. Казалось, он впитывал каждое слово, стараясь понять не только историю, но и то, как каждая девочка её проживает. Фрин почувствовала, что сидит не у незнакомого человека дома, а в месте, где её приняли как часть чего-то тёплого. Она ловила на себе взгляд отца Бекки, спокойный, доброжелательный, и каждый раз чувствовала, что её напряжение тает. После ужина мужчина опёрся локтем о стол и сказал. — Сегодня ночью я снова улетаю в командировку. Вернусь только через пять дней. Бекки вздохнула. Это не было неожиданностью, но её лицо на мгновение омрачилось. — Я знаю, что оставлять тебя одну мне не нравится, — продолжил отец. — Поэтому я подумал, может, ты поживёшь у Фрин эти несколько дней? Если, конечно, её родители не будут против. Фрин чуть не поперхнулась водой, а Бекки подскочила на стуле. — Пап, ты серьёзно? — Абсолютно. Ты выросла, и мне спокойнее, когда рядом кто-то надёжный. А твоя девушка, как я вижу, именно такая. Фрин застыла, словно её сердце стало тяжёлым от удивления и лёгким от счастья одновременно. — Я… поговорю с родителями, — тихо сказала она. — Но думаю, они не будут против. Отец Бекки кивнул, словно ожидал именно такого ответа. — Вот и отлично. Я буду спокоен. Бекки потянулась к руке Фрин под столом и сжала её так тепло, будто благодарила не словами, а прикосновением. И вечер медленно окутывал дом, расправляя мягкие тени по стенам, будто готовил их к тем ночам, что им предстоит провести рядом, в одном пространстве, среди доверия, смеха и нежности.