Культ волка (Udyrets hjerte)

Весенняя оттепель, подтаявший снег крупными лужами покрывал ещё непаханое поле. Лужи были везде, даже на тротуаре было полно слякоти. Холодный воздух всё ещё ощущался в Королевстве. Радоваться, или огорчаться. Ни то и ни другое. В эту весеннюю пору только чашка заморского листового чая могла хоть как-то согреть. Да и растопленная печь в портовом кабаке отдавала теплом, подавая слабую надежду. Увы, лишенная всякого веселья дворцовая атмосфера, как и всё остальное стала надоедать. Любивший по старой доброй привычке бывать среди общества, Матиас нашёл то, что искал. Расположенный близ причала, трактир стал для него чуть ли не вторым домом. А сколько там было выпивки — невозможно себе представить. Пропустив ещё по литру крепчайшего красного вина и затянувшись дымом, владелец чёрного рынка лениво потянулся в кресле, затем продолжил разговор. Низкий рост и худое телосложение не мешали ему, однако жестоко обращаться с рабами. — Я слышал… — мужчина замялся, сжимаясь и оглядываясь. Он был уверен, что его найдут даже в этом захолустье. И это невыносимое параноидальное чувство преследовало его. — А тебе какое до этого дело, — с шумом поставив бокал и чуть не расплескав содержимое, ответил Матиас. В душе уже бушевала буря, а лицо покраснело от количества выпивки. Что довольно сильно повлияло на его разум, — рано мне пока думать о браке. И… у-у-у… не пресмыкайся! Бесит. Непроглядная пелена стояла перед глазами. Любая попытка избавиться от мутных пятен оборачивалась головной болью. Причём, такой резкой и сильной, что Матиас не в силах был это вынести. Мутные размытые пятна всё ещё пляшущие перед глазами хоть и постепенно приобретали видимые черты молчаливого клиента, переступившего порог пивного заведения тяжёлой поступью. Безобразно сшитый плащ очернял мало различимый силуэт, а свет горящей восковой свечи как назло падал мимо, ничем не выдавая незваного гостя. Скрытое капюшоном лицо вскользь касалось скачущего огонька. — Плата то хоть будет, — ехидный проникновенный шёпот прозвучал над самым ухом. — За что платить, интересно? — в пьяном угаре ничего не заподозрив, Матиас спросил, — я тебе заплачу, если поможешь мне разыскать сбежавших беженцев.

***

Десять месяцев назад. Ночь, жуткий зимний холод сковал землю ледяной коркой. Отчаянное завывание снежной бури слышался над головой. Ледяная изморозь покрыла даже тела погибших королевских солдат — картина маслом. Те, которые были живы, погибали либо от потери крови, либо от переохлаждения. Некоторые продолжали бороться до конца, пока силы не иссякали. Никого не пощадила зимняя ночь, кроме одного человека, чей огонёк жизни продолжал теплиться, а стремление к выживанию оказалось таким, что его невозможно было сломить. Никаким способом. Несколько долгих минут, объятый спазмом и болью, Бервальд лежал среди прочих неподвижных тел, прислонившись спиной к широкому стволу дереву. Он получил всё, что хотел, но каких жертв это стоило. И насколько ужасной была плата за восстание. Даже трудно себе представить. Мерно текущие минуты казались мужчине целой вечностью. Запах крови перемешанный с железом и порохом всё ещё остро ощущался в воздухе — как чёткое напоминание о разразившиеся недавно жестокой битве. Попытка начать новую свободную жизнь не прибегая к кровопролитию обернулась страшными последствиями. Коматозное состояние было нарушено далёким волчьим воем. «Волчий переклич» — метнулась в голове ужасная леденящая душу мысль. Затёкшие от холода пальцы сжались до посинения. В эту холодную пору серые хищники являлись настоящим бичом для любого живого существа. Человек был редким исключением. Нападения происходили тогда, когда живности становится слишком мало. Завывание раздается теперь с другого конца заснеженной окраины. Как будто у лесной глуши был свой голос, песнь лишь одним своим отзвуком вызывающая первобытный суеверный страх. Скривившись от острой боли в груди, Бервальд мучительно закрыл глаза, дабы не видеть ужасной звериной оргии. Хруст снега раздаётся совсем близко, горячее дыхание ударяет по исцарапанной покрасневшей от мороза щеке. Больно, но стерпеть можно. Зато вот пронзённая стрелой нога разбухла до отказа, закупорив выход крови из раны.* Ни согнуть ни шевельнуть было невозможно. Последнее, что слышит Бервальд перед потерей сознания — низкий глубокий голос.

***

Спустя несколько минут. Воздух в помещении насквозь пропитался запахом трав и хвойно-лиственного леса. Запахи щекотали нос и проникали глубже. Чуть слышно в очаге потрескивал огонь. Атмосфера, свойственная деревенским хижинам была далеко известна Бервальду, если не считать тех проникновенных ароматов. И умей он говорить, давно бы задал вопрос о своём местонахождении. Поэтому мужчина с молчаливой внимательностью изучал обстановку неизвестного жилища.