Владение сном.

1 марта. Ночь. Итадори Юджи. Согласно технике безопасности, Юджи незамедлительно отзвонился во все инстанции — туда, куда положено по инструкции. Следуя указаниям, полученным от Урауме, они со вторым охранником остались на месте. Можно было, конечно, спуститься вниз и проверить животных, но строгий приказ начальника службы гласил иное. Итадори оставил напарника в кабинете перед мониторами, а сам вышел на крыльцо здания НИИ. Присел на корточки, прикуривая сигарету. Когда-то он был категорически против курения и ревностно придерживался здорового образа жизни, ведь дедушка не потерпел бы слабости. Генерал Итадори воспитывал внука железной рукой: военная школа с двенадцати лет, режим, дисциплина, никаких поблажек. "Ты должен быть сильнее остальных, — говорил он. — Ты должен выжить там, где сломаются другие". Дедушка дал ему оружие, науку выживать и уверенность, что он никому ничего не должен. Особенно тем, кто считает, что имеет на него права по рождению. Ровно до первой перестрелки Юджи свято верил в эти уроки. Именно тогда он понял: в принципе, уже без разницы. Умрёт он здоровым или от болезни. Долгой жизни он себе всё равно не пророчил, прекрасно осознавая, что большую её часть уже отрезал, как хирург гниющие ткани, в тот самый миг, когда впервые взял в руки автомат. Дедушка был бы доволен, ведь его внук стал солдатом. Вот только сам дедушка не дожил до этого дня. А тот, кто дожил, теперь смотрел на Юджи так, будто имел на это право. Будто все эти годы службы, все командировки и горячие точки были лишь капризом, глупой попыткой сбежать от единственного человека, которому было не всё равно. Охранная форма на нём сегодня была необычной: вместо стандартной рубашки на нём была обтягивающая темно-серая кофта с длинным рукавом из мягкой, плотно облегающей ткани, которая доходила до середины шеи, а на груди закрывалась молнией. Она сидела на нём как вторая кожа, подчёркивая каждую линию тренированного тела: широкие плечи, рельеф груди, узкую талию и жёсткие контуры мышц спины. Дедушка всегда говорил, что тело солдата – это его инструмент и оружие одновременно. Юджи никогда не стеснялся своего тела, пока на него не начали смотреть так. С этим конкретным взглядом он столкнулся впервые в четырнадцать, когда понял, что некоторые прикосновения не имеют ничего общего с заботой. Из раздумий его вырвало прикосновение к голове. Чужое, властное, не терпящее возражений. Юджи дёрнулся так, словно его коснулись раскалённым прутом. Он узнал эту руку раньше, чем мозг успел обработать сигнал: по тяжести ладони, по манере сжимать, не спрашивая разрешения. Сукуна. Человек, который появлялся в его жизни всегда без приглашения и уходил только тогда, когда сам считал нужным. Тот приехал с Урауме и задержался на крыльце, не желая сразу погружаться во тьму лабораторий. Только сейчас Итадори заметил, что электричества лишился весь район. Такого на его памяти никогда не случалось, потому что это был почти центр города. Всего в сорока пяти минутах езды без пробок отсюда находился Кремль. А ещё, как выяснилось, Рёмен уже некоторое время с ним говорил. Юджи настолько глубоко ушёл в себя, что попросту не слышал ничего вокруг, словно наушники с шумоподавлением надел. Или просто не хотел слышать. С Сукуной это работало безотказно: организм включал глухую защиту, лишь бы не воспринимать этот голос. На старшем был безупречный деловой костюм: тёмно-серый, почти чёрный, из тонкой шерсти, с идеально сидящим по фигуре пиджаком. Белоснежная рубашка, ни единой морщинки, запонки с тёмными камнями тускло мерцали, отражая луну. Дедушка носил строгую форму, а этот человек носил власть как вторую кожу. И требовал, чтобы все вокруг эту власть признавали. Особенно Юджи. В этом костюме Сукуна казался воплощением той самой хищной, опасной роскоши, от которой у нормальных людей мурашки по коже. У Юджи же от одного его вида всё сжималось внутри, вовсе не от страха, а от липкого, тошнотворного чувства, которое он не мог объяснить даже самому себе. Рядом с Сукуной воздух будто густел, становясь приторным и тяжёлым, как перед грозой. Хотелось задержать дыхание, чтобы не вдыхать этот запах дорогого парфюма не мог перебить что-то глубинное, родственное, от чего хотелось вымыться с хлоркой. – Я тебя спрашиваю: ты не спускался? – Пальцы Рёмена перебирали волосы на макушке. До этого Юджи был стрижен под ноль, как и положено солдату, и сейчас на голове красовался лишь колючий ёжик. Пальцы старшего были горячими и настойчивыми, и Итадори дёрнул головой так резко, что едва не потянул шею. Он ненавидел эти прикосновения. Ненавидел до судороги в пальцах, которые сами сжимались в кулаки. В армии его никто не трогал без разрешения, там уважали личное пространство даже в казарме. А этот человек вёл себя так, будто тело Юджи принадлежало ему по праву. Но Сукуна не отпускал. Его пальцы скользнули ниже, под край обтягивающей кофты, оттягивая мягкую ткань и проводя по загривку медленно и собственнически. Юджи передёрнуло, будто по открытой ране провели тампоном со спиртом. Он замер, боясь дышать, потому что любое движение могло быть истолковано как поощрение. Внутри всё клокотало от глухого, бессильного бешенства. Но он знал: если дёрнется резче, Сукуна только сильнее сожмёт. Всегда так было. Всегда. Интересно, что чувствует человек, когда его касается тот, кого он должен был бы ненавидеть меньше всего на свете? Юджи не знал. Он знал только, что от пальцев Сукуны по позвоночнику бежала не дрожь желания, а судорога отвращения, от которой сводило лопатки. – Нет. Всё делали, как приказал Урауме, – Юджи процедил это сквозь зубы, приподнимая голову лишь затем, чтобы не касаться затылком ладони старшего. Он упёрся взглядом в его галстук, только бы не смотреть в глаза. Только бы не видеть этого выражения сытой, уверенной власти. Сукуна двигался бесшумно – это бесило отдельно, потому что в армии Юджи привык чувствовать противника за версту, а этот человек умудрялся подкрадываться даже в пустом коридоре. – Ну и молодец. Хороший мальчик, – от этих слов желудок сжало спазмом. Итадори поморщился так, словно разжевал лимон с кожурой. "Хороший мальчик" – так говорят тем, кто должен слушаться. Тем, кто обязан подчиняться. Дедушка никогда не называл его "хорошим мальчиком". Дедушка называл его солдатом. Сукуна, словно прочитав его мысли, усмехнулся и тут же погладил по голове тяжёлой ладонью, большим пальцем с нажимом разглаживая складку между аккуратными бровями. – Что, думал, сбежишь на войну и станешь взрослым? Под пулями от меня спрячешься? – Голос Сукуны сочился ядовитой лаской. – А я вот здесь. И никуда не делся, в отличие от твоего генерала, – Юджи задержал дыхание, чтобы не задохнуться от близости. Запах Сукуны, такой тёплый, мускусный, с нотками дорогого табака оседал на коже липкой плёнкой, которую хотелось смыть сразу же, как только останешься один. Рёмен притянул его к себе, силой прижимая. Юджи вжался спиной в его торс с таким ощущением, будто его заставляют лезть в болото, где каждый мускул кричал "прочь", но тело подчинялось только потому, что вырываться было себе дороже. И в этом подчинении было самое страшное: привычка, въевшаяся в кости с детства. Он ненавидел Сукуну за то, что тот заставлял его чувствовать себя слабым. Ненавидел за то, что тело помнило эту тяжесть раньше, чем разум успевал возмутиться. Под обтягивающей тканью кофты перекатывались тугие мышцы, и Сукуна чувствовал это. Юджи видел по тому, как чуть дрогнули пальцы, сжимающие голову. Чувствовал и напитывался этим, как вампир кровью. Чем больше сопротивления, тем сильнее вцепится. Но была в этом ещё одна странность — отчаяние. Будто Сукуна боялся, что Юджи исчезнет, растворится в воздухе, стоит только ослабить хватку. Будто этот человек, у которого были деньги, власть, вся эта чёртова фармацевтическая империя, нуждался в нём. По-настоящему нуждался, как в воздухе, как нарик в дозе. И от этой зависимости становилось ещё тошнее. – Мы с Урауме уже вызвали Годжо, Ичиджи и Мегуми. Внизу все клетки открылись, и сейчас животные устраивают кавардак, – Сукуна проговорил это спокойным тоном, но рука его перетекла на затылок Юджи, поглаживая большим пальцем край уха. От этого прикосновения хотелось содрать с себя кожу. Итадори стиснул зубы до скрежета, ведь дедушка учил терпеть боль, но не учил терпеть нежность от того, кого хочется ударить. Юджи убрал голову, туша сигарету о бетонный пол с такой яростью, будто давил не окурок, а что-то живое и ненавистное. Поднялся на ноги, выкидывая бычок в урну. В этом движении кофта натянулась на груди, обрисовав каждый мускул, и он поймал на себе взгляд Сукуны, такой тяжёлый и жадный, что Итадори захотелось прикрыться руками. В армии на него так не смотрели. Там смотрели с уважением или с вызовом, но никогда как на вещь, которую хотят получить и которой хотят обладать. – Уже выяснили, почему не сработала экстренные электрогенераторы? – Итадори посмотрел в глаза Сукуны с вызовом, хотя внутри всё дрожало от желания просто уйти. Уйти, закрыться в кабинете, не чувствовать этого взгляда. Старший отмахнулся так небрежно, будто вопрос не стоил внимания. Упомянул, что электрогенераторы внизу не были заправлены. Юджи впился в него взглядом привычно жёстко, по-военному, как смотрел на нерадивых подчинённых. Техника должна быть исправна. Приказы должны выполняться. Это дедушка вдолбил в него намертво. Сукуна перехватил этот взгляд и... улыбнулся. Будто Юджи сделал что-то приятное. Будто любое его движение, даже полное презрения, было для старшего подарком. И в этой улыбке читалось что-то болезненное – это улыбка человека, который слишком долго ждал и теперь готов простить всё, лишь бы объект его одержимости оставался рядом. – Юджи, сегодня будешь освобождён от смены. Тут останутся Урауме со своими ребятами. Итадори усмехнулся криво и зло. "Ребят" Урауме он знал — чёрная униформа, тактические ботинки, взгляд, который не сулит ничего хорошего. Настоящие псы, вышколенные и опасные. Но даже они были лучше, чем один этот человек в безупречном костюме, который смотрел на Юджи с такой жадной тоской, будто тот был единственным светом в кромешной тьме. – Сегодня поедешь домой вместе со мной, – Сукуна произнёс это буднично, но в голосе проскользнуло что-то похожее на мольбу. Едва уловимое, почти незаметное, но Юджи, наученный годами расшифровывать чужие слабости, уловил. Сукуна не просил. Сукуна требовал. Но под требованием билось что-то живое и голодное — страх, что Юджи откажется. Страх, что скажет "нет" и снова сбежит на войну, и тогда этот вечер, эта ночь, эта чёртова жизнь потеряют смысл. У Юджи свело скулы. Он представил, как сядет в машину, как захлопнется дверь, как этот запах заполнит салон, и его едва не вывернуло прямо здесь, на крыльце. Четыре года свободы. Четыре года он не чувствовал этой липкой, удушающей опеки, от которой хотелось лезть на стены. Дедушка дал ему возможность уйти. Дедушка отправил его в школу, потом в армию. Подальше от этого человека, который имел на Юджи права, но никогда не был ему отцом. А теперь дедушка умер, и защищать стало некому. Он промолчал. Потому что знал: любое "нет" будет стоить ему больше, чем послушное "да". Сукуна не выносил отказов. Особенно от него. Особенно сейчас, когда в глазах старшего горела та самая зависимость, от которой у Юджи сворачивалась кровь. В руках Сукуны пиликнул автомобильный ключ, и откуда-то из-за ворот послышался звук заведённого двигателя. Старший направился туда, даже не оборачиваясь — уверенный, что Юджи пойдёт следом. И Итадори пошёл. Потому что сейчас будет лучше поехать добровольно, чем потом ловить его людей у своей двери. Белая рубашка Рёмена мелькнула в темноте, и Юджи в который раз поймал себя на мысли, что этот человек даже в кромешной тьме остаётся центром притяжения. Только притягивал он не как свет, а как воронка засасывал, не оставляя выбора. И чем больше Юджи сопротивлялся, тем сильнее становилась эта тяга с другой стороны. Сукуна был болен им. Болен так, как бывают больны только те, кто однажды понял, что потерял что-то жизненно важное, и готов удерживать это любой ценой. Обтягивающая кофта холодила кожу, но под ней всё ещё горело место, которого касались пальцы Сукуны. Горело и зудело, будто след от прикосновения ядовитого растения. Юджи перехотелось чесаться. Ему захотелось содрать с себя эту кожу вместе с памятью о нём. Но он шёл. 1 марта. Ночь. Мегуми Фушигуро. Звонок начальника охраны вырвал его из глубокого, точно летаргического, сна. Урауме был краток, его чёткая военная дикция не оставляла места для паники, только для действия: – Срочно в центр. Чрезвычайная ситуация. Животные сошли с ума. Мегуми сел на кровати, мгновенно стряхивая остатки сна. Он понял сразу: вызвали не только его. С девиантным поведением приматов лаборант в одиночку не справился бы. Едва он положил трубку, аппарат разразился новой трелью. Годжо, вопреки обыкновению, говорил быстро и сбивчиво, но Мегуми, привыкший к манере коллеги, уловил главное: обезьяны. Те самые, травоядные по всем справочникам, взбесились и принялись пожирать друг друга с невиданной жестокостью. На мгновение в голову закралась абсурдная мысль: может, он забыл перекрыть газ, и теперь утечка того вызывает галлюцинации? Но, взглянув на тёмное окно, за которым спал город, Фушигуро отбросил эту версию. Сборы заняли меньше четверти часа, а пустынные улицы в собачью вахту и вовсе сократили дорогу до нескольких минут гонки под вой мотора. Ещё на подъезде Мегуми заметил, что весь научный квартал погружён во тьму. Едва припарковавшись, он бросился к зданию НИИ. В вестибюле царил абсолютный мрак. Поэтому, не успев привыкнуть к темноте после серого предрассветья, Фушигуро на полном ходу врезался в кого-то массивного. Охранник. Рядом с ним, подсвечивая себе фонариком, стоял Урауме. Когда луч скользнул по фигуре человека, которого Мегуми только что протаранил плечом, тот невольно поёжился. Форма чёрная, строгая, с высоким воротником и серебристыми кантами, которая невольно вызывала ассоциации с мундирами солдат Нацистской Германии. "Полицаи" окрестил их про себя Мегуми и в который раз порадовался, что работает с пробирками, а не в таком одеянии. Сам факт, что этих ребят подняли по тревоге, говорил о серьёзности происходящего лучше любых слов. Урауме, не тратя времени на объяснения, подхватил запыхавшегося Мегуми под руку и уверенно повёл его тёмными, гулкими коридорами к лабораториям. Там, в свете аварийных ламп, у стеклянной стены уже стояли Годжо и Ичиджи. Они молчали, с изумлением и жуткой заворожённостью глядя внутрь. Фушигуро перевёл взгляд и замер. Запах, который ударил в нос ещё на подходе к вивариям, такой тяжёлый, приторно-сладковатый, с резкой химической нотой ацетона, от которой першило в горле теперь был обоснован. Мёртвые обезьяны, как оказалось, пахли именно так. Теперь Мегуми узнал этот запах, он был похож на запах человека с диабетом, который умер и уже начал разлагаться. За бронированным стеклом находились две обезьяны. Они выглядели так, словно умерли несколько часов назад. Окровавленные, с тусклой, взъерошенной шерстью, но почему-то всё ещё сохраняли подобие жизни. – Мы прибыли первыми, – тихо, чтобы не нарушать давящей тишины, начал Урауме. Голос его, как всегда, звучал ясно и отстранённо. – Мои люди не решились войти сразу. Животные вели себя неадекватно. Вон та, – он указал лучом фонаря на обезьяну, которая сидела в углу и судорожно, мелкими движениями перебирала собственную окровавленную шерсть. Длинные пальцы животного шарили по рваной ране на боку, но сам примат, казалось, не чувствовал боли, лишь тупо смотрел в пустоту. – Она напала на вторую. Та сейчас статична. Тоже жива. Просто спит... или ждёт. Мегуми хотел что-то сказать, но голос Урауме, лишённый эмоций, вновь заставил его слушать: — По просьбе господина Сукуны мы попытались засечь их тепловизорами, — Он сделал паузу, давая информации усвоиться. — Аппаратура показывает лишь температуру окружающей среды. Они холодные, как трупы. Он замолчал, давая понять, что доклад окончен. В тишине раздался голос Годжо, в котором зазвенел почти болезненный азарт. — Урауме, твои ребята смогут их застрелить? Нам нужны тела. Мёртвые. Для исследования. Урауме молча кивнул. Несколько бойцов в защитных костюмах, похожие в темноте на инопланетных гостей, скользнули в лабораторию. Обезьяны немедленно отреагировали: та, что сидела, резко дёрнулась, оскалив окровавленную пасть, но прогремели выстрелы. Пули в корпус не давали эффекта: твари продолжали двигаться, словно резиновые. Только точные попадания в голову уложили их мгновенно, навсегда. Электричество вспыхнуло ровно в тот миг, когда последнее тело запаковывали в герметичный пакет. Лампы зажглись, резанув по глазам, и сразу же ожил, загудел холодильник, куда поместили страшный груз. — Мегуми, — голос Годжо звенел от восторга, и это звучало жутко. — Ты понимаешь? Это же настоящий зомби-вирус! А это, между прочим, может быть ключом к бессмертию! Похоже, Годжо либо уже успел пообщаться с Сукуной и теперь видел лишь потенциальную выгоду, либо и правда ничего не боялся. Мегуми мрачно посмотрел на коллегу. Бессмертие ценой потери всего человеческого? Уж лучше честная смерть. Урауме, как всегда рассудительный, отправил их по домам, взяв обещание быть на связи. Он и так выдернул коллег с законного выходного, но позволить им остаться дольше не мог: завтра по личному приказу Рёмена Сукуны здесь появятся другие учёные, которым предстоит параллельно с этой командой заняться изучением загадочного вируса. Выходной кончился. Начиналась работа.