Пепел и медь

‎ ‎1. ‎       ‎Я сижу на холодном полу вокзала, прижимая колени к груди, и смотрю на дверь. ‎       ‎Каждая секунда длится вечность. Я считаю про себя: раз, два, три, четыре... Сто. Двести. Пятьсот. Люди проходят мимо, кто-то задевает сумкой, кто-то смотрит с жалостью — девушка, замёрзшая, опухшая от слёз, с синяком на скуле. Я не вижу их. Я вижу только дверь. ‎ ‎Она едет. Она правда едет. ‎       ‎Я не знаю, сколько проходит времени. Может, полчаса. Может, час. Телефон почти сдох, я боюсь на него смотреть, боюсь, что он погаснет и я не увижу нового сообщения. ‎ ‎А потом дверь открывается. ‎       ‎Она входит быстро, решительно, в длинном чёрном пальто, с растрёпанными волосами — видно, бежала от машины. Оглядывает зал ожидания, ищет кого-то. Находит. ‎ ‎Наши глаза встречаются. ‎       ‎У неё лицо белое как мел. И глаза — огромные, тёмно-зелёные, испуганные. Она не строгая сейчас. Не властная. Она просто женщина, которая ужасно боится за кого-то. ‎       ‎Она подходит. Садится передо мной на корточки, не обращая внимания на дорогое пальто, на грязный пол. Берёт моё лицо в ладони. ‎ ‎— Василиса, — выдыхает она. — Что случилось? Что с тобой? ‎       ‎И от этого прикосновения, от этого голоса, от того, что она здесь, правда здесь, со мной — меня прорывает. ‎       ‎Я не плачу. Нет. Я рыдаю. В голос, как ребёнок, как маленькая девочка, которая потерялась в лесу и вдруг нашла маму. Всё, что я держала в себе годами — холод дома, одиночество в общаге, страх перед будущим, эту дурацкую любовь, от которой сердце разрывается — всё выходит наружу. ‎ ‎— Тише, тише, — она прижимает мою голову к себе, гладит по волосам, по спине. — Я здесь. Я здесь, девочка моя. Всё хорошо. ‎ ‎      Её пальцы путаются в моих рыжих кудрях, гладят затылок, шею. Она пахнет духами, зимой и ещё чем-то родным, таким родным, что хочется вдыхать и не выдыхать. ‎ ‎— Пойдём, — говорит она тихо. — Пойдём ко мне. Ты замёрзла, у тебя руки ледяные. Пойдём. ‎       ‎Я киваю, не в силах говорить. Она поднимается, протягивает руку. Я вкладываю свою — и она сжимает её крепко, надёжно. Ведёт меня через вокзал, через людей, через весь мир. ‎ ‎2. ‎       ‎В машине тепло. Она включает печку на полную, достаёт с заднего сиденья плед, укутывает меня. Я сижу, замотанная в мягкую шерсть, и смотрю, как она ведёт машину. Профиль, руки на руле, сосредоточенное лицо. Иногда она бросает на меня быстрые взгляды. ‎ ‎— Согреваешься? ‎— Ага. ‎ ‎Голос хриплый, чужой. Я откашливаюсь. ‎ ‎— Простите, что позвала. Я не должна была. Я просто не знала, куда идти. Больше некуда. ‎       ‎Она молчит долго. Потом говорит, не глядя на меня: ‎ ‎— Ты правильно сделала. Что позвонила. ‎ ‎— Но вы же преподаватель. Вам нельзя... ‎ ‎— Василиса. ‎ ‎Я замолкаю. Она сжимает руль чуть сильнее. ‎ ‎— Сейчас я не преподаватель. Сейчас я просто человек, который очень за тебя испугался. Хорошо? ‎ ‎— Хорошо. ‎       ‎Мы едем дальше в тишине. Но это не та тишина, которая давит. Это тишина, в которой можно просто быть. ‎ ‎3. ‎ ‎      Её квартира пахнет так же, как её кабинет. Только сильнее. И ещё книжной пылью, и кофе, и чем-то уютным, домашним. ‎ ‎— Проходи, — она помогает мне снять пальто, вешает на вешалку. — Боже, какое тонкое. В нём же замёрзнуть можно. ‎       ‎Я молчу. Она смотрит на меня, и взгляд её темнеет. ‎ ‎— Василиса, что у тебя с лицом? ‎       ‎Я машинально подношу руку к скуле. Опухоль, наверное, уже расползлась на полщеки. ‎ ‎— Ничего. Я ударилась. ‎ ‎— Кто тебя ударил? ‎ ‎      Голос жёсткий, требовательный. Я вскидываю глаза. Она смотрит так, будто готова кого-то убить. ‎ ‎— Никто. Отец пьяный был. Он не специально, он просто руками махал, я полезла разнимать... ‎ ‎— Твою мать. ‎ ‎      Она отворачивается, проводит рукой по лицу. Видно, что сдерживается, чтобы не сказать что-то ещё. ‎ ‎— Идём, — говорит уже спокойнее. — Надо обработать. ‎ ‎4. ‎       ‎Ванная комната маленькая, светлая, с полками, заставленными баночками. Она усаживает меня на край ванны, сама садится на пуфик. Достаёт аптечку, ватные диски, какую-то мазь. ‎ ‎— Больно? ‎ ‎— Терпимо. ‎ ‎      Она начинает осторожно протирать скулу. Её пальцы нежные, прохладные, пахнут спиртом и кремом. Я сижу неподвижно, боясь дышать. Она так близко. Я вижу каждую ресничку, каждую морщинку у глаз, каждую веснушку на переносице — оказывается, у неё есть веснушки, светлые, почти незаметные. ‎ ‎— Смотри на меня, — говорит она тихо. — Не двигайся. ‎       ‎Я смотрю. В её глаза. Они сейчас не стеклянные, не строгие. В них что-то тёплое, тревожное, бесконечно нежное. Она задерживает взгляд на моих губах на секунду — всего на секунду — и снова возвращается к скуле. ‎ ‎— Так лучше? ‎ ‎— Ага. ‎ ‎— Синяк будет, но не страшный. За неделю пройдёт. ‎       ‎Она убирает ватку, закрывает мазь. Но не встаёт. Сидит, смотрит на меня. ‎ ‎— Василиса, — голос чуть хриплый. — Ты можешь мне рассказать? Всё. Если хочешь. Если нет — не надо. Но я... я хочу знать. Про тебя. ‎ ‎И я рассказываю. ‎ ‎5. ‎       ‎Я говорю долго. Сначала сбивчиво, запинаясь, потом легче. Про отца, который пил всегда, сколько я себя помню. Про мать, которая терпела, потому что боялась остаться одна. Про побои, которые начались не вчера, а когда мне было двенадцать. Про то, как я училась замазывать синяки, врать, что упала с лестницы. Про общагу — единственное спасение. Про то, что друзей нет, потому что страшно подпускать людей. Про то, что внутри всегда пусто и холодно, как зимой в поле. ‎       ‎Она слушает. Не перебивает, не задаёт вопросов. Просто сидит рядом, держит мою руку в своей и гладит большим пальцем костяшки. ‎       ‎Когда я замолкаю, в глазах у неё блестят слёзы. ‎ ‎— Прости, — говорит она тихо. — Прости, что я не знала. Что была холодна с тобой эти недели. Я думала... я думала, так будет лучше. Для тебя. ‎ ‎— Для меня? — не понимаю я. ‎       ‎Она отводит взгляд. Встаёт, подходит к раковине, опирается руками о край. Стоит спиной ко мне. ‎ ‎— Я не должна была приближаться к тебе, Василиса. Ты студентка. Я преподаватель. У меня нет права... ‎ ‎— Права на что? ‎       ‎Молчание. Я вижу, как напряжена её спина. Как дрожат пальцы, сжимающие край раковины. ‎ ‎— Елена Сергеевна? ‎ ‎— Не называй меня так, — голос срывается. — Сейчас не надо. Просто... Лена. ‎       ‎Я встаю. Подхожу ближе. Останавливаюсь в шаге. ‎ ‎— Что ты хотела сказать? ‎       ‎Она медленно поворачивается. В глазах — буря. Боль, страх, надежда, всё вместе. ‎ ‎— То, что мне нельзя, — шепчет она. — То, что я не имею права. То, что я каждую ночь не сплю, думая о тебе. То, что я ненавижу себя за то, что смотрю на тебя не как на студентку. То, что твоя работа... она не оставила послевкусие, Василиса. Она оставила рану. Потому что я увидела в ней тебя. Настоящую. И пропала. ‎       ‎Я стою, не дыша. Слова падают в тишину, как камни в воду. Круги расходятся, и я тону в них. ‎ ‎— Я специально отталкивала тебя, — продолжает она. — Думала, пройдёт. Думала, я взрослая женщина, я справлюсь. А ты просто девочка, у тебя вся жизнь впереди, тебе не нужна старая преподавательница с её проблемами. Но когда ты написала... когда я увидела «мне очень плохо»... я поняла, что не могу. Что плевать мне на правила. Что ты важнее. ‎ ‎Она замолкает. Смотрит на меня. Ждёт. ‎       ‎А я не могу сказать ни слова. Потому что если открою рот — разревусь. Или закричу от счастья. Или брошусь к ней. ‎       ‎Вместо этого я делаю шаг. Ещё один. Подхожу вплотную. Беру её руки в свои. Подношу к губам и целую пальцы — те самые, которые гладили мою скулу, которые дали мне крем, которые не дали замёрзнуть на вокзале. ‎ ‎— Я тоже, — шепчу я в её ладони. — Я тоже не сплю. Я тоже схожу с ума. Я тоже смотрю и не могу насмотреться. Ты для меня не преподаватель. Ты для меня... всё. ‎       Она закрывает глаза. Дрожит. А потом притягивает меня к себе и обнимает так крепко, будто я могу исчезнуть. ‎ ‎6. ‎       ‎Мы стоим в ванной, обнявшись, и я чувствую, как бьётся её сердце. Быстро-быстро. Как у девочки. ‎ ‎— Что нам делать? — шепчет она мне в волосы. ‎ ‎— Не знаю, — отвечаю я. — И плевать. ‎ ‎Она тихо смеётся. Чуть-чуть, сквозь слёзы. ‎ ‎— Ты невозможная, Василиса. ‎ ‎— Ты тоже. ‎       ‎Она отстраняется, смотрит на меня. Ведёт пальцем по моей щеке, по скуле, по губам — легко, едва касаясь. ‎ ‎— У тебя губы обветрены, — говорит тихо. ‎ ‎— Ага. ‎ ‎— Надо намазать. ‎ ‎— Чем? ‎ ‎— Есть бальзам. В спальне. ‎ ‎— Покажи. ‎ ‎Она берёт меня за руку и ведёт. ‎ ‎7. ‎       ‎В спальне темно, только свет из коридора падает полосой на кровать. Большая, широкая, с горой подушек. Она сажает меня на край, сама идёт к комоду, ищет что-то. Находит маленькую баночку, возвращается. ‎ ‎— Закрой глаза. ‎       ‎Я закрываю. Слышу, как открывается крышка, чувствую запах — мёд и что-то травяное. А потом её пальцы на моих губах. Нежно, осторожно, втирают бальзам. ‎ ‎      Я открываю глаза. Она смотрит на мои губы. На то, как её пальцы касаются их. Дышит часто, прерывисто. ‎ ‎— Елена Сергеевна, — шепчу я. ‎       ‎Она поднимает глаза. В них темнота, в них свет, в них всё сразу. ‎ ‎— Что? — еле слышно. ‎ ‎— Можно я тебя поцелую? ‎       Она замирает. Секунда. Две. Три. Потом медленно кивает. ‎       ‎Я тянусь к ней. Медленно-медленно, чтобы дать ей шанс отстраниться, если она передумает. Но она не отстраняется. Она сама подаётся вперёд. ‎ ‎Наши губы встречаются. ‎       ‎Это не страстный поцелуй. Нет. Это осторожное знакомство. Первое касание. Проба. Её губы мягкие, тёплые, пахнут мёдом от бальзама. Мои, наверное, солёные от слёз. Но она не отстраняется. Она целует меня бережно, как что-то очень хрупкое, очень ценное. ‎       ‎А потом я чувствую, как её рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и поцелуй становится глубже. Жарче. Я прижимаюсь к ней, теряя равновесие, и мы падаем на кровать — смешно, по-детски, запутавшись в руках и ногах. ‎       ‎Она смеётся. Я смеюсь. Мы лежим на её кровати, обнявшись, и смеёмся, как сумасшедшие. ‎ ‎— Господи, — выдыхает она, уткнувшись носом мне в шею. — Что ты со мной делаешь? ‎ ‎— Ничего, — шепчу я. — Я просто люблю. ‎       ‎Она замирает. Поднимает голову, смотрит мне в глаза. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Я люблю тебя, — повторяю я. — Давно. С первой пары. Как дурочка. Не думала, что когда-нибудь скажу вслух. ‎ ‎      Она смотрит долго. Очень долго. А потом улыбается — так, как я ни разу не видела. Светло, открыто, счастливо. ‎ ‎— Василиса... ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Помолчи. ‎       ‎Я замолкаю. Она гладит меня по щеке, по волосам, проводит пальцем по брови, по носу, по подбородку. Изучает. Запоминает. ‎ ‎— Ты даже не представляешь, — говорит она тихо, — как долго я боялась это услышать. И как сильно хотела. ‎ ‎— Хотела что? ‎ ‎— Чтобы ты была рядом. Чтобы ты смотрела на меня. Чтобы... чтобы вот так. Лежать и молчать. И знать, что ты никуда не уйдёшь. ‎ ‎— Я никуда не уйду, — обещаю я. ‎ ‎— Не обещай, — она качает головой. — Всё сложно. Университет, люди, возраст... Я старая для тебя. ‎ ‎— Ты не старая. Ты красивая. ‎ ‎— Я твой преподаватель. ‎ ‎— А ты думаешь, мне есть дело? ‎ ‎— Должно быть. ‎ ‎— А мне плевать. ‎ ‎Она снова смеётся. Легко, устало. ‎ ‎— С тобой невозможно спорить. ‎ ‎— И не надо. ‎       ‎Я прижимаюсь к ней, кладу голову на плечо, вдыхаю запах. Она обнимает меня, гладит по спине. ‎ ‎— Ты есть хотела? — спрашивает вдруг. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Есть. Ты когда ела в последний раз? ‎ ‎Я пытаюсь вспомнить и не могу. ‎ ‎— Вот об этом я и говорю, — она вздыхает. — Вставай. Пойдём на кухню. Надо тебя накормить. ‎ ‎— Не хочу. ‎ ‎— Надо. Я сказала. ‎       Я поднимаю голову, смотрю на неё. Она снова строгая. Но глаза тёплые-тёплые. ‎ ‎— Да, Елена Сергеевна, — говорю я с улыбкой. ‎ ‎Она шлёпает меня по плечу. ‎ ‎— Не дразнись. ‎ ‎8. ‎       ‎На кухне она колдует над плитой, а я сижу за столом, закутанная в её халат — огромный, мягкий, пахнущий ею. Смотрю, как двигаются её руки, как падает свет на волосы, как она хмурится, пробуя суп. ‎ ‎— Вкусно? — спрашиваю я. ‎ ‎— Нормально, — она оборачивается. — Ты как? ‎ ‎— Хорошо. ‎ ‎— Не врёшь? ‎ ‎— Нет. Правда хорошо. ‎       ‎Она подходит, садится напротив, берёт мои руки в свои. ‎ ‎— Василиса, нам надо поговорить. О том, что будет дальше. ‎ ‎— Не хочу. ‎ ‎— Надо. ‎ ‎— Почему нельзя просто... быть? — я сжимаю её пальцы. — Почему сразу думать о последствиях? ‎ ‎— Потому что я старше, — она смотрит серьёзно. — Потому что я должна тебя защищать. Даже от меня самой. Если кто-то узнает — тебе будет плохо. Сплетни, косые взгляды, могут и отчислить. ‎ ‎— Мне плевать. ‎ ‎— А мне нет. ‎ ‎Я молчу. Она права. Она всегда права. ‎ ‎— Я не говорю, что мы расстаёмся, — продолжает она мягче. — Я говорю, что надо быть осторожными. Спокойными. Никому не рассказывать. По крайней мере, пока ты не закончишь универ. ‎ ‎— Два года, — говорю я. — Два года прятаться? ‎ ‎— Если надо — да. ‎ ‎— А если я не хочу прятаться? Если я хочу, чтобы все знали, что ты моя? ‎ ‎Она улыбается. Грустно, нежно. ‎ ‎— Ты романтик, Василиса. ‎ ‎— А ты реалистка. ‎ ‎— Нам повезло. Будем дополнять друг друга. ‎       ‎Я вздыхаю. Она наклоняется через стол, целует меня в лоб. ‎ ‎— Давай не думать об этом сегодня. Сегодня просто будь здесь. Ладно? ‎ ‎— Ладно. ‎       ‎Суп оказывается вкусным. Я съедаю две тарелки и понимаю, что действительно умирала с голоду. Она сидит напротив, пьёт чай и смотрит на меня. Просто смотрит. И от этого взгляда внутри разливается тепло. ‎ ‎ ‎9. ‎       ‎Ночью мы лежим в её кровати. Я в её футболке — слишком большой, до колен. Она в своей пижаме. Между нами расстояние в десять сантиметров, но я чувствую жар её тела. ‎       ‎В комнате темно, только слабый свет фонарей пробивается сквозь шторы, рисует полосы на потолке. Тишина. Только наше дыхание и редкие звуки машин за окном. ‎ ‎— Спи, — шепчет она. — Утром всё будет по-другому. Надо будет решать. ‎ ‎— А сейчас? ‎ ‎— Сейчас можно просто быть. ‎ ‎      Я отворачиваюсь от нее, прижимаюсь спиной к её груди. Она обнимает меня, утыкается носом в затылок. Её дыхание щекочет волосы, и по коже бегут мурашки. Я замираю. Чувствую, как её рука лежит на моём животе, тёплая, тяжёлая. Чувствую, как её грудь прижимается к моей спине сквозь тонкую ткань. Чувствую каждую клеточку своего тела, которая вдруг налилась странной, тягучей чувствительностью. ‎ ‎— Ты пахнешь моим шампунем, — говорит она тихо. ‎ ‎— Тебе не нравится? ‎ ‎— Очень нравится. Слишком. ‎ ‎— Так бывает? ‎ ‎— С тобой — всё бывает. ‎       ‎Она чуть теснее прижимается ко мне, и я чувствую, как её губы касаются моей шеи. Случайно? Нарочно? Я не знаю. Но от этого касания по позвоночнику пробегает разряд. Тысячи иголочек под кожей. Я задерживаю дыхание. ‎ ‎      Она замирает. Тоже чувствует, как напряглось моё тело. ‎ ‎— Василиса? — голос чуть хриплый. ‎ ‎— Ммм? ‎ ‎— Ты дрожишь. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Дрожишь. Замёрзла? ‎       ‎Я не замёрзла. Мне жарко. Так жарко, будто внутри меня печка. Но я не знаю, как это сказать. Я вообще ничего не знаю. Я никогда... у меня никого не было. Никогда. ‎ ‎— Не замёрзла, — шепчу я. ‎       ‎Она молчит. Рука на моём животе чуть сжимается. Дышит чаще. Я чувствую это спиной — как вздымается её грудь, как сбивается ритм. ‎ ‎— Надо спать, — говорит она, но в голосе нет уверенности. ‎ ‎— Надо, — соглашаюсь я. ‎       ‎Мы лежим неподвижно. Слишком неподвижно. Воздух между нами будто густеет, нагревается. Я слышу, как стучит моё сердце — гулко, сильно, кажется, она тоже это слышит. Или это её сердце? Я уже не различаю. ‎       ‎Она вдруг убирает руку с моего живота. Отодвигается чуть-чуть. Холод тут же заполняет пустоту, и мне становится неуютно. ‎ ‎— Ты чего? — спрашиваю я. ‎ ‎— Не могу, — голос глухой. — Не могу так лежать. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что хочу тебя. ‎       ‎Слова падают в темноту, и я перестаю дышать. Совсем. Воздух застревает где-то в горле. ‎ ‎— Что? — выдыхаю я. ‎ ‎— Я хочу тебя, Василиса, — повторяет она. — Всю ночь хочу. С той секунды, как ты вошла в мою квартиру. Я думала, справлюсь. Что я взрослая, что смогу контролировать. Но когда ты лежишь рядом, в моей футболке, пахнешь мной... я с ума схожу. ‎       ‎Я медленно поворачиваюсь к ней. В темноте почти не видно лица, только блеск глаз. Она смотрит на меня. Напряжённая, как струна. Ждёт. ‎ ‎— Я никогда... — начинаю я и замолкаю. Стыдно. Страшно. ‎ ‎— Никогда? — переспрашивает она мягко. ‎ ‎— Никого не было. Совсем. ‎       ‎Она тянется, гладит меня по щеке. Ласково, бережно. ‎ ‎— Тогда тем более нельзя. Я не хочу... я не имею права забирать у тебя первый раз вот так, впопыхах, в ночи, когда ты разбитая и уставшая... ‎ ‎— А когда? — перебиваю я. — Когда, если не сейчас? Я тебя люблю. Ты меня хочешь. Мы здесь. Какая разница — первый раз, десятый? Я хочу тебя. Тебя. Прямо сейчас. ‎       ‎Она замирает. Смотрит долго, изучающе. ‎ ‎— Ты уверена? ‎       ‎Вместо ответа я сама тянусь к ней. Целую. Сначала осторожно, как тогда, в ванной. А потом смелее, глубже, отчаяннее. Она отвечает — сначала всё ещё бережно, а потом... потом что-то в ней ломается. Сдерживаемая стена рушится. ‎       ‎Она прижимает меня к себе так сильно, что становится трудно дышать. Целует жадно, горячо, руки блуждают по спине, зарываются в волосы, сжимают их. Я отвечаю тем же — глажу её плечи, шею, чувствую под пальцами шёлк пижамы, горячую кожу. ‎ ‎— Ты сводишь меня с ума, — выдыхает она мне в губы. — С первого дня. С первой твоей рыжей пряди. ‎ ‎— Аты меня, — шепчу я. — Ты даже не представляешь. ‎       ‎Она стягивает с меня футболку. Одним движением, быстрым, почти нетерпеливым. Воздух касается обнажённой кожи, и я вздрагиваю. Но не от холода — от предвкушения. Она смотрит на меня. В темноте не видно, но я чувствую этот взгляд. Жаркий, жадный. ‎ ‎— Красивая, — шепчет она. — Какая же ты красивая. ‎       ‎Мне хочется закрыться, спрятаться — я никогда не была голой при ком-то. Но она не даёт. Гладит плечи, ключицы, опускается ниже. Её руки везде, и я таю, плавлюсь, перестаю соображать. ‎ ‎— Можно? — спрашивает она, останавливаясь у края трусиков. ‎ ‎— Да, — выдыхаю я. — Пожалуйста. Да. ‎       ‎Она стягивает их медленно, касаясь бёдер, коленей, щиколоток. Я дрожу крупной дрожью. От стыда, от желания, от всего сразу. ‎ ‎— Не бойся, — шепчет она, целуя живот. — Я буду осторожно. ‎ ‎— Я не боюсь. Я просто... я не знаю, что делать. ‎ ‎— Ничего не делай. Просто чувствуй. ‎       ‎Её губы на моём животе. Ниже. Ещё ниже. Я выгибаюсь, хватаюсь за простыни, потому что это слишком — слишком хорошо, слишком сильно, слишком. Она целует внутреннюю сторону бедра, и у меня темнеет в глазах. ‎ ‎— Какая ты сладкая, — слышу я сквозь туман. — Господи, какая же ты сладкая. ‎       ‎Я не могу ответить. Я только дышу, часто-часто, и сжимаю её плечи, потому что если не сжимать — я просто растворюсь, исчезну, умру от этого нарастающего внутри огня. ‎       ‎Когда её язык касается самого сокровенного места, я вскрикиваю. Не могу сдержаться. Это слишком. Слишком остро, слишком ярко. Она продолжает, не останавливаясь, и мир схлопывается до точки. До этой точки, где есть только её губы, её язык, её пальцы, вплетённые в мои волосы, её тихий шёпот: «Тише, тише, я здесь, я с тобой». ‎       ‎Оргазм накрывает волной. Неожиданно, оглушительно. Я выгибаюсь дугой, кричу — кажется, её имя — и рассыпаюсь на миллион осколков. А она держит меня, гладит, целует, возвращает обратно, собирает по кусочкам.       ‎ ‎      Когда я прихожу в себя, лежу на её груди, мокрая, обессиленная, счастливая. Она гладит меня по спине, по волосам, целует в макушку. ‎ ‎— Ты как? — шепчет. ‎ ‎— Я... — голос не слушается. — Я не знаю, что это было. Но я хочу ещё. ‎ ‎Она смеётся. Тихо, нежно. ‎ ‎— Успеешь. Я никуда не уйду. ‎ ‎— Ты тоже... — я поднимаю голову, смотрю на неё. — Ты тоже хочешь? Чтобы я? ‎ ‎— Не надо, — она качает головой. — Тебе не обязательно... ‎ ‎— Я хочу, — перебиваю я. — Скажи, что делать. ‎       ‎Она смотрит долго. Потом берёт мою руку, прижимает к своим губам, целует пальцы. ‎ ‎— Ты невероятная. ‎ ‎— Я просто хочу тебя порадовать. Так же, как ты меня. ‎       ‎Она учит меня. Тихо, ласково, без спешки. Говорит, куда целовать, как касаться, где нажимать. Я слушаюсь, как самая прилежная ученица. И когда она выдыхает моё имя, ломая стройный голос, я чувствую такое счастье, какое не испытывала никогда. ‎       ‎Потом мы лежим в темноте, переплетённые, мокрые от пота, уставшие. Её рука на моей талии. Моя голова на её плече. Тишина. Хорошая, правильная, полная. ‎ ‎— Я люблю тебя, — шепчу я. ‎ ‎— Я знаю, — отвечает она. — Я тоже тебя люблю. Очень. ‎ ‎— Теперь ты моя. ‎ ‎— Твоя, — соглашается она. — И ты моя. ‎ ‎— Навсегда? ‎       ‎Она молчит секунду. Потом целует меня в висок. ‎ ‎— Навсегда. ‎       ‎Мы засыпаем под утро, так и не разомкнув объятий. И мне снится, что я лечу. Высоко-высоко, над городом, над всей землёй. И она рядом. Конечно, рядом. ‎ ‎Куда же без неё.