Секретарь

Через три недели работы у Михаила Юрьевича я поняла две вещи. Первая — он меня не уволит. Вторая — он искренне рассчитывает, что я сломаюсь сама. Мы существовали в режиме холодной войны. Он повышал голос, я понижала интонацию. Он давил, я становилась безупречной. Он ожидал эмоций — я отвечала фактами, сроками и идеально оформленными документами. Это бесило его куда сильнее, чем открытое сопротивление. Я больше не ошибалась. Совсем. Ни во времени, ни в цифрах, ни в формулировках. Его график стал настолько точным, что напоминал хирургическую карту. Кофе всегда был ровно той температуры, при которой он не мог придраться, но и не получал удовольствия. Звонки доходили до него только тогда, когда были действительно необходимы. Я превратила свою работу в оружие. — Ты заметила? — шепнула мне как-то Лена из бухгалтерии, наклоняясь к моему столу. — Он стал тише. — Это временно, — ответила я, не поднимая глаз от экрана. Он и правда стал тише. Злее — да. Резче — да. Но теперь в его злости появилось раздражение иного рода: он не мог найти повод. Не мог поймать меня на ошибке. Не мог при всех указать на промах. Иногда он просто выходил из кабинета, останавливался у моего стола и смотрел. Молча. Давяще. Я делала вид, что не замечаю. В такие моменты особенно важно было контролировать тело: не сутулиться, не поправлять одежду лишний раз, не делать резких движений. Я слишком хорошо знала, как быстро внимание может стать… неправильным. Однажды он сказал: — Вы как робот. Я подняла на него взгляд. — Это комплимент? — Это диагноз. — Тогда хорошо, что я не на больничном, — ответила я и снова уткнулась в монитор. Он ушёл, хлопнув дверью. Очко в мою пользу. Офис за эти недели стал для меня чем-то вроде сцены. Я знала, кто и где любит стоять, кто подслушивает, кто склонен к сплетням. Знала, чьи взгляды задерживаются дольше обычного, и чьи вопросы звучат слишком небрежно. — Ты из Питера, да? — спросил как-то парень из IT, прислонившись к перегородке. — Да. — А семья там? — Там, — ответила я коротко. Я не врала. Я просто не договаривала. Это было моё любимое состояние — правда без деталей. Детали всегда опасны. Иногда мне казалось, что кто-то смотрит слишком внимательно. Тогда я проверяла отражение в экране, машинально следила за голосом, за жестами. Ничего не должно выбиваться. Никаких следов усталости, никаких огрехов. Ни одного намёка на то, что у меня есть прошлое, которое не вписывается в офисный дресс-код. Я не боялась разоблачения как сцены. Я боялась последствий. Михаил Юрьевич тем временем продолжал быть… собой. — Почему вы не предупредили, что он идиот? — спросил он однажды, бросая папку мне на стол. — Потому что это было очевидно, — ответила я. — Вы сами говорили, что не любите, когда вас считают глупым. Он замер. — Вы сейчас меня оскорбили? — Я вас процитировала, — сказала я. — Почти дословно. В такие моменты я видела, как он борется с желанием накричать и пониманием, что формально — не за что. Это было почти смешно. Почти. Самым странным было то, что со временем он начал… привыкать. К моему присутствию. К тому, что я не реагирую так, как он ожидает. Что не бегаю, не суечусь, не пытаюсь понравиться. Однажды он задержался у моего стола дольше обычного. — Вы всегда так одеваетесь? — спросил он вдруг. Я подняла глаза. Вопрос был слишком личным. И слишком небрежным. — В рамках дресс-кода, — ответила я. — Вам идёт, — бросил он и тут же отвернулся, будто сам удивился своим словам. Я сидела неподвижно ещё несколько секунд после того, как он ушёл. Потом медленно выдохнула. Не туда смотришь, — подумала я. И не то замечаешь. Эта мысль неприятно кольнула. К концу месяца офис уже шептался. «Она железная». «Он её терпеть не может». «Она единственная, кто с ним не заискивает». Иногда я ловила на себе взгляды — сочувственные, любопытные, оценивающие. Иногда — завистливые. Я держалась ровно. Вежливо. Дистанционно. Михаила Юрьевича я по-прежнему называла только так. Даже в мыслях. Михаил Юрьевич. Как стена. Как граница. Как напоминание, что между нами — ничего, кроме работы и взаимного раздражения. И это было правильно. Я возвращалась домой поздно, снимала туфли, смывала макияж и долго смотрела на себя в зеркало — уже без роли, без офиса, без свидетелей. Проверяла, всё ли на месте. Всё ли под контролем. Пока — да. Но иногда, засыпая, я ловила себя на странной, раздражающей мысли: он слишком внимателен для человека, которому я безразлична.Я отталкивала её сразу же.Ненависть была проще. Безопаснее.И гораздо привычнее.