Род Блад. Том II

      К семьдесят восьмому году моё имя в аврорате произносили без прежней усмешки, и в этом не было ничего театрального — просто тон голосов менялся, когда речь заходила о распределении людей на сложные операции.       Я не был самым сильным магом в отделе. Не обладал безупречной дуэльной техникой Муди, не имел связки, отработанной годами, как у Фрэнка и Алисы. Но за три года службы вокруг моего имени закрепилось другое качество — с моих выездов чаще возвращались живыми. И в войне, где цифры потерь становились мерой профессионализма, это значило больше, чем эффектные заклятия.       Весной семьдесят восьмого мы провели серию операций против сети, снабжавшей Пожирателей артефактами с континента. Не крупные склады — те уже стали слишком осторожны, — а промежуточные узлы, где товар переупаковывался, переписывался, маскировался под законные поставки. Я работал с бумагами не меньше, чем с палочкой: часы в аналитическом отделе давали иной вид преимущества, чем дуэльная слава.       Однажды вечером, после длинного дня в ДМП, Скримджер подошёл ко мне в коридоре, где свет от магических светильников ложился на стены жёсткими жёлтыми пятнами.       — Блад, — сказал он, не замедляя шага, — если бы я не знал, что ты учился не в нашей академии, я бы подумал, что тебя там готовили отдельно.       — К войне? — спросил я.       — К тому, чтобы считать её, — ответил он сухо.       Это была похвала — в его манере.

***

      В тот же год Фрэнк и Алиса, после удачной операции на окраине Лондона, где нам удалось взять живыми двух координаторов, пригласили меня в Хогсмид — отметить без потерь. Мы сидели в трактире, где пахло дымом, горячим пивом и старым деревом, а разговоры за соседними столами были полны напряжённой усталости.       — А ты, оказывается, живёшь тут, — сказала Алиса с лёгкой улыбкой, когда разговор зашёл о домах.       — В некотором смысле, — ответил я спокойно.       Через пару недель я пригласил их к себе. Дом в Хогсмиде был аккуратным, защищённым, достаточно обжитым, чтобы выглядеть настоящим. Там были книги, несколько старых портретов предков, вина в шкафу и следы регулярной жизни. Защитные чары — надёжные, но не избыточные. Ничего, что могло бы навести на мысль о чём-то большем.       Фрэнк внимательно осматривал окна, словно по привычке отмечая возможные уязвимости. Алиса провела пальцами по столешнице, оценивая качество древесины.       — Уютно, — сказала она.       — Война не отменяет быт, — ответил я.       Никто из них не задал лишних вопросов. И никто не узнал, что на самом деле я возвращаюсь каждую ночь не сюда, а в донжон манора, скрытого в складке пространства, куда не ведёт ни одна обычная тропа.       Никто в аврорате не знал о гвардии.       Никто не связывал исчезновение нескольких контрабандных складов с тем, что информация о них прошла через мой стол прежде, чем стать частью общего отчёта.       Для них я был офицером.       Для себя — координатором двух параллельных линий войны.

***

      К концу семьдесят восьмого года моё имя в отчётах перестало быть примечанием. Его ставили в списке руководителей операций без пояснений. Молодые авроры смотрели на меня не как на аристократа, решившего поиграть в офицера, а как на того, с кем шанс вернуться выше.       И в этом была определённая ирония: официально я стал частью аврората — его плотью и кровью, его внутренней дисциплиной.       А неофициально — оставался фигурой, о которой никто из них не имел полного представления.       Где-то в тени, за пределами Министерства, Тёмный Лорд, вероятно, уже отметил моё имя в своих отчётах. Не как врага номер один — пока нет. Но как переменную, которую нельзя игнорировать.       Война вошла в открытую фазу окончательно.       И я оказался в её центре — не по случаю, а по расчёту.       Официально — аврор.       Неофициально — хозяин дома, который к тому времени уже не был просто убежищем.       Он стал силой.       И мир начинал это чувствовать.

***

      Интерлюдия       Барти Крауч-старший       В своём кабинете, где воздух был сухим и пах чернилами и пергаментом, Барти Крауч-старший стоял у высокого окна и смотрел на серое небо над Министерством. Доклады ложились на стол один за другим: списки задержанных, отчёты о погибших, запросы на расширение полномочий.       Война была тяжёлой не только на улицах — она разъедала изнутри.       Он знал, что каждый подписанный им приказ о расширении полномочий авроров — шаг по тонкой грани. Империо в ответ на Империо. Разрешение на непростительные в крайних случаях. Ускоренные процедуры суда.       Его называли жёстким.       Иногда — бесчеловечным.       Но он видел перед собой не абстрактные упрёки, а конкретные цифры: убитые семьи, разрушенные дома, проклятые дети.       — Терроризм не побеждают мягкостью, — произнёс он тихо, словно отвечая невидимому оппоненту.       Он вынесет эту ношу.       Он заставит бояться не только Пожирателей, но и закон, который будет действовать быстрее их.       И если для этого придётся принять решения, за которые его будут осуждать — он примет.       Иногда, глядя на кресло министра в зале заседаний Визенгамота, он позволял себе короткую, холодную мысль: после войны стране понадобится человек, который не дрогнул.       Он не говорил этого вслух.       Но он знал, что война — это не только поле боя.       Это шанс.