Род Блад. Том II

      Британия продавала себя по частям.       Это не выглядело как капитуляция — никто не выходил на площадь с белым флагом, — но в деловых залах, в кабинетах нотариусов, в пыльных лавках Косого переулка шёл тихий, почти постыдный торг. Земли, которые ещё пятнадцать лет назад считались неприкосновенными, уходили по цене, в десять раз ниже довоенной; дома в магических поселениях, где раньше спорили о статусе соседей, теперь выставлялись за сумму, достаточную лишь на билет в никуда.       Я не спешил. Я никогда не спешил, когда речь шла о земле.       Война делает людей смелыми на словах и трусливыми в цифрах. Те, кто клялся держаться до конца, первыми приходили в банк с опущенными глазами. Те, кто ещё вчера презирал «торговлю с аристократами», теперь сами искали посредников, лишь бы получить золото до того, как их фамилия окажется в чёрном списке.       Я выкупал дома в Хогсмиде и вокруг него — не для показного влияния, а для узлов. Узел всегда важнее витрины. Я выкупал земли вокруг небольших магических поселений, где уже жили гвардейцы, создавая плотность, которую не видно снаружи, но которая ощущается в момент нападения. Я забирал заколоченные лавки в Косом переулке — не потому что они приносили прибыль сейчас, а потому что однажды они снова откроются, и лучше, чтобы ключ лежал в моём кармане.       Часть имущества шла с аукционов Министерства — «без хозяев», «без наследников», «временно переданное в управление». Я читал списки без эмоций. За сухими строками стояли убитые семьи, выжженные дома, дети, которых некому было вписать в родовые книги.       Министерству нужны были деньги на войну, и они продавали то, что ещё можно было продать.       Я платил.       Не из сострадания. Из расчёта.       Параллельно с этим шёл более тонкий процесс — куда сложнее, чем скупка земли.       Газеты.       В магической Британии не было телевидения, не было радиовещания в привычном смысле, не было десятков независимых каналов. Было несколько изданий, и два из них формировали картину мира: «Ежедневный пророк» и «Ведьмополитен». Простые маги верили тому, что видели в печати. Не потому что были наивны, а потому что альтернативы почти не существовало.       Купить долю в газете оказалось сложнее, чем выкупить десять особняков.       Старые семьи держали акции поколениями. Часть владельцев погибла, но их наследники — дальние, осторожные — не спешили продавать. Я не ломал. Я предлагал цену, которая выглядела как спасение. Где-то — через гоблинов, где-то — через континентальных посредников, где-то — через тихий обмен долгов на бумаги.       Это заняло месяцы. Через сопротивление конкурентов и чиновников Министерства.       В итоге у меня оказалась небольшая доля — не контрольная, не доминирующая, но достаточная, чтобы участвовать в назначении редакторов и влиять на тон. Я не собирался превращать газеты в рупор рода. Мне было достаточно, чтобы они не становились чужим оружием.       Влияние — это не крик. Это возможность чуть сместить акцент.       Теперь мои активы были не только скрытыми, но и материальными. Земля. Дома. Лавки. Доли в изданиях. Узлы в экономике.       И именно в этот момент ко мне пришли сами.       Род Эйверин.       Небольшой, древний, почти забытый. Специализация — целительство. Их имя не гремело, но в архиве Мунго значилось чаще, чем многие более известные фамилии. Старший Эйверин, Карл, обладал слабым, но устойчивым даром предвидения — не как у Клайва, не ветвями, а вспышками: образы, сны, ощущения.       Он пришёл ко мне не в манор — туда никто не приходил, — а в один из домов-убежищ, защищённых чарами и големами, под видом деловой встречи.       Он был уставшим человеком с ясными глазами.       — Я видел, — сказал он без предисловий, когда мы остались одни. — Не победу. Не поражение. Я видел только одно: если мой род останется один, он исчезнет.       — И вы решили, что я — лучшее решение? — спросил я спокойно.       Он кивнул.       — Вы не склоняетесь ни перед одним из лагерей. И при этом не рушите всё вокруг. Вы строите.       Это слово он произнёс осторожно, будто пробовал его на вкус.       История их была проста и грязна одновременно. Сын главы рода Саймон вступил в Орден Феникса — по убеждению, по молодости, по глупости, — и погиб в одной из операций, успев нанести ощутимый урон людям Тёмного Лорда. Безумие последнего не знало границ; в ярости он приказал покарать семью «наглеца».       Целителей из Мунго обычно не трогали — слишком много пользы. Но здесь дело было не в логике, а в демонстрации.       — Я не прошу защиты как милости, — сказал Эйверин. — Я прошу вас принять нас в вассалы.       Я долго смотрел на него.       — Вы понимаете, что это не союз на бумаге? — спросил я. — Это клятва роду. Полная лояльность. Взамен — защита до конца.       — Понимаю.       — И вы готовы воевать, если понадобится?       Он вздохнул.       — Я — целитель. Но мои племянники — нет. Они пройдут курс подготовки. Они не позволят вырезать наш род.       Он не торговался. Он уже всё увидел.       Я принял их клятву.       И в тот момент влияние стало не просто экономическим. Оно стало живым.       Целители всегда нужны. А род, который добровольно склоняет голову, потому что видел вероятности — это не слабость, это выбор.

***

      Интерлюдия       Министерская кухня       В Министерстве победы не отменяли разговоров.       В одном из небольших кабинетов, где всегда пахло кофе и старой бумагой, двое чиновников из Департамента международного сотрудничества обсуждали не очередной рейд, а фамилию.       — Он слишком быстро стал своим, — сказал один, листая отчёт. — Вчера аристократ-новичок, сегодня — офицер, к которому прислушиваются.       — И не состоит ни в одной фракции, — добавил второй. — Он не из ордена. Не человек Крауча. Не сторонник радикалов. И при этом его фамилия звучит всё чаще.       Первый хмыкнул.       — Это неудобно.       — Почему?       — Потому что мы привыкли к клеткам. Этот — в Ордене. Тот — под следствием. Третий — в нейтралах. А Блад… — он замялся, подбирая слово. — Он не помещается.       — Может, это и к лучшему? — осторожно заметил второй.       Первый посмотрел на него поверх очков.       — В Министерстве не любят тех, кто не помещается.       За окном атриума медленно поднимался магический потолок, имитируя рассвет.       Победа не убирает интриги. Она просто меняет их форму.       И я это прекрасно понимал.