Род Блад. Том II

      Есть преступления, которые совершают ради цели.       Есть — ради власти.       А есть — ради самого чувства боли, которую причиняешь.       Осенью восемьдесят первого Британия ещё не успела привыкнуть к слову «победа», когда в одном из маноров старого рода началась сцена, после которой даже видавшие войну люди надолго перестали смотреть друг другу в глаза.       Фрэнк и Алиса Лонгботтом были сильными аврорами. Не легендами, не чудотворцами — просто профессионалами, которые привыкли работать в команде и держать строй, даже когда вокруг рушится всё. Их поймали не в бою, их поймали в собственном доме.       Верёвки не держали их — держала магия. Сдерживающие чары были наложены без спешки, точно, с пониманием того, как работает тело и где пределы выносливости.       Беллатриса стояла напротив них и улыбалась так, будто всё происходящее было репетицией праздника.       — Где он? — спросила она почти ласково.       Её голос не повышался. В нём не было истерики. Было нетерпение ребёнка, которому не дали игрушку.       — Где мой Лорд?!       Фрэнк молчал.       Алиса, привязанная рядом, держала спину прямо, насколько позволяли чары, и смотрела на Беллатрису так, будто перед ней стояло не существо, а явление природы — опасное, но лишённое разума.       — Мы ничего не знаем, — сказала она спокойно.       Это была правда.       Но Беллатрисе не нужна была правда.       — Круцио!       Заклинание не звучит громко. Оно не гремит, не взрывается. Оно входит в тело, как холодная игла, и затем расползается, превращаясь в пламя, которое не жжёт кожу, а выворачивает изнутри каждую нервную нить.       Фрэнк дёрнулся, зубы его сжались до хруста, пальцы судорожно скрючились, но он не закричал.       Беллатриса склонила голову, наблюдая.       — Упрямый, — прошептала она. — Это хорошо. Значит, продержишься дольше.       Она сняла заклятие — и тут же наложила снова.       Боль не имеет цвета. Но в тот подвал она легла густым, вязким слоем, так что воздух будто потяжелел.       Алиса вскрикнула, когда очередь дошла до неё.       И это был не крик слабости — это был звук, который вырывается из человека, когда тело перестаёт подчиняться разуму.       — Где он?! — повторяла Беллатриса, и в её голосе начинала звучать ярость. — Он не мог исчезнуть! Кто-то помог! Кто-то знает!       Она била их поочерёдно. Снимала заклятие — и снова накладывала, не давая телу привыкнуть, не давая сознанию найти точку опоры.       Рабастан и Рудольфус стояли в стороне, молчаливые, почти безучастные. Барти Крауч-младший наблюдал, и в его взгляде не было ни жалости, ни сомнения — только фанатичная убеждённость, что истина стоит любой цены.       Фрэнк держался дольше.       Он пытался говорить — не оправдываться, а увести разговор, дать Алисе передышку, перетянуть внимание на себя. Но с каждым новым «Круцио» слова становились бессвязными, дыхание — рваным, а глаза — стеклянными.       Алиса сломалась тише.       Сначала она перестала кричать.       Потом — перестала отвечать.       Когда Беллатриса в очередной раз сняла заклятие, Алиса смотрела в пустоту, и её губы беззвучно шевелились, словно она пыталась вспомнить детскую считалку.       — Притворяется, — прошипела Беллатриса и вновь подняла палочку.       Но после следующего удара Алиса уже не реагировала.       Не потому что привыкла.       Потому что где-то внутри что-то перегорело.       Фрэнк, увидев её взгляд, закричал впервые — не от боли, а от осознания.       Это был крик человека, который понимает, что проиграл не бой, а жизнь.       И после этого он тоже перестал быть собой.       Когда Пожирателей схватили — слишком поздно, но всё же схватили, — Лонгботтомы уже не могли связно говорить. Их сознание было разорвано на куски, и ни одно заклятие не могло вернуть прежнюю цельность.

***

      Суд был полон.       Зал Визенгамота гудел, как улей, и каждый шёпот отдавался эхом под высоким сводом. На скамье подсудимых стояли Беллатриса, Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи — бледные, но всё ещё гордые — и Барти Крауч-младший, молодой, с глазами, в которых горела та же одержимость, что и в подвале.       Фрэнк и Алиса не присутствовали.       Их отсутствие было самым тяжёлым аргументом.       Крауч-старший сидел во главе, лицо его было каменным.       Он вёл заседание лично.       Обвинения зачитывались медленно, чётко, с перечислением каждого эпизода, каждого свидетеля, каждого факта. Когда прозвучали слова «заклятие Круциатус» и «доведение до необратимого сумасшествия», в зале стало так тихо, что можно было услышать дыхание соседей.       Беллатриса улыбалась.       — Они были слабы, — сказала она, когда ей дали слово. — Они знали, что служат грязи. Мы лишь пытались очистить мир.       Шёпот перерос в возмущённый гул.       Барти-младший поднял голову.       — Я не жалею, — произнёс он.       Крауч-старший смотрел на сына, и в этом взгляде не было отцовской боли — была только холодная решимость.       — Барти Крауч-младший, — сказал он официальным тоном, — вы признаны виновным по всем пунктам обвинения.       Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы слова осели.       — Я отказываюсь от вас как от сына.       В зале кто-то ахнул.       Кто-то счёл это высшей формой принципиальности.       Кто-то — отчаянной попыткой спасти репутацию.       — Приговор, — продолжил Крауч, не меняя интонации, — пожизненное заключение в       Азкабане, на нижнем уровне.       То же прозвучало и для Лестрейнджей.       Когда их уводили, Беллатриса смеялась — громко, истерично, как будто происходящее было частью игры, а не её финалом.       Двери зала закрылись.       Снаружи люди говорили о справедливости.       Внутри каждого оставался холодный осадок.       Победа не вернула Лонгботтомам разум.       Справедливость не вернула им жизнь.       И мир, который только что вздохнул свободно, впервые по-настоящему понял, что есть вещи, которые не исправляются ни приговором, ни сроком, ни даже смертью врага.