Обожающий| 溺愛

Дверь распахнулась без стука. — Подъём, сонное царство! — Кайто ворвался, гремя пакетами, сбрасывая обувь на ходу. Он был высокий, чуть сутулый — привычка подстраиваться под собеседников. Тёмные волосы торчали в разные стороны, как и всегда, будто он только что проснулся. На шее болтались наушники, которые он, казалось, использовал вместо шарфа. Улыбка не сходила с лица: даже когда он ругался, уголки губ оставались приподнятыми. За ним по душной комнате распространялся запах жареного теста. — Я принёс завтрак, кофе и свежие новости: ты опять проспал, у нас пара через сорок минут, и, судя по твоему лицу, вчера тебя переехал каток, и… — парень поморщил нос, — чем у тебя тут воняет, дружище? Он повернулся к окну, чтобы впустить свежий воздух. Комната в общежитии была совсем небольшой: место, где можно лечь, встать, повернуться и сесть за стол. Одновременно нельзя — приходилось выбирать. Кайто дёрнул шторы, и тут же клубы пыли разнеслись по комнате. За окном была стена соседнего здания, серая, в потёках кондиционера, — смотреть на неё не хотелось. Поэтому шторы. Они были тонкие, дешёвые — Хана выбирала, когда брат поступал: «Чтобы уютно, нии-сан». Сейчас они висели тяжело, почти не пропуская свет, и пахли пылью. Мидзуки старался их не трогать. На столе и под ним громоздились книги. «Сонники», «Толкование сновидений», учебник по латыни вообще валялся на тумбочке у входной двери. На полу лежала одежда, которую Мидзуки собирался убрать уже неделю. Парень приподнялся на локте, щурясь от света, пробивающегося в комнату. Кайто уже хозяйничал — грохотал кружками, разворачивал бумажные пакеты. Бумага промаслилась насквозь. — Ты чего ломишься с утра? — Голос сел, пришлось откашляться. Мидзуки поднялся на кровати, потёр правое запястье и широко зевнул. Футболка висела на нём, словно была на два размера больше. Он был слишком худым для своего роста. Кайто говорил, что он похож на вешалку, на которую накинули одежду. Волосы — не очень длинные, но и не достаточно короткие, чтобы не мешаться перед глазами. Приходилось вечно убирать их назад рукой. — А ты чего трубку не берёшь? Я звонил четыре раза. Четыре, Мидзу! «Мидзу» — детское прозвище, которое привязалось ещё с начальной школы и вот уже двенадцать лет тащится за ним, как проклятие. — Телефон на беззвучном. — На беззвучном он у людей, которые спят. А ты, судя по кругам под глазами, медитировал в потолок всю ночь. Потолок в комнате действительно был увлекательным. Там было пятно — протечка сверху, сосед заливал полгода назад. Оно расползалось медленно, по форме напоминая карту несуществующей страны. Мидзуки иногда смотрел на него перед сном и думал. Вода везде, даже над головой. Кайто поставил перед ним дымящийся стаканчик и картонную коробку с такояки — идеально золотистыми, с хрустящей корочкой. Мидзуки смотрел на еду и пытался вспомнить, когда ел в последний раз. — Ешь, — скомандовал Кайто. — Ты опять высох. — Я нормальный. — Ты весишь, как моя бабушка, а она, царство ей небесное, уже десять лет питается исключительно святым духом. Мидзуки потёр запястье правой руки — детская привычка, — взял одноразовые палочки и затолкал пару шариков в рот. Кайто довольно кивнул и рухнул на стул, запрокинув голову. — Кстати, — сказал он, протягивая гласные, как бы между прочим, — вчера Юмико спрашивала, почему ты не отвечаешь на её сообщения. Я сказал, что у тебя сессия и ты ушёл в неё с головой. Она поверила. Ты уж пиши ей иногда, а? А то мне уже стыдно тебя покрывать. Мидзуки промолчал. Кайто вздохнул. — Она волнуется. Имеет право, между прочим. — Напишу, — глухо отрезал Мидзуки, набивая щёки. — Когда? — Сегодня. Кайто посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось «знаю я твоё сегодня», но вслух ничего не сказал. Вместо этого вдруг подался вперёд и бесцеремонно потянулся к лицу Мидзуки. — Ты чего? — Мидзуки отшатнулся. — Сиди смирно. У тебя ресничка на щеке. Кайто поглядел на пальцы несколько секунд, а затем дунул, сдувая пылинку, и улыбнулся своей обычной дурашливой улыбкой. — Красавчик. Можешь идти покорять университет. Мидзуки не улыбнулся в ответ, но внутри стало спокойнее. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. — Кайто украл один шарик из коробки Мидзуки и быстро сунул в рот. Вытер пальцы о джинсы и вскочил, собирая пакеты. — Кстати, книга твоя, латынь эта дурацкая, почему там лежит? — он указал на тумбочку. — Зачем она тебе вообще? — Интересно. — Интересно ему. Два языка выучить слабо, а мёртвый — подавай. Ладно, собирайся, опаздываем. Кайто принялся прибираться в комнате, надеясь немного упорядочить хаос, и продолжал что-то говорить — кажется, о новом профессоре, который носит галстук даже на удалёнке. Мидзуки смотрел ему в спину и думал о том, что Кайто — единственный человек, который умудряется делать любое утро громким. И, может быть, Мидзуки любил это утро. Он допил остывающий кофе, надел осеннюю куртку — ту, что висела на крючке круглый год, потому что других всё равно не было, — и вышел вслед за другом. Утро было серым и сухим. В лужах у подъезда отражалось небо — такое же серое, без единой надежды на солнце. Кайто говорил без остановки, размахивал руками, чуть не сбил прохожего. Мидзуки слушал, хотя часто отвлекался, смотрел под ноги, считал трещины в асфальте. На светофоре пришлось стоять долго. За это время мимо прошли: женщина с коляской, старик с таксой, двое школьников, споривших о чём-то и смеявшихся. Вдруг он заметил парня с ярко голубыми глазами. Мидзуки шатнулся назад, чтобы рассмотреть его лучше, но глаз уже не нашел, лишь молодого человека в очках, которые отбрасывали блик. Он зажмурился и помотал головой, прогоняя наваждение. Теперь всё стало обычным. Он смотрел на прохожих и думал: у них наверняка есть место, куда можно вернуться. Загорелся зелёный, Кайто дёрнул его за рукав. — Мидзу, ты чего залип? Они перешли дорогу. Впереди уже виднелись корпуса университета — серые, квадратные, совершенно одинаковые. ——— Он пошёл забирать Хану с кружка в семь часов вечера. Дорога до школы была знакомой до автоматизма — он мог бы пройти её с закрытыми глазами. Вот магазин, где он иногда покупал онигири ещё в младших классах. Вот автомат с кофе, у которого вечно не работает кнопка «без сахара». Вот переулок, откуда пахнет жареной курицей. На улице уже стемнело. Морозный воздух обжигал лицо, и Мидзуки прятал покрасневший нос за высоким воротом куртки. Он покачивался с пятки на носок в ожидании сестры. Хана вышла из школы с подругами. Они смеялись над чем-то, обсуждали новую постановку, которую репетировали после уроков. Увидела брата, махнула рукой подругам и побежала к нему. Длинная чёрная коса выглядывала из-под шапки — сама заплетала, мать давно перестала заниматься такими вещами. Глаза у неё были тёмные, серьёзные, как у Мидзуки, но улыбалась она чаще. — Не опоздал, — сказала она почти удивлённо. На губах появилась лёгкая улыбка. — Обещал. — Обещания забываются, — без обиды, просто констатируя факт. — В прошлый раз я час ждала… — Я помню. — Парень с трудом вытащил руки из карманов, застегнул куртку сестры до конца и поправил шарф, чтобы тот прикрывал горло и рот. — Ничего, — она поправила лямку рюкзака. — Я тогда домашку сделала, пока стояла. Всё с пользой. Хана знала: несмотря на все опоздания и оплошности, Мидзуки делал всё возможное, чтобы немного облегчить её жизнь. Он один тянул их, после ухода отца. В том числе и подукты, и коммуналку за квартиру, где он уже не жил. Она была благодарна и прощала ему такие мелочи. Она очень любила его и знала, что он любит её в ответ. Не ответив, Мидзуки стянул с её плеч потрёпанный детский рюкзачок, разрисованный аниме-персонажами, накинул на своё плечо, и они пошли к станции. Хана оживлённо рассказывала о школьном фестивале, о том, что её класс ставит «Ивовый росток», но никто не хочет играть хозяина, поэтому режиссёр негодует. Мидзуки слушал вполуха, кивал в нужных местах. — Нии-сан, — вдруг сказала Хана, — а ты будешь спать сегодня? Он остановился. — Что? — Ты выглядишь уставшим. — Она не смотрела на него, смотрела под ноги, пинала щебень. Пауза. Мимо проехал велосипед, нарушая тишину. — Буду, — сказал Мидзуки. — Сегодня буду. Хана кивнула и улыбнулась. Когда она улыбалась, у неё появлялись ямочки на щеках — совсем детские, не соответствующие её глазам. Мидзуки ловил себя на том, что готов отдать всё, чтобы эти ямочки появлялись чаще. Они пошли дальше. Он довёл сестру до подъезда. Хана надела рюкзак, дошла до тяжёлой железной двери, обернулась. Мидзуки всё ещё стоял на месте, спрятав руки в карманы. Он помахал ей на прощание, и она помахала в ответ. Он дождался, пока её силуэт скроется за дверью, и ушёл сам. По дороге домой забежал в комбини на углу — не в свой, в чужой, чтобы не встретить знакомых. Купил онигири с лососем и кофе в банке. Кассирша, пожилая женщина с усталыми глазами, пробила товар, даже не взглянув на него. На экране замигала сумма. Мидзуки протянул студенческую карту с почти потраченной стипендией. Оплата прошла. Он взял онигири, кофе засунул в карман куртки. Вышел под козырёк, где стояли пластиковые столы для курящих, сел и разорвал плёнку. Рис был сухим, лосось — резиновым. Мидзуки жевал и смотрел на дорогу. Руки быстро замёрзли, хотелось поскорее расправиться с едой. Ветер словно насквозь продувал лёгкую куртку, заставляя внутренности сжиматься и дрожать. Машины проносились почти незаметно. Суета города ощущалась даже в таких скромных студенческих районах. Он не помнил, когда в последний раз ел дома за столом. Дома у него вообще не было стола. Был письменный, заваленный книгами о парасомнии, и был складной — Кайто принёс, когда Мидзуки переехал, говорил: «Будешь гостей принимать». Мидзуки разложил его два раза. Оба раза гостем был Кайто. Оба раза они ели рамен, который приносил Кайто. Мидзуки доел онигири, смял упаковку и бросил в урну, не глядя. Не попал. Пакет упал на мокрый асфальт, рядом с окурками. Поднимать он не стал. Пошёл в сторону общаги, сунув руки в карманы. Кофе оставался не начатым. Там он тихо проскользнул мимо спящего сторожа и направился к лестнице. Лифт был, но Мидзуки всегда поднимался пешком. Пять пролётов, девяносто ступеней. Потому что в лифте он чувствовал себя запертым. Потому что в лифте он вспоминал автобус. Перед входом в комнату Мидзуки замер. Рука потянулась к ручке, и он закрыл глаза, собираясь с духом, словно боясь того, что может оказаться за дверью. Открыл. Ничего. Свет включать не стал. Разделся в темноте, лёг на кровать, уставился в потолок. Пятно от протечки увеличилось ещё на сантиметр — или ему казалось? Телефон на тумбочке мигал уведомлениями от Юмико. Он открыл чат, напечатал: «Прости, был занят» — стёр, «Как дела?» — тоже стёр. Тяжело вздохнув, отложил телефон экраном вниз. Мидзуки закрыл глаза. И провалился. ——— Он тонул. Вода была чёрной, холодной, тяжёлой, как ртуть. Она заливалась в рот, в нос, в лёгкие — Мидзуки не мог дышать, не мог понять, где верх, где низ. Тело не слушалось. Он падал в темноту, и у темноты не было дна. А потом чьи-то руки схватили его за запястье. Рывок вверх — резкий, отчаянный, болезненный. — Дыши. Голос пробился сквозь воду. Мидзуки открыл глаза. Над ним было лицо: чёрный силуэт на фоне бледного света, и в этом силуэте — глаза. Голубые. Яркие. Почти белые. Глаза, в которых отражалась его собственная смерть. Рука разжалась. ——— Он проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту — привкус соли. Схватился за запястье, словно всё ещё чувствуя чужое прикосновение, но ничего не обнаружил. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Тетрадь, вечером бесхозно валявшаяся на тумбочке, была открыта. Мидзуки протянул руку. На первой странице его собственным почерком было выведено одно слово. 永 — Вечность. Он смотрел на иероглиф и не мог вспомнить, когда написал его. Чернила высохли, бумага продавлена — давили сильно, почти до дыры. За окном светало. Мидзуки закрыл тетрадь. Посидел минуту, глядя в стену. У него уже не осталось сил на сопротивление, было только горькое желание вернуться в прошлое и принять свою судьбу, какой бы она ни была. Через час придёт Кайто, будет шуметь и кормить завтраком. Потом университет, подработка, потом утро. Потом — сон.