Элоизий

25 марта, 1847

На днях плутовка Вебер опять достала свои гадальные карты, хотя гадать не умела, и начала плести: встретишь, полюбишь… в общем, всё, что могло бы взволновать юную барышню, но не скептика вроде меня. Сегодня, у неё же в салоне, имел неудовольствие познакомиться с самым мерзким существом, — жалею, что был представлен ему. Элоизий Ирвинг, — это имя въелось в голову, ведь это нечто ударилось в позорную истерику, настаивая, чтобы его звали «Элоизием», а не «Алоизием». Прежде никто не вызывал во мне такого ярого отторжения. За сорок лет я узнал много высокомерных и подлых ублюдков, но этот… таких встречать не доводилось. Гадкий, озлобленный, напыщенный индюшонок, карикатурный человечишка, надменный, язвительный, инфантильный. Эта дрянь сыпала такими мерзостями, что я до боли хотел заткнуть его оплеухой. Все хотели. Никто не говорил с ним лишний раз, не звал в шарады. Все только любовались его бесспорно прекрасным лицом, но не более. Только это белое и нежное лицо заставляло терпеть жалкие выходки. Да, он красив, неизмеримо красив. Как бы ни был неприятен мне человек, не в моем характере отрицать очевидное, но как ужасен этот диссонанс между телом и его содержимым! Я бы сравнил Ирвинга с кувшином кипенно–белой слоновой кости, в который налили мерзейшие помои вместо нектара. Я решил игнорировать это существо, но тщетно, — трудно не обращать внимания на эту тварь. Напишу здесь один избранный из его пассажей, чтобы перечитывать и напоминать себе, почему этот человек мне столь омерзителен. «Нищие? Эти ужасные существа в серых шкурах? Прошу, не говорите мне о них, не говорите! Однажды мы с маменькой проезжали мимо трущоб, и один жуткий старикашка напал на наш экипаж! Кажется, он просил поесть. Сколько страха я натерпелся тогда! Он был такой страшный, весь в язвах…» Я не филантроп и гуманностью не отличаюсь, но мне претит то, с каким высокомерием этот мальчишка говорил о нищих. Даже пришлось выйти из гостиной, проветрить голову: до того он меня взбесил. «Поэты? О, нет, я не читаю такое! Поэты мне вообще не нравятся, не нравятся! Они все такие глупые и плаксивые. Я бы их сжег на котельных. Вы поэт? Так сделайте милость, выйдете в окошко, ха–ха!» Каждая минута в обществе этого *** неимоверно угнетала. Невыносимее стало, когда он вытолкнул из–за фортепиано леди Найтингейл, уселся вместо неё и начал «играть». Я раньше слышал посредственную игру и визгливые напевы юных леди, и сам не музицировал, но Ирвинг… Как я хотел залить уши воском. Эти завывания, это кудахтанье… Этого крысеныша точно подбросили нам намеренно, чтобы извести. Моё существо противилось мысли, что человек такой прекрасной наружности может быть настолько бездарным. Только пальцы— [прим. переписчика]: Этот абзац, оказался вымаран настолько, что, как ни старайся, восстановить пассаж текст не представляется возможным без специального оборудования. Я пообещал себе, что и на метр не подойду к проклятому Элоизию Ирвингу, но Вебер явно не желала мне спокойной жизни. Она специально заставила меня терпеть эту дрянь и точно повелела этой пиявке пить из меня кровь весь вечер. Из–за неё мне пришлось взять его в свою компанию для шарад. Как же он туп и невежественен! Даже самой элементарной пантомимы не осилил, хотя догадалась даже семилетняя дочь Уайзмена! «Ладно вам, дядя военный, просто играйте понятнее, и тогда я всё пойму» «Просто мозгами обзаведись, идиот» — тут меня одернул Уайзмен, и, видит небо, если бы не он, я бы не остановился. Но мое испытание только начиналось. Это чудовище продолжало изрыгать жалкие пассажики и тщетно пыталось сойти за циника, но я видел в нем только мелкую букашку. Ни один человек еще не вызывал во мне столь жуткой, глубокой, всепоглощающей ненависти. «А я не люблю военных. Они такие грубые и неотесанные. Но польза от них есть: они топчут этих гадких собак и кошек. Господин Ивнинг, вы злитесь на меня? Из–за игры? Как можно! Я же не виноват, что вы такие сложные фигуры показываете. Вы такой зануда!» Я не выдержал. «Ирвинг, вы — самое мерзкое, гадкое, отвратительное насекомое. Мне претит дышать с вами одним воздухом. Можете потребовать сатисфакции за эти слова, — я непременно приму вызов, чтобы пустить вам пулю в лоб» «Что вы, сэр, какая сатисфакция. На этой неделе я уезжаю в Киршталь и не найду времени на свидание с вами» [прим. переписчика]: Нижняя часть страницы вырвана. Здесь, читатель, также лежала записка от некого Ч. Госсипа. Не имея возможности разобрать его ужасный почерк, представляю тебе лишь фрагменты: «Ивнинг, ты герой! [нечитаемо] Как чудесно, как славно, что ты дал пощечину этому [нечитаемо] Мы все <будем> целовать твою руку!» О, так значит, автор дневника всё–таки отвесил оплеуху этому парню? Что–то у меня воображение разыгралось… Читатель, позволь мне немного отдохнуть от переписывания. Хочу, узурпировав права автора, представить «в красках», что же произошло в тот день между Ирвингом и Ивнингом. Первой мне привиделась сцена: светлая, элегантная гостиная леди Вебер. Эта, очевидно странная, женщина едва ли могла обставить своё жилище обычным образом, — допустим, всё в ней казалось не таким, неправильным. Нет, волшебных зеркал или съехавших набок чепцов в духе Николая Васильевича здесь не обнаружилось, но были книги, поставленные вверх ногами, бабочки, приколотые к портьерам вниз крыльями, статуэтка двуликого божества из слоновой кости. Витал аромат вишневого пирога, апельсинового глинтвейна и сушеных фиалок. И свет, много света. Вот и автор дневника, некий Эдвард Сесил Ивнинг, аристократ и военный, — он представляется мне высоким, хорошо сложенным, с рельефными мускулами, обтянутыми тканью сюртука и жилета. Лицо у него, несомненно, благородное и точеное. Быть может, человек с такими внешними данными мог позировать для статуи античного атлета. Прости, читатель, мне стоило обрисовать его романтическим злодеем, применив к чертам лица более грубые лекала, но слишком мне нравится грезить о красавцах. И вот, элегантно причесанный «Арей» нависает над нечастным Ирвингом, готовый тотчас растерзать бедняжку, как орел — пучеглазую полевку. Ах да, Ирвинг… Вновь прости меня, читатель, — так вышло, что от тебя была утаена одна важная деталь: к странной рукописи прилагалась фотография, старая и потертая, с разводами от слез и пятнами от поцелуев, но бережно хранимая и подклеенная. Никаких сомнений, на карточке — Элоизий. Мне стоило описать его прежде, чем приступить к печатанию. Спешу исправиться. Представь себе юношу лет восемнадцати. Лицо, на мой взгляд, самое обычное: миловидное, бледное, с ровным тоном кожи. Губы тонкие, глаза — синие, волосы — черные и волнистые. Ничего примечательного в нем мне обнаружить не удалось. Может, только черная родинка над верхней губой добавляла ему очарования. Правда, одно меня смутило: Эдвард Ивнинг не раз поносил беднягу до того жестокими словами, что ты, читатель, наверное, volens nolens представил себе самое мерзкое подобие лица, позабыв, что мужчина сам назвал его красивым. Знаю, немало прекрасных с виду людей представляют собой существа наипустейшие, однако Элоизий… Что–то в его синих глазах отвращало меня от мысли, что он может быть настолько плох. Теплый взгляд, мягкая улыбка в приподнятых уголках… Быть может, перед нами — некий близнец? Ох, я отвлекаюсь. Итак, Элоизий, этот бесенок с самым обычным миленьким личиком, сидит на кушетке по–турецки, сбросив лакированные туфли, и смотрит в пылающие глаза Ивнинга. Заглядывает в преисподнею, не иначе. Эдвард вздрагивает от ярости, кровь в нем кипит. Забыто всё: правила приличия, обычаи джентльмена, и хочется лишь одного — вцепиться в тонкую шею и задушить, соскрести с человечества эту плесень! Пусть хрипит, прижатый к полу, пусть умоляет о пощаде, — тщетно. Ни леди Вебер, ни Уайзмен, — никто не успеет растащить их прежде, чем сильные руки переломят хрупкие позвонки. — Господин Ивнинг, вы злитесь на меня? — Элоизиий театрально прикладывает ладошки к груди, задев белую фиалку в петлице. — Из–за игры? Как можно! Я же не виноват, что вы такие сложные фигуры показываете. Вы такой зануда, такой зануда!» Эдвард поддается вперед всем телом, точно снежный барс, и бьет по этой фарфоровой маске уверенной пощечиной. Удар такой силы не мог не уронить юношу на пол, к ногам своего экзекутора, — оттуда, снизу вверх, он вскидывает на мужчину взгляд, полный удивления и обиды. Из аккуратного носа выползает кровавая змейка. — Ирвинг, вы — самое мерзкое, гадкое, отвратительное насекомое. — выплевывает хищник. — Мне претит дышать с вами одним воздухом. Можете потребовать сатисфакции за эти слова, и я непременно приму вызов, чтобы пустить вам пулю в лоб. Девушки и женщины уже давно вопят. Уайзмен хватает мужчину и оттаскивает в сторону, пока другие двое поднимают Элоизия. И лишь Вебер молча наблюдает, лениво пожевывая кончик гусиного пера. — Что вы, сэр, какая сатисфакция. — выдавливает, насилу улыбаясь. — На этой неделе я уезжаю в Киршталь и не найду времени на свидание с вами. Прощайте. Наверное, Эдвард жалеет, что всё решилось отступлением противника, — ему, несомненно, хотелось продолжить драку и хорошенько отделать этого индюшонка, но Элоизий торопливо уходит, зажимая окровавленный нос. Туфли остаются у кушетки. Так, читатель, я представляю себе эту сцену. Однако вернемся к дневнику товарища Ирвинга Ивнинга.

16 апреля, 1847

Произошедшее у Вебер сделало меня героем среди её гостей. Все радовались унижению Ирвинга. А я чувствовал себя отвратно. Не потому, что мне приписали пощечину, которой я не давал. [прим. переписчика: значит, Госсип преувеличил? Неловко получилось…] Меня волнует другое: как долго эти «господа» терпели, заглядывая мальчишке в рот, и как быстро отвернулись от него. Начали поносить за спиной. Да, Ирвинг — подлец, но имел смелость открыто вести себя так, пока эти змеи якшались по углам и брызгали ядом. Вот что мне претило. Я не хвалю себя, не горжусь своим поступком. Ирвинг — втрое младше и во столько же меньше меня, но снес оскорбление на удивление стойко. Если бы мальчишка ударился в истерику, начал голосить или лезть с кулаками, — тогда бы я уверился, что поступил правильно. Но Ирвинг просто ушел. Но я всё равно доволен: Ирвинг не появлялся больше недели. Уайзмен сказал как–то, что Киршталь — это небольшая семейная усадьба, куда мальчишка сбегает время от времени зализывать раны. Жаль его слуг. Такой гадкий человечишка явно и прислугу изводит своими выходками. Так и вижу, как несчастные служанки день за днем натирают полы песком, царапая руки и колени, чтобы брезгливый мальчишка остался доволен. Не поверю, что Ирвинг не устраивает им истерики в своем духе. [прим. переписчика]: К этой странице, читатель, было приложено письмо, датированное апрелем 1847–го. Считаю своим правом представить читателю и его. К слову, почерк адресанта до того похож на мой собственный, что разобрать его оказалось легче всего. «Мой дорогой, угрюмый, злыдень Гай. Как ты несправедлив к моему Элоизию. Я знаю Элоизия с самого рождения, и он — замечательный человек. Я верю, имена сакральны, — да, мой мальчик, эти несколько букв на твоей именной карточке, данные тебе родителями. Ты вот — Эдвард, «священный страж», и мои карты говорят, свое имя ты оправдаешь вскоре. Однако ты единовременно и Сесил, — «слепой». А Элоизий… он небезосновательно настаивает именно на таком произношении. Вымарай одну букву, — получится Элизий. Вечная весна, цветущий сад. Не будь к нему так строг. Прозреть никогда не поздно. У меня есть к тебе просьба, — не откажи скучающей подруге. Поезжай в антикварную лавку Фейта и привези мне тисовые коклюшки для кружев из слоновой кости. Хочу сплести небольшой пассаж.

Твоя Ткачиха»

[прим. переписчика]: Подозреваю, письмо написано леди Вебер, т.к. «Weber» с немецкого — «ткач».

17 апреля, 1847

Сегодня отправился на другой конец города по воле Вебер (почему я до сих пор подчиняюсь этой паучихе?) в лавку Фейта и добыл её коклюшки. Попал в трущобы. Хотел поскорее убраться оттуда, но… Кажется, я помешался. В переулке упал какой–то старик, весь в язвах и обросший, как оборотень. Я обернулся на звук его кашля и увидел Ирвинга, — чтоб его, это точно был он! Да, я ожидал однажды увидеть его в клоаке, но… клянусь, он бросился поднимать этого немощного! Ирвинг, кричавший о своей ненависти к нищим, брезгливый до абсурда и эгоистичный до карикатуры! Встал на грязь коленями, схватил старика своими холеными ручками и поднял! Человек с лицом Ирвинга, белым и гладким, усадил нищего на скамью и принялся бегать вокруг, затем бросился в ближайшую лавку и выторговал сдобу. Нищий за это едва руки ему целовать не начал. Всё это время я прятался за углом и подглядывал, как мальчишка. Когда они разошлись, я подошел к старику и вызнал имя. Мальчишку звали «Иви». Это немного успокоило. Значит, лицо Ирвинга мне лишь привиделось, — и правда, не мог такой человек броситься на помощь немощному. Судя по всему, я действительно тронулся умом. Вечером я убедился, что увидел в трущобах не того Ирвинга. Мы встретились с ним у Вебер, когда я привез ей коклюшки, и мальчишка опять начал плеваться ядом, спрятавшись за её юбкой. [прим. переводчика]: Ох, читатель, как всё обернулось! Надеюсь, ты разрешишь мне сделать набросок на этой подложке. Леди Вебер — странная женщина. Спокойная, загадочная. Совершенно не властная. Гай (как она же его окрестила) и сам не понимал, почему выполняет её прихоти. Коклюшки! Отправила бы свою камеристку с таким нелепым поручением. Ивнинг — воин, а не посыльный! Мужчина вошел в лавку Фейта, спрятавшуюся на самой окраине города. Как могла выглядеть та антикварная лавка? Разумеется, как небольшое помещение, окутанное дурманящим ароматом старых вещей и сухих бумаг. Совсем немного веяло карамелью и воском. Ивнинг, не встретив хозяина, решил пройтись и осмотреться. Заметил на прилавке темного дерева широкую шкатулку из орешника, внутри которой на бархатной пурпурной подушке лежали: три пули для револьвера, парфюмерный флакон, инкрустированный бледно–лиловой шпинелью, и засушенный ландыш. Странный набор, однако… На одной из полок нашлись вещицы не менее интересные — разорванный шейный платок парижской зелени и красивый серебряный помандер. На другой витрине — старый, практически разваливающийся томик, явно переживший не одно столетие, на обложке которого едва–едва различалась надпись: «Кленовый король». Ирвинг продолжил бы свое «путешествие», если бы не появился хозяин лавки. Через несколько минут мужчина уже ушел с парой тисовых коклюшек (помню. Вебер просила из слоновой кости, но тисовое дерево здесь подойдет лучше). Что же Элоизий Ирвинг? Избалованный мальчишка, готовый отправить всех нищих на костры. Циничный до мозга костей эгоист, не осознающий ценности жизни. Едкий, брезгливый, коснись ненароком — всю руку разъест, кислота. К слову, вот он, вышел из–за угла. Невысокий, тонкий, одетый лишь в мягкое пальто до колен. На лацкане — миниатюрная брошь в виде цветка вишни. Лицо белое, но щеки нарумянены морозом. Шаг — легкий и спокойный, даже уверенный. А вот старик, и правда, в язвах, — больной, усталый. Повалился на землю. Так и остался бы на снегу, не попади на глаза юноши: Элоизий тут же бросился на помощь, не испуганный ни гноящимися ранами, ни грязью под ногами. — Что с вами такое, дедушка? Вам плохо? — залепетал обеспокоенно, подхватив мужчину под плечи. — Вам дать воды? — Нет–нет, мальчик, не нужно. — кашлянул хрипло. — Ноги совсем слабые стали. — Давайте, обопритесь на меня. Сядем на ту скамью. Усадив старика, юноша поспешил к ближайшей лавке, чтобы купить теплый пирожок. Как мужчина обрадовался такому угощению! Взял в морщинистые руки, едва веря своему счастью, и жадно набросился на маслянистое тесто. Элоизий и вздохом не выразил презрения, ведь не испытывал его от слова совсем. Ни язвы, ни отсутствие манер не смущали его. Лишь гнетущая тоска снедала сердце, — тоска осознания, что для многих людей булочка — предел мечтаний. — Как тебя зовут, свет? — спроси старик, вытирая губы рукой. — За кого мне помолиться? — Иви, просто Иви. Элоизий, убедившись, что старик почувствовал себя лучше, ушел. Упорхнул, как малиновка. Такую картину увидел Эдвард «Гай» Ивнинг: мальчишка, не вызывавший к себе ни единого положительного чувства, позаботился о старике из трущоб. Разумеется, Эдвард не поверил глазам. Списал увиденное на порождение фантазии. Иначе и быть не могло. Так, читатель, я представляю себе и тебе эту запись. Что же случилось тогда на самом деле — загадка. Был ли благодетель действительно Элоизием Ирвингом? Не исключено ведь, что Эдвард, сорока лет от роду, просто принял незнакомого юношу за врага. Тем более, тот представился «Иви». Или же в семье Ирвинга есть свои скелеты в виде потерянного брата близнеца… И всё же, если Иви и Элоизию случится быть одним человеком, как поступит Гай? Попросит прощения? Проникнется чувствами? Опозорит Элоизия в обществе? Мне остается лишь продолжить кропотливо переписывать эти записи. Надеюсь, в конце никто не умрет. [прим. переводчика]: довожу до сведения читателей, что дальнейшие записи не были датированы, и мне пришлось разделять их по оригинальным разрывам. Предполагаю, что эти фрагменты были написаны после 17–го апреля. Подумать только, если бы не коклюшки… Увидев в трущобах человека, похожего на Ирвинга, я убедил себя, что встретил его близнеца. Решил узнать правду от всезнающей Вебер, но она ничего мне не рассказала. Тогда я решил вновь отправиться в трущобы. Вебер переодела меня в нищего. В трущобах я стал расспрашивать каждого об Иви, но узнал только, что этот человек время от времени приходил, чтобы помочь нуждающимся. Ушел ни с чем. Может, Ирвинг наведывался к нищим, чтобы потешить своё эго? Почувствовать себя вершителем судеб? ///// Сегодня Иви пришел. Я смог разглядеть его лицо. Лицо Ирвинга! Только черты стали мягче и приятнее. Кем бы ни оказался этот человек, доброжелательное выражение сделало его лицо в разы красивее. В переулке начала собираться толпа. Я и сам не замети, как оказался в очереди. Из переговоров понял, что «мы» стояли за миской бесплатной похлебки. Когда очередь дошла до меня, я увидел за прилавком «Иви», одетого в простенькую рубашку, бриджи и фартук. Он улыбнулся и протянул мне миску. Спросил, не хочу ли я чесночную булочку. Я сел на скамейку и начал разглядывать. «Иви» продолжал раздавать миски с похлебкой, благословляя каждого подошедшего и не прекращая улыбаться. Ни в едином жесте я не увидел того Ирвинга, который хотел сжечь нищих и передавить кошек с собаками. Не может человек так искусно перевоплощаться из наимерзейшей твари в небесного ангела. Когда очередь закончилась, к нему подбежали дети. Я запомнил их диалог: «Дядя Иви, ты привезешь нам апельсины?» «Привезу, мои ангелочки, скоро привезу. Берите осторожно, горячее!» «Дядя Иви, а я хочу вишню!» «Роксана, дорогая, вишня зацветет только в конце апреля, но я обещаю привезти тебе целый мешок сразу же!» «Дядя Иви самый лучший!» Теперь я убедился, что Иви — близнец Элоизия, потерянный в детстве. Иных объяснений не вижу, если только не предположить расстройство личности. Вернусь сюда завтра. ///// Иви не пришел. Я смог узнать, что вчера вечером, когда я уже ушел, конь взбеленился и выбросил его из седла. Это шанс. Если Ирвинг появится сегодня у Вебер целым и невредимым, значит, я был прав. И я буду прав, я уверен. Левый глаз начал кровоточить. ///// Вебер сказала, конь выбросил Ирвинга из седла! Еду в Киршталь. Я не мог ошибаться! //// [прим. переводчика]: это последняя дневниковая запись, читатель. Жаль, конечно, что тайна «Иви» так и осталась нераскрытой, но что поделать…