Элоизий

[прим. переписчика]: читатель… то, что будет дальше, — просто прочти. Все вопросы — позже. — Доктор Штейн, где Элоизий?! — Уехал, мы не смогли остановить, ждали вас! — протараторил немец. — Сэр, сэр! — вскричала служанка. — Господин забрал вишню и уехал! Гай побледнел еще больше. Из–под повязки на левом глазу снова брызнула кровь, — старая рана начала кровоточить. Мужчина бросился из особняка, вскочил на оставшегося в загоне вороного жеребца, Цецилия, и дал галопом по дороге. Гнедой же жеребец, Янус, уже уносился всё дальше от Киршталя, вбивая рыхлый снег в землю. Элоизий с трудом держался в стременах. Кашель царапал горло, кровь поднималась по глотке. Тело бил озноб, и кости ломило. Лоб и щеки горели от жара, — но Элоизий не выпускал поводья. Он обещал. Роксана, девочка с веснушками, кривыми зубами и двумя пшеничными косичками, — ждала его. Спрашивала, когда придет «дядя Иви». Несчастное дитя. Родившаяся в трущобах, второй год носившая одно и то же рваное платьице, ходившая босиком по холодной брусчатке, она хотела только одного — раз в жизни попробовать вишню. «Дядя Иви, привези мне вишню!» «Простите, сэр, эта стрекоза всем нам уши проела своей вишней» «Ничего, ничего! Детка, вишня уже скоро зацветет, и я привезу тебе целый мешок!» «Правда?!» «Правда! У меня дома растет во–о–от такая вишня, и весь урожай я принесу тебе!» «Дядя Иви самый лучший!» Элоизий задыхался, подгоняя жеребца. Грудь жгло огнем. Горячие слезы срывал ветер. Киршталь, его маленький, чудесный Элизий, — уже исчез далеко позади. Трущобы показались вскоре. Всё здесь пахло смертью. Люди выли, стенали, плакали. Тела лежали прямо на земле, укрытые чем попало. Матери и жены бились в истерике. Доктора педантично фиксировали. Янус взлетел по полуразвалившемуся мосту и вбежал на мостовую. Элоизий спешился прямо на ходу. Едва держался на ногах. Упал, рассыпав вишню. Начал судорожно собирать ягоды, кашляя кровью. Испачкал руки красным соком. Не смог встать на ноги, — начал просто ползти на коленях. — Рокси!.. Рокси, я принёс!.. Его не хотели пускать дальше, настаивая на соблюдении порядка. Молодой человек забился в чужих руках, закричал хрипло. — Отпустите! Она меня ждет! Я обещал! Роксана! Роксана! Увидел знакомую фигуру и воззвал: — Леди Вебер!.. Да отпустите меня! Леди Вебер, где Роксана?! Я обещал привезти ей вишни! Вы можете их передать? Можете?! Пожалуйста! Женщина посмотрела в его налитые слезами глаза. Поджала губы. Указала на прилавок, где Иви раздавал еду нуждающимся. Элоизий увидел прямо под прилавком тельце, еще не укрытое простыней. Всё в нём оборвалось. Ноги подкосились, — упал рядом на холодный камень. Такая крохотная, такая маленькая. Веснушки уже сползли, щечки впали. Пшеничные кудряшки поредели. Ручки вытянуты по бокам. Кожа — серая, в пятнах. Овечьи глазки еще открыты. Элоизий склонился над ней, коснулся трясущимися руками. Ледяная. Припал к крошечному тельцу. Содрогнулся. Обнял узенькие плечики, приподнял и прижал к себе, укачивая. Вишни выпали из карманов и покатились по земле.

ОПОЗДАЛ ОПОЗДАЛ ОПОЗДАЛ

Закричал, заорал, заревел в голос, надрывая окровавленное горло. Стиснул девочку в руках и завыл, заскулил. Грудь будто разрывалась изнутри. Окружающие не смели подойти к нему. Гай появился вскоре. Бросился к нему, но остановился в шаге. Задрожал, — впервые за столько лет. Стиснул ткань рубашки над сердцем. Кровь бежала по левой стороне лица. Лишь через полчаса мужчина осмелился коснуться Элоизия. Увести его стоило титанических усилий: молодой человек бился в истерике и вырывался, вцепившись в тело Роксаны. Гай обхватил его плечи крепкими руками и сжал, втиснув в свою грудь. Элоизий глухо выл в его шею. Мужчина поднялся с ним и силой увёл. Тело девочки накрыли простыней, изъеденной молью. Раздавленные вишни кровоточили на брусчатке. За трущобами — усыпанная снегом земля и покатый утес. Здесь ноги Элоизия ослабли окончательно, и молодой человек рухнул на землю. Перевернулся на спину и поднял взгляд на небо. Дрожащий Гай сорвал с себя пальто и хотел было укрыть любимого друга, но молодой человек вдруг прохрипел: — Отойдите. Вы загораживаете мне солнце. Гай покорно отошел на слабых ногах. Элоизий молча смотрел в небо. Чистое, голубое. Бескрайнее, широкое небо, необъятное, недостижимое. Безразличное, бездумное. Такое прекрасное, такое вечное. — Рокси… Рокси всего лишь хотела вишню. Я обещал. Я опоздал. Лучше бы я умер вместо неё. Гай не устоял на ногах и тяжело опустился на колени. Преклонил их. Не перед Ирвингом, которого весь мир считал плесенью человечества. Перед Элоизием, душа которого… душа которого — шире неба. — Почему всё так, Гай? — просипел сквозь слёзы. — Почему… почему сволочи живут и коптят землю, а… — голос сорвался. — а такие чистые… невинные… умирают? Гай молчал. Небо молчало. Потому что ответа на этот вопрос не было, — и никогда́ не будет. [прим. переписчика]: читатель, то, что ты прочел сейчас — моя попытка представить, понять, осознать то, что описывала «W» в своей рукописи. Признаюсь, этот текст написан в слезах, — слезах осознания, что маленькая девочка, такая крохотная, умерла лишь с одним желанием — в последний раз увидеть дядю Иви и попробовать вишню. Вот фрагмент рукописи за авторством «W», возмутивший меня своей холодностью:

01. 47

Лавка Фейта закрыта. Карантин. Пахнет смертью. Тела укрыты тканями, лежат вдоль стен. Плач. Стенания. Возле прилавка, где Иви раздавал еду, лежит тело. Взмыленный жеребец принес всадника. Тот спешивается почти на ходу, с трудом держится на ногах. Падает на брусчатку. Кашляет. Из кармана высыпаются вишни. «Рокси!.. Рокси, я принёс!..» Полицейские не пропускают, но он расталкивает их. Ищет, зовет. Бросается сюда. «Леди Вебер!.. Где Роксана?!» Пришлось показать. Врач еще не укрыл покойницу простыней. Вишни рассыпались. Элоизий падает на колени, кричит, рыдает. Обнимает, прижимает к груди, зовет обратно. Появляется Гай. Не может подойти. Тихо плачет рядом. На простыне кровоточат раздавленные вишни. [прим. переписчика]: почему… почему Вебер такая холодная?! Ну как можно описывать смерть девочки так… так! Прости, читатель, мой взрыв. Вернемся к оставшейся рукописи.