Священная Эльфийская Империя

Опустились ранние холодные сумерки. Здания штаба, казарм и хозяйственных построек утопали в этой безжизненной темноте и серели монолитными фигурами. Белёсый дым клубился над заводом в соседнем квартале и бесследно растворялся в небе. Анайрирэ стояла неподвижно и ровно, иногда переминаясь с ноги на ногу, и несла караул. Ремень ножен слегка натирал ей бок. Она рассредоточено уставилась в густую мглу и, кажется, совсем не замечала пейзажа перед собой. Наконец-то вдали показался огонёк сигареты, а потом и сам сменный. Анайрирэ подняла и согнула по очереди обе ноги, деревянные от долгого стояния, но как-то скованно, без наслаждения. По-хорошему, ей полагалось поесть, но совсем не хотелось. Из казарм мимо неё прошла компания солдат, может быть, подвыпивших. Они громко смеялись над какой-то шуткой и, видимо, вовсе не задумывались над тем, что они здесь делают и зачем. В последнее время Анайрирэ было очень и очень плохо. Даже так, не совсем в последнее. Ей сложно было сейчас хотя бы вспомнить период, когда она так же беззаботно радовалась прожитому дню, как эти солдаты. Может, такого времени вообще и не было: Анайрирэ никогда не знала точно, чего хочет сама. Раньше её дисциплины хватало, чтобы слушаться приказов, храбро сражаться и добросовестно трудиться. Сейчас ей было сложно даже встать с кровати утром или помыть голову — это казалось неподъёмной, титанической задачей. Анайрирэ подолгу лежала на койке, укрывшись одеялом с головой, и сверлила взглядом серую обшарпанную стену. Она не хотела ничего: ни вставать, ни идти на службу, ни есть, ни говорить с кем-то. Вообще ничего. Но она поднималась и шла. Шла, как тогда, во время воинской повинности, проводящейся раз в десять лет, — из её деревни набирали рекрутов, и родители отправили её. Анайрирэ не хотела воевать и уходить из родного дома, но слишком боялась ослушаться. Она всегда боялась настаивать на своём и брать жизнь в свои руки. Она всегда была никчёмной. И если военное дело вскоре затянуло её, так что она стала, по льстивым словам Файонолэлль, экспертом в своём деле, то уверенности в себе и смелости оно ей не придало… А сейчас всё прямо из рук валилось: Анайрирэ часто теряла концентрацию на учениях, пропускала слова командира, часто беспричинно раздражалась на близких. И сколько бы она ни старалась, вернуть прежний пыл к жизни не получалось — она лишь постоянно размышляла об этом, загоняя себя в ещё больший тупик. Например, пока тоскливым и тёмным вечером шла из штаба в казармы, как сейчас… Ей постоянно хотелось спать, но, как только она ложилась на скрипучий матрас и закрывала глаза, сонливость улетучивалась. Анайрирэ могла два часа безрезультатно проваляться, ворочаясь и досадуя на себя, чтобы получить ещё большую усталость. Так что она не видела смысла в том, чтобы рано ложиться — какая разница, поспит она восемь часов, или шесть, или четыре? Глаза будут так же болеть, словно засыпанные песком, голова будет так же клониться на тонкой шее. Она могла бы пойти в бар и напиться, но сегодня голова болела сильнее обычного, а от мыслей о пьяных криках, немытой толкающейся толпе и праздных гуляках уже тошнило. Не хотела она и идти в казармы, пусть в её комнате, наверное, сейчас никого не было кроме болезненной, плаксивой секретарши-приживальщицы, которая неустанно жаловалась на свою жизнь всем многочисленным обитательницам комнаты. А что делать в казармах? Даже любимые книги в последнее время вызывали отторжение и скуку. Анайрирэ направилась на задний двор длинного и нескладного здания казарм. Впрочем, задним двором назвать это место можно было с натяжкой: скорее, это была свалка. Когда-то это место, вероятно, хотели застроить под военные нужды, но забросили ещё на этапе планирования: то ли денег не хватило, то ли ответственный за проект чиновник проворовался, а нового так и не назначили — версии разнились. Теперь пустырь стоял неухоженный и грязный, трава на нём почти не росла. Сюда складировали всякий хозяйственный сор, выливали помои и грязную воду после мытья полов, выбрасывали объедки со столовой. Из-за этого на пустыре часто собирались бродячие собаки, но их регулярно гоняли сторожа, так что Анайрирэ не увидела никого, когда завернула за угол старого казарменного здания. Она прошла несколько шагов вперёд, отыскивая место, где можно примоститься. Сегодняшним вечером на заднем дворе даже не видно было курильщиков, обыкновенно стоящих небольшими группами около прохудившихся бочек или ветхой мебели. Анайрирэ обошла грязную лужу и, даже не подобрав полы шинели, уселась на полинявший, плешивый матрас. Его, видимо, выбросили за совершенной негодностью, но её это сейчас не волновало. Она долго размышляла над причиной своего подавленного состояния. И дело было вовсе не в простой усталости и не в осенней хандре. В последнее время Анайрирэ очень много задумывалась о сути войны, пути её страны и о её собственной работе. Она всё ещё находилась под тягостным впечатлением от минувшей войны с Медной Ордой. Казалось бы, это была очередная война — чего только на ней не бывает! Таким, как Анайрирэ, не пристало подвергать сомнению приказы и правоту вышестоящих. Но картины массовых казней пленных и мирного населения заставили её сердце содрогнуться. Она смотрела на эльфов, которые хладнокровно рубили головы матерям, детям, немощным старикам, и не понимала: как они могут делать это с таким спокойствием, с таким пренебрежением к чужой жизни! Да, это были орки, враги, грубый и «варварский» народ, но они были живые! Они точно так же любили друг друга, самоотверженно защищали родные земли, заботились о детях… Те несколько недель, что Анайрирэ провела в составе охраны временного лагеря для гражданского населения, только подтвердили её мысли, от которых она бежала ранее. Она наблюдала не за бездушными дикарями, а за такими же существами, которые делились едой со слабыми и больными, подбадривали друг друга в надежде на скорое освобождение, пели народные песни вдали от надзирателей, мастерили игрушки своим детям и многое другое. Они были способны даже на бескорыстное самопожертвование ради товарища — однажды Анайрирэ видела, как один орк, совсем ещё молодой, заступился за другого, которого нещадно бил караульный. Несчастный просто отстал от общего конвоя и попался под горячую руку. А того орка, который не остался в стороне и ударил караульного в ответ, на следующий день казнили… Раньше Анайрирэ малодушно пряталась за сухие строчки в военном учебнике, утверждающие, что враги — не эльфы и ни в коем случае не равны им, что их уничтожение оправдано военными условиями. Но разве война могла служить оправданием зверств по отношению к невинным? Разве территории, богатства, политическое превосходство стоили детоубийства, мародёрства, погромов, пыток, скотских условий содержания? Эти мысли приносили Анайрирэ огромную душевную боль. Даже простые убийства на поле боя всё равно были убийствами. Ведь у всех солдат вражеской стороны были друзья, родные, семьи! А сколько эльфов погибло в бесконечной бойне? Сколько славных, добрых, полезных обществу и государству молодых, убивших во благо чужих приказов свою длинную, дарованную Богиней бесценную жизнь? Даже если солдаты избегают гибели в сражении, война может запросто разрушить их жизнь и превратить в существование до полного и преждевременного увядания — эльфийской естественной смерти. Анайрирэ до сих пор не смогла примириться с мыслью, что её подругу, всегда весёлую и неунывающую Флюориэ, так сломала война. Кто-кто, а она сияла даже тогда, когда очень уставала, всегда находила повод порадоваться даже в безвыходной на первый взгляд ситуации. Сколько раз Флюориэ утешала Анайрирэ, сколько раз учила её находить радость в простом? А теперь она потеряла эту живую искру, потеряла безвозвратно. Зачем это всё? Зачем столько зла делается на войне? Почему никто этого не видит? Почему эльфы принимают как должное оборотную сторону войны? И главное, как она, Анайрирэ, могла считать войну чем-то престижным, достойным гордости и славы? Вдруг рядом раздался тихий голос, вырвавший её из тяжёлой задумчивости: — Анайрирэ’син? Она вздрогнула, как от внезапного холода, и повернула голову. — Флюориэ’син? - удивилась Анайрирэ и пробормотала, опустив голову. - Я как раз про тебя вспоминала… Флюориэ молча прошла к матрасу и села, так что он спружинил и издал скрип. Она подобрала коленки и поставила на них локти, а голову положила на ладони. — Что ты здесь делаешь? - тихо спросила Анайрирэ. - У вас же в госпитале выходной, да? — Да. Я лечь пораньше хотела, но не спится. - так же тихо пробормотала Флюориэ, не глядя на неё. — Ты ложишься так рано? — А иначе совсем не высыпаюсь. Всё кошмары. Она повернулась к Анайрирэ и ответила на незаданный вопрос. — Они не только о Северном континенте, а обо всём вообще. О войне… Они обе молчали, смотря на беззвёздное небо, чернеющее, как яма. Оно поглощало собой всё вдали и сливалось с голой землёй пустыря. — Знаешь, я никогда не видела столь жестокой войны. Никогда и нигде… - вдруг заговорила Флюориэ. - Я не могу назвать себя бывалым солдатом, конечно, но я всё-таки была подготовлена. Я не из слабонервных, я училась в военной школе. Я прошла несколько войн. Пусть многие могут сказать, что работа медсестры простая и ненапряжённая, в госпиталях зачастую приходится сталкиваться с вещами, не менее страшными, чем передовая. Но там… Будто бы раньше смотрела сквозь марлю — я действительно не замечала многих вещей. А там я увидела всё в истинном свете. Это война, напряжённая до предела. Это война войн, хуже которой быть не может. — Флюориэ’син… Анайрирэ осторожно подсела к подруге и аккуратно обняла её одной рукой. — Впрочем, что это я всё о себе… - сказала Флюориэ совершенно как прежде. - А ты, Анайрирэ’син? В последнее время ходишь такая печальная и задумчивая. — Нет, со мной всё нормально. — Нормально? Я же вижу, что нет. Анайрирэ’син, не молчи. Анайрирэ тяжело вздохнула. — Пусть я не была на Северном континенте и не имею право об этом говорить… Но мне кажется, что все войны одинаковые, и не важно — на Центральном континенте или на Северном. Война всегда жестока, безжалостна и бессмысленна. Различаются только её методы. — Может быть, может… Знаешь, что поразило меня на Севере больше всего? Пренебрежение ценностью эльфийской жизни. Солдаты словно мясо на убой. Я бесконечно работала: вытаскивала раненых с поля боя, перевязывала их, тащила на носилках, вырывала из рук смерти — и для чего? Чтобы они снова ринулись растрачивать свои бесценные жизни? Я никогда не видела такой магии, как у туаиэрольцев — настолько же разрушительной и беспощадной. Все их силы брошены на то, чтобы создать оружие, способное как можно эффективнее убивать противника. И наши тоже… Там гибнут тысячи и тысячи эльфов. Они геройствуют, нечеловеческими усилиями добиваются, чтобы за Гвендолином закрепилась какая-нибудь ледяная вершина. Это — точка опоры, этот кусок мёрзлой земли — ценность. Получив эту вершину, гвендолинцы, может, возведут здесь временное убежище. Но с такой же вероятностью они потеряют этот пункт завтра, а на следующий год отступят на многие километры назад, чтобы снова пытаться захватить его и гибнуть, гибнуть. Флюориэ судорожно вдохнула, пытаясь не заплакать. Она говорила очень тихо, но каждое слово разрезало тишину и терзало душу Анайрирэ. — Только на Севере я внезапно осознала, насколько хрупки наши тела. Знаешь, разрыва всего одной бомбы вблизи хватит, чтобы оторвать руки и ноги, а их даже искусный врач не восстановит. Эльф может буквально растаять под шквалом чудовищного огня, всего минута вдыхания газа может необратимо повредить его лёгкие, и даже броня не убережёт его мягкое тело от сквозных дыр точечных снарядов. Потеря всего двух литров крови почти смертельна, несколько часов беспамятства на открытом холоде — и ткани уже начнут отмирать. А в госпитале запросто попадёт инфекция от немытых инструментов, и всё — пиши, пропало. — Богиня Элу, Флюориэ’син, как мне тебя жаль! - горестно воскликнула Анайрирэ. - У меня просто сердце разрывается от твоих слов… Что же ты пережила! Ты не заслужила всего этого… — Ты мне говорила это уже… Но что я? Нет, не жалей меня. Больше меня волнует даже не то, что происходит со мной… Может, я и сама напросилась — ещё тогда, когда, глупая и несмышлёная, поступила в военную школу с честолюбивыми мечтами… - невесело усмехнулась Флюориэ. - Нет, я не прошу, чтобы с нами обращались, как с аристократами. Но разве простые солдаты не достойны жизни и милосердных условий? Разве они не достойны заботы и защиты? Я дворянка, я поступила в армию по собственному желанию, но ты, Анайрирэ’син, попала сюда поневоле, из-за этого рекрутского закона… И даже покинуть армию не можешь… Государству нет дела до наших жизней и желаний. Почему, почему это так? Разве есть что-то выше эльфийской жизни? Разве есть что-то ценнее и важнее, даже какие угодно политические интересы? Впрочем, ты должна знать это лучше меня, Анайрирэ’син. — Ты меня переоцениваешь, дорогая Флюориэ’син. Я, конечно, много раз задавалась вопросами, которыми не стоит задаваться рядовой. Мне немного неловко… Не мне рассуждать о таких важных государственных делах… — Но с Файонолэлль’син ты же говоришь. — Файонолэлль’син не была на Северном континенте. А ты… ты там пострадала, и мне неловко… — Чувство вины сейчас неуместно. Мы с тобой в одной лодке. - уверенно заявила Флюориэ. — Хорошо. - вздохнула Анайрирэ. - Ты упомянула Файонолэлль’син… А она ведь тоже понимает всю несправедливость в Гвендолине и жестокость войны, но приходит к совершенно другим выводам, нежели ты. Она считает, что виновато руководство — чиновники, генералы, сам король — а мира и счастья на земле можно достигнуть только путём революции, государственного переворота… Она считает, что новый лидер и новая идеология смогут что-то исправить. Неужели она не понимает, что революции никогда ни к чему хорошему не приводили? Такие восстания проливают невинную кровь, а оппозиционные кружки только подогревают народную ненависть… — Как ты права, Анайрирэ’син, как ты права! Я далека от политики, но твои слова… в них истина! Продолжай. — Да, наше государство, может, не самое лучшее и не ставит эльфийскую жизнь в приоритет, но разве какой-то другой лидер сможет в одночасье всё изменить? Те, кто находится у руководящего аппарата, всегда желали только власти… А их красивые слова об эльфийском счастье — только слова. Но разве Единая Элу создала нас для того, чтобы мы работали ради собственного выживания? Гробили своё здоровье, гнулись к земле от непосильного труда, и только для того, чтобы поддержать жизнь в истощённом теле? Эльфы достойны большего! Государство должно ставить своей высшей целью развитие эльфа, помощь ему. Образование, медицина, искусство… Обычных школ куда меньше, чем военных. Эльфы умирают от болезней и эпидемий, вызванных антисанитарией и отсутствием лекарств и квалифицированных врачей. А искусство? К стыду своему, я совсем не знаю искусства. В картинные галереи мне не попасть, как и в столичные музеи, в поэзии я совсем не разбираюсь, но вот песни народные слушать люблю… В них наша погибающая гвендолинская душа. Ты не подумай, я люблю свою страну… Я люблю её природу, её народ, её историю и культуру — но сейчас она неминуемо гибнет, эта история, эта культура. А может, совсем скоро и погибнет окончательно. Анайрирэ замолчала, ссутулив плечи и опустив потерянный взгляд. — Ты права, нет ничего важнее эльфийской жизни. Я всё задаюсь вопросом: почему те, кто прошли с нами этот ад, этого не понимают? - как-то отчаянно проговорила Флюориэ. - Нельзя опускать эльфа до задач выживания. Надо любить его и развивать, заботиться о духовных ценностях и потребностях, не унижать, не подавлять личность и не навязывать ложных целей. Только так можно и построить справедливое и счастливое государство, наверное… Но как этого достичь? И что остаётся делать нам? — Я не знаю, ох, Флюориэ’син, не знаю… Так рассуждали подруги, прижавшись друг к другу на плешивом матрасе и трясясь от вечернего холода. Они ещё не подозревали, какой страшный, кровавый террор развернётся в их милой сердцу стране меньше, чем через век…