Священная Эльфийская Империя

Всё разрушилось не сразу. Поначалу Файонолэлль действительно верила, что всё может наладиться. Что она действительно сможет жить мирной жизнью. Но, видимо, она не была для неё создана. Ей только показалось, что от войны можно так просто сбежать, бросить всё и начать жизнь с чистого листа. Нет: однажды связавшись с войной, всегда будешь к ней возвращаться. Всегда. Было наивно с её стороны полагать, будто она сможет скрывать от Тимирна свои взгляды на политику вечно. Ей надо было во всём признаться, и как можно скорее. А теперь получилось так, что она как бы намеренно от него скрывала эту важную часть своей жизни, врала… И всё дошло даже до свадьбы, до ребёнка… Конечно, его доверие к ней было нарушено. И ладно бы дело касалось чего-нибудь несущественного, но для Тимирна вопросы политики были так же непримиримы, как и для Файонолэлль. Часто в повседневных вопросах он мог ей уступить, признать её правоту, но не в этом вопросе. Он не мог взять и отказаться от существенной части своего мировоззрения из-за любви. Она тоже не могла. Её злило то, что Тимирн в упор не видит истину, что зачем-то продолжает цепляться за ложные ценности. Она не понимала, почему он верит этой пропащей пропаганде государства при том, что подвергался ей даже меньше, чем она в школе. Она пыталась переубедить его, приводить неопровержимые доказательства того, что революция и смена власти — это единственно возможный выход из сложившейся в стране ситуации. Но он отчаянно держался за свои консервативные устои несмотря ни на что. Их отношения испортились. Они спорили нечасто: Тимирн старался обходить тему политики стороной, но Файонолэлль провоцировала его на разговор. Однако теперь между ними повисла холодность, словно они стали друг другу чужими. Не было теперь ни поцелуев, ни задушевных разговоров, ни объятий — они просто вели совместный быт и ложились спать рядом просто по привычке. Файонолэлль видела, как страдала от этого Милсирил, но ничего с этим не делала. Тимирн успокаивал их дочь, вёл себя с ней так, будто ничего не происходило. Однако Файонолэлль была слишком занята своими проблемами с Тимирном, поэтому предоставляла Милсирил самой себе. К тому же, она просто не знала, что говорить и что делать в таких ситуациях — утешение и моральная поддержка никогда не давались ей. Иногда слезами, молчаливостью и отказом делать что-то по просьбе Милсирил раздражала её, и Файонолэлль кричала на неё, обвиняла в своих несчастьях и срывала злость. Милсирил всё больше замыкалась в себе, всё чаще убегала к братьям и сёстрам Тимирна, даже ночевала у них. Файонолэлль не знала, что конкретно они там обсуждали и какое мнение имели насчёт неё, но заметила, что родственники Тимирна начали отдаляться от неё и относиться недружелюбно. Она пыталась убедить себя, что они ей никто, но безуспешно.

***

Срочный приказ о мобилизации солдат неожиданно грянул и сотряс этот спокойный уголок Валандаласа. Когда Тимирн собирался в дорогу, Сильф рыдал громко, почти ничего не понимая, но поддавшись всеобщему настроению, Онни сердился и убегал из дома надолго, Виэле плакала тихо и отдельно от всех, а Кляйн сдерживала слёзы со страдальческим выражением лица и ругала домашних за любую мелочь. Они, похоже, и правда верили, что брат останется с ними навсегда. Раньше они терпели, что он приезжает в редкие отпуски и ненадолго. Тогда они убедили себя, что это норма и свыклись с ней. Они просто не знали, что может быть по-другому — что их любимый брат вернётся к ним, постоянно будет с ними жить и не покинет их. А теперь, когда им подарили такую надежду, её потеря и расставание с Тимирном показались во много раз больнее. Это было ясно, но оттого легче не становилось. Файонолэлль хмурилась, смотря на эти скорбные лица. Они сразу портили всё настроение и аппетит. Становилось гадко, как после представления дешёвого балагана. Их горе вызывало в ней не сочувствие, а лишь отвращение. Она хотела избавиться от их присутствия и вернуться, наконец, к службе, к знакомым порядкам. Хозяйство, огород, спокойная жизнь принесли не удовлетворение, а скуку и неприятную пустоту. Как же всё-таки Файонолэлль ошибалась, когда надеялась, что этот образ жизни станет для неё пристанищем. Нет, ничего кроме войны не могло быть в её мире. Файонолэлль собиралась поспешно. Она так и не привыкла к большому количеству вещей и вовсе не дорожила ими, поэтому взяла только всё самое необходимое, без излишеств. Когда она посмотрела на компактный военный рюкзак, сиротливо стоящий в углу комнаты, она вспомнила свой отправление из безымянного штаба в захолустном городе, где встретила Тимирна двадцать два года назад. Тогда она была полна совсем другими мыслями… Тимирн почти не говорил с ней, но невооружённым взглядом было заметно, что он сильно печалился. Как бы он ни любил свою страну и ни почитал за долг служить в армии, дом был милее. И пусть он понимал, что вернётся сюда в отпуск, может быть, через год, он осматривал все предметы так, как будто пытался запечатлеть их в памяти как можно чётче, даже навсегда. Он останавливал взгляд на тяжёлых шторах, на веранде, закрытой в связи с осенними холодами, на умирающем саду и скорченных голых ветках, а особенно почему-то на ветхих часах, купленных при ремонте в лавке старьёвщика за бесценок. Часы тикали, отмеряли секунды, минуты и часы, а Тимирн, собирая одежду в рюкзак, часто останавливался, прислонялся к стене и долго-долго на них смотрел. О чём он думал? Файонолэлль не знала и не решалась спросить. Оставалось ещё одно неотложное дело. После всего, что произошло, Файонолэлль просто не могла оставить дочь на попечении родственников Тимирна. Она не могла больше пользоваться гостеприимством этих чужих людей и постоянно чувствовать, что ей здесь не рады. Несмотря на то что они довольно хорошо ладили с Милсирил, Файонолэлль не могла допустить, чтобы её дочь росла среди эльфов, ненавидящих её мать. Тогда пропасть между ней и Милсирил окажется ещё больше. К тому же, семья Тимирна жила пусть не в нищете, но и не в богатстве, и им точно пришлось бы туго с ещё одним лишним ртом. И Файонолэлль переживала вовсе не за их удобство, а за то отношение к себе, которое вызовет эта ситуация. Файонолэлль не умела проявлять свои чувства к дочери, но она правда по-своему любила её и заботилась о ней. Конечно, Милсирил не понимала этого, но Файонолэлль где-то в глубине души надеялась, что когда-нибудь поймёт… И она приняла решение: оставить её у своих родителей. Оно далось ей непросто, потребовало много бессонных ночей и мятущихся сомнений, но было единственным выходом. В тот дождливый, мрачный августовский день Файонолэлль сообщила обо всём Тимирну. Он, конечно, сначала рассердился, что она решила такой важный вопрос без него, потом отговаривал её и уверял, что присутствие Милсирил никак не повредит ни финансам его семьи, ни их интересам. Но при виде холодной непреклонности Файонолэлль ему ничего не оставалось, кроме как отступить. Она не осталась в восторге от собственной идеи, но делать было нечего. Она сомневалась, что мать и отец примут Милсирил и позаботятся о ней, но... Им на самом деле было не всё равно на Файонолэлль, и они даже пытались в своей манере принимать участие в её жизни... Может быть, они не являлись идеальным примером для подражания, но смогли воспитать Файонолэлль и привить ей базовые знания и умения как в бытовой, так и в военной сфере. Она теперь нередко удивлялась своим мыслям о них. Раньше мать и отец вызывали в ней дискомфорт, раздражение и желание провалиться сквозь землю от неловкости, но теперь она остыла и смотрела на их поступки более беспристрастно. Может быть оттого, что она сама стала матерью и вела себя во многом схоже с ними? Милсирил не обрадовалась вынужденному переезду. Она явно не хотела покидать родной дом и прощаться с привычным порядком жизни, поэтому часто капризничала и ссорилась с Файонолэлль, которая заставляла её скорее собирать вещи и не ныть. Тимирн часто вставал на сторону дочери в этих конфликтах, и Файонолэлль ругалась ещё и с ним. Однако, наконец, сборы были окончены. Сентябрь выдался ранним и дождливым. Они уехали в тишине, оставив опустевший дом на попечение родственников Тимирна. Кляйн стояла на крыльце и провожала взглядом дешёвую повозку, которую Файонолэлль и Тимирн наняли из-за грязи. Кляйн была в длинной юбке и чёрной шерстяной шали, Виэле и Сильф в тревоге жались к ней, а Онни спрятался где-то в дверях. Они с такой тоской смотрели вслед брату, что Файонолэлль невольно отвернулась. Она вдруг вспомнила дни покупки этого дома, а затем и ремонта. Тогда он казался лёгким и обновлённым, дышащим весенним ветром и пронизанным ярким солнцем. Но теперь он выглядел обветшалым, покинутым: он постоянных моросящих дождей доски размокли и почернели, дорожки в огороде превратились в слякоть, когда-то жёлтые и оранжевые листья опали, потускнели, испачкались. Окна потухли и казались слепыми, закрытыми изнутри. Мёртвую тишину нарушал лишь шум дождевых капель по крыше и стекающие потоки в водостоке. Над всем висело тяжёлое, густое тёмно-серое небо. Милсирил жалась к Тимирну и вела себя на увивление тихо. По дороге на фронт они вообще говорили мало. Файонолэлль, и до этого редко начинавшая диалог первой, теперь вовсе молчала, а Тимирн в нетипичной для себя манере не начинал разговор первым. Он даже не делился с ней восторженными рассказами об окружающих красотах: видимо, мрачная осень, плакавшая беспрерывными слезами, подействовала и на него. Файонолэлль желала, чтобы они поскорее приехали. Долгое ожидание томило её, она хотела скорее разделаться с неприятным делом. Когда, наконец, они стали проезжать мимо знакомых бедных деревень с простой архитектурой и оскудевшими полями, несмотря на урожайный сезон, у Файонолэлль тоска сдавила сердце. Она написала короткое письмо, что приедет, но всё равно переживала, дошло ли оно. Дом её родителей, который она уже отвыкла называть домом, выглядел почти таким же, каким она его запомнила: неуютным, как необжитый барак, и простым, как будто в нём не успели сделать ремонт. Только стены и крыша ещё больше обветшали, а окна казались ещё более глухими. Тимирн даже засомневался, не перепутала ли Файонолэлль дом родителей с пустующей административной постройкой. Она с волнением подошла к двери, обитой досками, и постучала. Дверь ей открыла мать: с седыми волосами, завёрнутая в служебный плащ. — Ах, доченька! - воскликнула она, но не приблизилась к Файонолэлль и не попыталась обнять. - Вот и приехала, душа моя. Тииллин’аниэль, милый, иди скорей сюда! Тут же показался и отец в неизменном военном мундире. — Ба! Вот и гости. - он широко развёл руками и широко улыбнулся, однако на этом проявления дружелюбия тоже закончились. - Как ты изменилась, Файонолэлль’лиэль! Стала такая мужественная, храбрая, закалённая в боях! Он попытался открыть дверь, которую придерживала Файонолэлль, пошире, однако она не дала ему это сделать. — Тииллин’аниэль! - набросилась на него мать. - Что ты про войну опять заладил? Будто в жизни у неё одна лишь война! — Да я просто так спрашиваю, для интереса, так сказать… - обиженно отвернувшись, ответил отец. - а ты сама хороша, Ясинь’лиэль! — Простите, что прерываю, но… - Файонолэлль сделала усилие, чтобы не сморщиться. - Можно уже войти? Теперь только они обратили внимание на двоих, находящихся сзади. — Подожди, - нахмурилась мать. - А кто это с тобой? — Это… мои муж и дочь, о которых я писала. Повисла гробовая тишина. Файонолэлль еле слышно вздохнула. Она специально сообщила обо всём в письме, чтобы первые эмоции родителей успели за это время схлынуть, однако это не могло полностью спасти её от удара. — Вы знаете, наверное, что сейчас объявили мобилизацию всех солдат. - она забегала глазами по сторонам, от волнения повторяя то, о чём уже писала. - Я приехала, чтобы оставить у вас ребёнка, так как меня и моего мужа призывают. Лицо матери страшно исказилось: подбородок вытянулся, брови поползли вверх, кожа на лбу сморщилась, словно продолжая это движение. Она широко распахнула глаза, и белки страшно блеснули в темноте. Да, всё вокруг словно стало темнее: погасли все огни внутри дома и сгустились дождевые тучи. Наконец, через несколько секунд мать овладела собой, и её губы растянулись в дрожащей улыбке, обнажившей белые зубы. — Да… я помню. - наконец, сказала она. - Я очень рада… познакомиться с твоим мужем. Я очень признательна… — Что ж, это дела не меняет. - равнодушно заметил отец и совсем широко раскрыл дверь, приглашая Файонолэлль войти. Она почувствовала от этого некоторое облегчение. Тимирн всё ещё стоял, спрятавшись за её спиной и прижав к себе Милсирил, так что Файонолэлль схватила его за руку и потащила в дом. — Я… не буду долго задерживаться. - более уверенно бросила Файонолэлль. - Нас ждут на фронте, вы и сами знаете… — О, да, я уже знаю об этом. - весело ответил отец. - До нашей глуши вести, конечно, доходят долго, так что я бы хотел послушать их от тебя. Мать прошла мимо Файонолэлль, прожгла её ледяным взглядом и прошептала. — Мы с тобой ещё поговорим, Файонолэлль’лиэль. И в этом ласковом обращении было столько ужаса, что Файонолэлль внутренне содрогнулась. Но её лицо осталось бесстрастным. — Нет. Я уеду прямо сейчас. — Сейчас?! - мать вскричала это слишком громко и визгливо. - Но постой, доченька… Ты не смеешь!.. — Вот вещи Милсирил’лиэль. Она почти насильно вырвала из рук Тимирна большой куль, схватила Милсирил за руку и выволокла её вперёд себя. Та вырывалась и готова была плакать, но Файонолэлль не обратила на это внимание. Вдруг Тимирн подал голос. — Стой, подожди! - он выскочил из-за спины Файонолэлль и загородил Милсирил от тёмноты дома, Ясинь и Тииллина. - Я не отдам им Милсирил’лиэль! — Что ты затеял? - рассердилась Файонолэлль. - Ты же сам… Тимирн резко перебил её с внезапным гневом в голосе: — Я не соглашался добровольно отдавать моего ребёнка в лапы этих… — Да что он себе позволяет! - всплеснув руками, истерично вскричала Ясинь. - Файонолэлль’лиэль, как ты могла выйти замуж за такого хама и безбожника! Значит, я тебя родила, вырастила, воспитала, а теперь что? Моя собственная дочь не пишет, не навещает родную мать, доброго слова не скажет, весточки хоть какой-нибудь — и то нет! Всё значит, наплевать тебе стало! Уехала, жирует сама на армейских харчах и в ус не дует, а родители теперь голодать и мёрзнуть должны! Выскочила замуж за какого-то уродца и даже разрешения не спросила! На мать родную тебе плевать! А как только ребёнка родила, бессовестная, так сразу стало тяжело, и к мамочке прибежала! «Ой, позаботьтесь пока о моей доченьке, а я дальше развлекаться ускакала»! То есть мало тебе, нахалка, что я не досыпала, не доедала, днём и ночью о тебе одной заботилась, всю себя отдавала, теперь я и за твоим ребёнком ходить должна?! Тииллин стоял неподвижно, безучастно наблюдая эту картину. Он даже не попытался защитить дочь от нападков его жены. Побледневший Тимирн взял за руку Милсирил и зашагал к двери. Она отчаянно вцепилась в его рукав, как в последнюю соломинку, а по её щекам безостановочно катились слёзы. — Мы с Милсирил’лиэль уходим. - не обернувшись, проронил он. — Наглости вообще нет предела! - завизжала мать ему вдогонку. - Даже элементарного уважения нет! Как земля вообще такого преступника носит! Но Тимирн уже скрылся за дверью, оставив её открытой. Теперь ярость Ясинь направилась на Файонолэлль. — А ты! - зашипела она. - А с тобой я сейчас разберусь! — Я тоже ухожу. - тихо сказала Файонолэлль, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Стоять, кому говорят! Мать схватила с тумбочки пустой медный подсвечник и запустила им в неё, но промахнулась: Файонолэлль уже выскочила на порог и захлопнула за собой тяжёлую мокрую дверь. Пусть дома и было холодно, на улице задул пронзительный промозглый ветер, и Файонолэлль невольно поёжилась. По дороге Тимирн не проронил ни слова. Он лишь гладил по голове Милсирил, которая горько и безутешно рыдала.

***

Файонолэлль и Тимирн разделились — она поехала сразу на фронт, а он сперва повёз Милсирил обратно в Валандалас. Теперь Файонолэлль совсем не возражала. По дороге она интересовалась ситуацией на Южном фронте, которая потребовала срочной мобилизации солдат со всего Гвендолина. За двадцать два года она не раз слышала о шатком положении дипломатических отношений с Медной Ордой. Орки много раз нарушали условия мира, а в последние годы стали это делать особенно часто. Они размещали стоянки своих войск почти на самой границе с Гвендолином и творили всяческий произвол над жителями полученных территорий. Любому становилось понятно, что открытое нападение будет лишь вопросом времени. На самом-то деле фронт, на который ехала Файонолэлль, только носил название «Южный». По месту расположения его можно было назвать чуть ли не Центральным: по условиям мирного договора Гвендолин отдал почти все Южные земли и плодородную Адельфу. Из-за этого сельское хозяйство и экономика сильно просели. Изобильный урожай с Юга перестал поставляться на рынки, его заменили аналоги с Востока и Центра, которые сильно уступали по качеству. Вслед за этим возросли налоги, но вместо богатства страны повышалась лишь бедность населения. Гвендолин почти не восстановился за время перемирия, и благосостояние государства всё ещё находилось на низком уровне. Вспыхнуло несколько крестьянских восстаний. Одно из них сумело охватить даже несколько районов: бунтовщики продержали самоуправление несколько месяцев, прежде чем военные из столицы жестоко расправились с ними. А теперь и Медная Орда набрала достаточно сил, чтобы всерьёз надеяться на полный разгром эльфийской армии. Когда Файонолэлль прибыла, на Южном фронте уже шли ожесточённые бои. Тимирн приехал несколькими неделями позже, и за нехваткой кадров его сразу зачислили секретарём всего отделения. Он совсем погряз в непосильной бумажной волоките. Файонолэлль повысили до старшего лейтенанта и дали наспех укомплектованную роту. Командование двумя сотнями солдат, особенно после такого долгого перерыва, поначалу давалось ей тяжело. Из Линтара поступил приказ не отступать и атаковать до последнего. Файонолэлль неделями не возвращалась с передовой, а Тимирн практически ночевал в штабе среди горы бумаг, так что они почти ни разу не пересеклись за два месяца. Файонолэлль было некогда думать о нём: её поглощали военные заботы, а Тимирн не напоминал о себе. Стоял декабрь, а снега всё не было. К счастью, земля немного промёрзла, и теперь солдаты хотя бы не утопали по колено в грязи. Армию не успели снабдить полными комплектами новой формы или хотя бы тёплыми шинелями, поэтому эльфы изворачивались как могли. Взвод Файонолэлль был далеко не первым в очереди на получение обмундирования, поэтому солдаты ходили в чём попало: в домотканых ботинках, платках, затёртых шубах с засаленными воротниками. А вот орки одевались куда лучше. Их толстую железную броню не брали ни холод, ни мечи. Они выглядели откормленными, матёрыми — не то что деревенские жители, которые провстречались Файонолэлль во время прошлой войны с Медной Ордой. Такая банальная вещь, как сытость, играла немалую роль в схватках на пересечённой местности. Файонолэлль, командующая своей ротой непосредственно на поле боя, хорошо это понимала. Поэтому она строго следила, чтобы её подчинённых не обмеряли при раздаче горячей еды. Теперь ей подчинялось больше двухсот эльфов, и она соврала бы, если бы сказала, что это не доставляло ей удовольствия. Она так явно осознала своё бессилие, когда встретилась с родителями, поэтому теперь вымещала его на подчинённых. Она могла одним словом послать их в атаку, наказать или поощрить, и ей нравилась эта власть. Теперь с ней считались, её уважали и боялись — не то, что в отчем доме... Она получала дополнительную порцию в столовой, не стояла в долгой очереди и ходила в новенькой шинели. Рядовые обращались к ней исключительно «-лиан», а среди офицеров она получила славу успешного командира. Они не гнобили её за каждое неверно сказанное слово, а признавали её достоинства: умение анализировать, холодный расчёт и свободу от эмоций. Файонолэлль не плакала над каждым убитым бойцом, её не выбивали из колеи большие потери своих солдат. Конечно, во многом ей недоставало опыта, но теперь она перестала действовать исключительно по учебнику. Файонолэлль с большим удовольствием вспоминала все навыки командования, которые приобрела ранее, и не переставала думать о победах и поражениях, даже когда засыпала на кровати с удобствами в прифронтовой зоне. В середине зимы её роту временно отозвали и заменили более свежим пополнением. Файонолэлль, прибывшая поздно вечером, сначала даже не подумала о встрече с Тимирном, которого она не видела несколько месяцев. Поэтому для неё стал неожиданностью его визит в начале следующего дня. Она немного опешила, когда услышала стук, но оторвалась от созерцания чёрной бесснежной земли в открытое окно и мыслей о грядущих боевых действиях. В лицо ей ткнулся огромный букет, а следом за ним показался и сам Тимирн. — Файонолэлль’лиэль… ты не против, если я зайду? - спросил он, пряча глаза. — Да, заходи. - бросила она и открыла дверь шире, пропуская его. Тимирн маленькими шажками прошёл в комнату и остановился в нерешительности. — А… куда поставить цветы? — Не знаю. - Файонолэлль равнодушно пожала плечами, садясь на кровать и откидывая руки назад. - Хоть в кастрюлю. Тимирн молча последовал её совету. Он налил в кастрюлю воду из плошки, и постарался аккуратно расставить цветы. Файонолэлль наблюдала за ним безучастно, не понимая, что будет дальше. Про себя она с удивлением отметила, что Тимирн где-то достал цветы, и зимой! Неужели воспользовался услугами магов? Наконец, он закончил и повернулся к ней. — Файонолэлль’лиэль, я хочу поговорить. - неловко начал он. — Насчёт чего? - Файонолэлль лениво посмотрела на него. — Насчёт нас с тобой. — А что про нас говорить? - с напускным спокойствием ответила она. - Всё и так ясно. Я не откажусь от своих взглядов. Ты, я так понимаю, тоже. Или ты хочешь обсудить то, что я без колебаний хотела отдать своего ребёнка в лапы… как ты там сказал? — Но это не повод порвать друг с другом! Мы же столько вместе прожили… — По-твоему полвека — такой весомый срок? — Это треть моей жизни, да и твоей тоже. И дело не во времени, понимаешь… — Чего ты хочешь? — Мы же… мы же можем любить друг друга вне зависимости от политических взглядов и… вне зависимости от той ситуации. Ты… я знаю, ты ведь хотела для Милсирил’лиэль только лучшего… — Как ты себе это представляешь? Я буду каждый день обнимать того, кто ненавидит дело, которому я преданна? — Но можно же найти компромисс… Политика — это одно, а отношения — это другое. Наши взгляды же не обязаны совпадать во всём. Мы с тобой же такие разные: я люблю природу, а ты нет, ты любишь исторические книги, а я нет… У нас были немного разные взгляды на дальнейшую судьбу нашей дочери… Но я же не считаю тебя непримиримым врагом из-за этого. Наоборот, наши различия не создают конфликт, а дополняют друг друга… — Я не понимаю, а чего ты такой уступчивый вдруг? - резко перебила его Файонолэлль. - Не ты ли обиделся на меня за то, что я предала тебя, Милсирил’лиэль, и вообще за то, что мне плевать на неё? — Да, это так, но… но ты ведь не хотела! Ты ведь любишь её и не виновата, что у тебя такие родители. Из-за одного случая… я не готов разрушать наши отношения. — Что ж, я рада за тебя. — Файонолэлль’лиэль, я не понимаю, почему ты так говоришь? Да, я признаю, что был не прав, но и ты была не права тоже. Мы оба виноваты в данной ситуации. Зачем ты со мной так обращаешься? Неужели тебя настолько задевает… отношение моей семьи к тебе, что ты предпочла отдать Милсирил’лиэль твоим родителям, даже зная, какие они? Файонолэлль закрыла лицо руками и вздохнула. Её кажущаяся самоуверенность разрушилась. Тимирн задавал такие прямые вопросы, но разве она смогла бы сформулировать ответ хотя бы расплывчато, хотя бы для себя? Дело было совсем не в этом. Не только в этой ситуации. Дело было, может, даже не в Тимирне, не в его семье и родителях Файонолэлль, и даже не в его политических взглядах — корне их ссор. Но она не могла больше так жить — спокойно, по-семейному, с огородом и собственным домом на окраине города. Это томило её: она чувствовала себя там чужой, лишней. Все вокруг искренне наслаждались такой жизнью, Тимирн чувствовал себя в ней правильно. Он был создан для этого, как и его родственники, и Милсирил тоже. Но не Файонолэлль. — Мы не подходим друг другу. Я должна была понять это с самого начала. - холодно и спокойно проговорила она. — Почему? С чего ты так решила? - Тимирн в отчаянии всплеснул руками. — Ты видишь во мне не ту, кем я являюсь. Наши мировоззрения, представления о совместной жизни и о воспитании детей слишком расходятся. — Нет, на самом деле… — Ты только портишь мне жизнь! - перебила его Файонолэлль и вскочила с кровати. - Ты запутываешь мне все ориентиры, ты вызываешь у меня отвратительные чувства бессилия и вины! Из-за тебя я никак не могу найти себе места, не могу сосредоточиться на войне и никогда больше не думать про мир! Из-за тебя я сомневалась в своих оппозиционных взглядах и страдала, что не могу тебе о них рассказать! Если бы не ты, я могла бы сейчас быть на вершине карьерной лестницы, но ты вынуждаешь меня сидеть в своём безвестном районе и смотреть на цветочки, проглатывая при этом ненависть твоих родственников! И теперь — что ты хочешь сделать? Предложить мне всё замять и забыть? — Больно уж надо! - в свою очередь, рассердился Тимирн, развернувшись к выходу. — Видеть тебя больше не хочу! - крикнула вдогонку Файонолэлль, но ответом ей был лишь демонстративно громкий хлопок двери. Она осталась один на один с оглушающей тишиной. Несколько секунд она стояла неподвижно и слышала только быстрый стук своего сердца, а потом с шумом выдохнула и опустилась на кровать. Она поставила локти на колени и закрыла лицо руками, взъёрошив немытые пряди волос. Форточка скрипнула и открылась ещё шире. Ветер ворвался в комнату и надул занавески некрасивого зелёного цвета. Вдруг Файонолэлль резко встала, подбежала к кастрюле с цветами и, с силой размахнувшись, выбросила её в окно. Она молча проследила за тем, как кастрюля несколько раз перевернулась в воздухе, обдала землю водой, рассыпала цветы и с гулким звоном стукнулась о жестяную бочку, стоящую возле сарая. Потом она упала на землю и затихла, а прекрасные цветы от падения в хлюпнувшую грязь совсем испачкались.

***

Файонолэлль не могла больше находиться здесь, поэтому попросила начальство послать её роту на передовую сразу же, несмотря на то, что солдаты ещё недостаточно отдохнули. Их благополучие сейчас волновало её в последнюю очередь. Она казалась сосредоточенной на работе гораздо больше, чем обычно, хотя внутри её всю раздирали сомнения. Она пыталась забыться, бросаясь с ротой в ожесточённые схватки, но ночами в холодной палатке они её настигали. Файонолэлль злилась, и попавшим под горячую руку солдатам приходилось плохо. Она выглядела сама не своя и совершала много стратегических ошибок, из-за чего её сослуживцы-командиры стали недружелюбно поглядывать на неё. Однако это казалось мелочью. Файонолэлль совершенно не знала, что ей делать. Она запуталась. Поначалу она думала, что, порвав с Тимирном, она наконец-то разрешит противоречия в своей жизни, но теперь их стало ещё больше. И никто не мог выслушать её или утешить. Однажды, когда Файонолэлль снова не могла уснуть, к ней пришла безумная мысль — вернуться к Тимирну и попросить у него прощения. Она наговорила ему много нехороших вещей, и большинство из них даже не были правдой — тогда её захлестнули эмоции, и она не следила за тем, что именно произносит. Но Файонолэлль с гневом отмела её — это было просто немыслимо и невозможно. Она бы не смогла подобрать правильные слова, а только испортила бы всё. Но, как бы Файонолэлль не хотела, это желание никуда не пропало, а всё крепло и усиливалось. Однажды её снова одолела бессонница, и она вышла из палатки на свежий воздух. Несмотря на отсутствие снега, холод стоял ужасный, и Файонолэлль даже сквозь шинель ощущала его. Она не стала уходить далеко от временного лагеря — всё-таки где-то там, за рекой, обосновались орочьи отряды. Файонолэлль вгляделась в темноту впереди себя: в ней тонула и опушка леса, и овраг, и даже ближний берег реки. Вдруг совсем рядом раздались голоса: — Ну и где та секретная тропинка, о которой ты мне говорил? - шёпотом возмущался женский голос. — Подожди, в темноте же ничего не видно! - отвечал мужской голос. - Сейчас я её найду. Вид там такой красивый, чудесное место! Файонолэлль замерла. Она вдруг вспомнила, что когда-то они с Тимирном тоже тайно пробирались по природным местам, как она боялась нарушить правила, а он уверял её, что им всё сойдёт с рук. Как давно это было… Она вернулась в палатку, полная раздумий, и не смогла сомкнуть глаз до утра. Завтра или через несколько дней она обязательно попросит увести её роту в штаб, а потом поговорит с Тимирном и извинится, и всё будет как прежде… Вдруг почти сквозь сон она услышала крики снаружи и звон колокола, обозначающий срочную тревогу. Она мигом вскочила на ноги. Весь лагерь был приведён в движение: солдаты суетились, перебивали друг друга, готовили оружие и отвязывали лошадей… Внезапная тревога не была редкостью на поле боя, но отчего-то у Файонолэлль сдавило сердце непонятным предчувствием. К ней подбежала растрёпанная посыльная. — Старший лейтенант Файонолэлль’лиан! На штаб было совершено нападение орков и… — Как вы вообще такое допустили? - сурово вскрикнула Файонолэлль, чувствуя, как внутри всё холодеет. - Там же должны были находиться резервные части! Молодая посыльная совсем испугалась и принялась судорожно бормотать: — Я-я не знаю, но в-вроде был приказ их отослать, и обстоятельст-тва всё ещё выясняются, н-но… — Что произошло?! - почти срываясь на крик, Файонолэлль схватила её за плечи. — Орки напали на штаб и перерезали всех, кто там был. - тихо выдавила посыльная, опустив глаза. Прежняя беспокойная злость вмиг сошла на нет. Файонолэлль почувствовала, как кровь отливает от её лица. — А… ты не знаешь случайно… ты не видела прапорщика Тимирна? - хрипло, безжизненно произнесла она и не узнала свой голос. — Да… я видела тело… он погиб.