Закон равновесия

Настоящая любовь приходит к человеку исподволь,

он далеко не сразу осознает, что произошло

Карлос Руис Сафон «Лабиринт призраков»

По обеим сторонам дороги мелькают деревья, кустарники, поросшие буйной зеленью, свежие стебли и тонкие молодые веточки. Ветер шныряет через опущенное окно машины, теплый и почти летний. Травяной ковер скрыл под собой сгнившие опавшие прошлогодние листья, теперь они часть земли. Лес наполнен запахами цветения. Утренняя прохлада медленно, но верно отступает перед надвигающимся жаром грядущего дня. Стайлз спокойно и глубоко вдыхает, откинувшись на мягкую спинку сиденья и покручивает трубочку в стакане. Кофе кончился, на дне некрасиво бугрятся остатки взбитых сливок, осевших пузырями. Тихо играет радио, на самой минимальной громкости, так, что слова песни превращаются в едва слышное бормотание. «Что, если буря закончится, и я тебя не увижу...» Лето так близко, и в школе все сосредоточены из-за предстоящих экзаменов. Команда нервозно, но уже нетерпеливо готовится к игре. Кажется, всех в его окружении обуяло чувство волнительного предвкушения. Скотт разрывается между учебниками и тренировками. Сила оборотня, альфы, это конечно здорово, но в конечном итоге решает то, что у тебя в голове. Стайлз примерно представляет, о чем он думает, но собственные мысли далеко и от школы и воинственных речей Финстока. Далеко от всего, что происходит за пределами тихого леса. «...я не хочу бежать. Просто порази меня...» Лето приближается, вот о чем ему надо беспокоиться. Разве? Разве не поздней осени? Не заиндевевших ягод рябины на голых ветвях? Не желтого сухого песка? - Ты какой-то подозрительно тихий, - Питер съезжает с дороги и заглушает двигатель, поворачивается. Можно было проехать и дальше, почти до самой скрытой невидимым барьером тропы, но оборотень выбирает пройтись пешком на этот раз. – Волнуешься? - Не-а, - тянет Стайлз, отпускает стаканчик в карман на двери, отстегивает ремень. – Просто задумался, - он выходит из машины и смотрит вверх. Небо чистое, солнце слепит глаза. Лес ощущается родным и приветливым. Ожидающим. – Без понятия, сколько времени это займет. Но хотелось бы управиться за один раз. - Управишься, - Питер усмехается. – В любом случае, время еще есть. Это ты так думаешь. Конечно он не надеется сделать все и сразу. Прежде чем пройти по кругу, надо сформировать намерение, не считая первичной подготовки. Пока он только собирается нанести знаки. Но дальше – неизвестность. Ариадна сказала, что он должен пройти. Это все, что ему нужно, чтобы свободно владеть силой. И пользоваться ею по своему усмотрению. Пройти некое испытание, посвящение, если можно так выразиться. И получить «приз» на выходе. Однако, что это значит, как это будет? Сама она свой путь не завершила. Нет, конечно это не значит, что именно не пройденный этап стал причиной ее смерти. То, что она пыталась сделать, потребовало бы всех ее жизненных сил, вне зависимости от того, был ее круг закончен, или нет. Ведь она хотела разбудить Неметон. А Стайлзу всего лишь надо изменить энергопотоки одного ненормального оборотня, который никак не может определиться, хочет он продолжать жить, или нет. И предпочитает существовать в подвешенном состоянии, убеждая себя, - и окружающих, - что так и должно быть. Невозможно стоять одной ногой в могиле и ожидать, что однажды земля не посыплется и не увлечет тебя вниз. Сомнения убивают. Правило действует для всех одинаково. Закон равновесия не позволит кому-то болтаться между тем миром и этим. Только банши могут ходить по грани. Поэтому Лидии было позволено вытащить его оттуда. После уже сам разбирайся. Хреново получается, мистер всезнайка. Питер ловит легкую волну возмущения и заинтересованно приподнимает бровь. - В чем я успел провиниться за этот короткий промежуток времени? – иронично интересуется оборотень, подхватывая Стайлза под локоть, прежде чем он успевает споткнуться о корень. - Я его видел! – раздражение выплескивается помимо воли. – Ты теперь будешь меня за ручку водить? - Если понадобится, - Питер пристально его осматривает и отпускает. – Будет гораздо проще, если ты начнешь сразу высказывать то, что у тебя на уме. А не заставлять меня догадываться. - Сразу после того, как ты начнешь говорить правду, вместо того, чтобы ждать, пока я сам ее узнаю, - парирует Стайлз. Останавливается посреди тропы. Они почти добрались. Невидимые нити энергопотоков круга оплетают ближайшие деревья, переливаются всеми цветами радуги в каплях росы на острых наконечниках стеблей травы, пронзают землю и вплетаются в корневую систему леса. Где-то там в глубине они уже стали частью источника, слились с ним. Возможно сейчас не время и не место, но Стайлз и так слишком долго откладывал. И теперь эта мысль съедает его. Раньше он не успел ее хорошенько подумать, осмыслить... Все ведет его к тому, что Питер конечно же хочет жить. Но подсознательно стремится к смерти. И это выводит Стайлза из себя. Потому что он не может докопаться до причины. Устал складывать между собой постоянно утаиваемые детали. Выискивать их как в каком-то тупом квесте по идиотским подсказкам. Составь предложение из слов на клочках бумаги, достань ключ из старого сапога, открой потайную дверцу. Среди розовых кустов, ну конечно. Загляни одним глазом, ведь ты слишком большой, чтобы пролезть. Выпей яд. Ага, и следуй за белым кроликом. Хватит. Это не игра и не затянувшаяся фантасмагория. Он знает только одно, и лишь это для него верно. Питер просто не должен умереть, вот и все. Потому что... Потому что. Но он молчит с этим своим надменным выражением лица, с наглым приподнятым подбородком. Так не выглядят те, кто боятся попасться на лжи. Так выглядят те, кто, будучи пойманными за руку, скажут «ну и что?» и спокойно продолжат притворяться. - Ты правда считаешь, что у нас полно времени? Или просто ждешь, пока твоя проблема не станет необратимой? – руки сами собой сжимаются в кулаки. Стайлз поднимает взгляд и выдерживает ответный, тяжелый. – Думаешь, я не смогу тебе помочь? Для чего мы тогда все это делаем? - Не понимаю, о чем ты, дорогуша. Я следую нашей договоренности. Сопровождаю тебя, учу тому, чему могу научить и слежу, чтобы ты себе не навредил. Это не мгновенный процесс, - Питер подходит и легонько поглаживает его по щеке. – Успокойся, что на тебя нашло? - Оно из меня и не выходило! – Стайлз хочет оттолкнуть руку, но вместо этого накрывает ее своей, прикрывает глаза. Тепло. – Все что ты сказал – обо мне. А как же ты? - Интересно, почему теперь тебя это волнует, - А что, не должно?! Питер прижимается, выдыхает в шею. – Я буду в порядке, как и всегда. - Но ты не в порядке... – шепчет Стайлз, вцепляясь в его плечо. – Я знаю, что мой барьер больше не действует. Кора сказала, что ты не исцеляешься. Но ты продолжаешь легкомысленно отодвигать это на второй план, - он приподнимается на мысках, чтобы быть с Питером как бы на одном уровне. И как-то внутренне понимает – скоро он его перерастет. – Я видел, как волна силы, вырвавшаяся из Неметона сбила тебя с ног и понесла как песчинку. Она должна была тебя убить. И убила бы, если бы ты не был нужен. Хочешь сказать, ты не помнишь? - Я много чего не помню, Стайлз. Из-за приступов, или еще по какой-то причине, - звучит так, будто те синие огни, постепенно ускользающие в реку памяти, вовсе ею не являются. Есть что-то еще, о чем Питер предпочитает умалчивать. – Ты должен знать это чувство, когда что-то забыл. Это как пытаться вспомнить сон, который видел много лет назад. Что бы ты себе ни придумал, оно никогда не будет тем, чем было на самом деле. Потому что было давно и успело превратиться в ложь. Мы живем в настоящем, для нас верно только то, что происходит сейчас. Меня не волнует прошлое, там ты ответов не найдешь. Даже Ариадна не знала всего. - Это-то меня и пугает. Это, и то, что ты больше в меня не веришь. - Дело не в моей вере. Дело в том, что теперь я не могу думать только о себе. Ты мне это показал, - он грустно усмехается и отстраняется. – А сейчас иди и покажи, как ты хорошо умеешь управляться со знаками. Да уж, конечно. Стайлз не сомневается, что «покажет». Круг все также покоится на поляне, поросший травой и таинственный. Да и куда бы ему деваться? Снова приходит ощущение, что он был здесь всегда. Словно существует одновременно в прошлом, настоящем и будущем. Как источник. И, наверное, это хорошо. Наверно это значит, что по крайней мере данный кусочек паззла можно считать устоявшимся и упорядоченным. Надежно встроенным в правильный ход событий. А значит – что бы ни случилось в его пределах, будет верным. Неустойчивые события лежат в будущем, уже за границей, выложенной из камней. И о них Стайлз предпочитает на время позабыть, иначе должной концентрации не добиться. Питер устраивается в стороне, в тени деревьев и просто стоит там, сложив руки на груди и наблюдая. Переступая камни, Стайлз еще чувствует на себе его сосредоточенный взгляд, но оказавшись внутри, мгновенно о нем забывает. Ему больше не нужен листок с подсказкой. Стоило единожды перенести символы на бумагу, как они запечатлелись перед его внутренним взором. Стали незыблемыми. И теперь, если возвращаться к воображаемой схеме, каждый знак вспыхивает по очереди в четко обозначенной последовательности. Стайлз жалеет, что отказался от магических атрибутов. С ними было проще. Свечи, дымный запах горящих трав, что-то материальное, вроде вытесанной из ветки дуба плашки или мешочка с корой. Амулеты, обереги, пепел рябины. Все это настраивает на медитативный лад. Все это материальное. А когда у тебя ничего нет, приходится полагаться только на себя. Прищурив глаза и сместив зрение, он переключается и ищет среди ровного слоя барьера свою точку отсчета. Где он должен начертить первый знак? Как начать? Блуждая внутри круга, он все больше сомневается и нервничает. Может стоит вернуться в другой раз? Со всеми имеющимися безделушками?.. И потерять еще один день. Так не пойдет. Стайлз вспоминает, как Ариадна просто сидела внутри в одном из его видений. Или так казалось со стороны. Так видел ее тот волк. Но это не то, что она делала. Земля под ним ощущается слегка теплой, как живая. Влажная трава приминается под ладонями. Стайлз делает глубокий вдох, чуть задерживает воздух в легких, выдыхает. Веки становятся тяжелыми, но ясность ума сохраняется. И он слушает всем телом, пропускает через себя каждую частичку происходящего вокруг. Не думает, как Питер его учил. И практически сливается с неторопливым дыханием леса. Ветер едва-слышно гуляет в ветвях. Какой-то жук усердно перетирает древесину крошечными жвалами. Шелестят листья, и маленькая серая птичка переговаривается со своим далеким сородичем, отклик долетает издалека, глухо. Толстый мясистый червяк выползает на камень, чтобы погреться. Роса стекает в чашечку цветка и испаряется под направленными лучами солнца. Постепенно звуки леса затапливают его целиком, а дыхание становится спокойным и размеренным. Ему не нужно ничего сверху, все и так есть вокруг него. Лес может дать ему любой материал, какой бы он ни попросил. Стоит лишь верно сформулировать запрос и принять ответ. Когда он вновь распахивает глаза, тонкие нити опутывают все обозримое пространство. Напоминают не паутину, но сетчатое сумбурное переплетение волос, разбросанных по ветру. Мысль странная и неуместная, Стайлз ее отметает. Он собирается дополнить этот узор, добавить свое. Несколько раз чертит первый знак, так чтобы он закрепился и включился в общую картину. Второй цепляется за него уже легче. И дальше остальные по очереди выходят из-под его руки, словно только того и ждали. В глазах рябит от вспыхивающих по кругу потоков энергии, которые как будто уже не зависят от него и существуют самостоятельно. Они множатся и множатся, пока последний не замыкает схему, протягивая тонкие светящиеся усики к первому. Словно лоза... Теперь это настоящее, законченное, прекрасное. Легкое покалывание в пальцах превращается в полноценное гудение. Он оглядывает занемевшую руку, она кажется бледной и полупрозрачной. На второй словно проросший в кожу тонкими корешками белеет шрам. Больше никакой крови без его на то согласия, так ведь? Земля кренится и плавно приближается. Трава под щекой мягкая как пуховая перина, как сладкая вата, как фигурные кучевые облака. Он плывет среди них, легкий и непринужденный. Расслабленное тело обмякает, свет пульсирует в солнечном сплетении. Желтые искры вспыхивают и гаснут как падающие звезды. Кажется, он прикрыл глаза всего на мгновение, но когда снова их открывает, то оказывается посреди пустой светлой комнаты. Изредка в ней появляются предметы мебели, но тут же исчезают, стоит задержать на них взгляд. И только небольшой круглый столик посередине остается материальным и постоянным. Стайлз подходит к нему и с минуту, - а может и дольше, - разглядывает высохшую розу на длинной ножке. Лепестки ее сморщились как гофрированная бумага, и приобрели некрасивый грязно-лиловый оттенок. Такой старческий отталкивающий цвет. Но, повинуясь секундному порыву, Стайлз касается стебля. И тут же укалывается шипом. Отдергивает руку. Меланхолично рассматривает как капля крови набухает на подушечке пальца, стекает вниз по запястью, устремляется дальше по шраму как по желобу. Это всего лишь видение. Но совсем не обычное. Напоминает о том, как он стоял перед огромным диском розы ветров. Нечто метафорическое. И настолько же пугающее... С тихим шуршанием старые лепестки опадают и на их месте вырастают новые. Раскрываются как в ускоренной съемке. Запах цветения забивает ноздри и кружит голову. Бордовые молодые лепестки ощущаются под пальцами как бархат. Эта роза живая, и она будто смотрит на него в ответ... Исчезает белая комната, а вместе с ней и странный оживший цветок. Стайлз чувствует, как его тело перемещают, - вероятно, вытаскивают из круга, - но не может очнуться. В ушах нарастает шум из смешанных голосов и звуков. Все это ему знакомо, он просто не может вспомнить откуда. Кто-то поднимает его, и руки безвольно обвисают вниз. Под спиной твердое, скрипящее, неустойчивое. Шум утихает внезапно, как выключается разом. Хлопает дверь, кто-то зовет его по имени. Пошевелиться невозможно, голова слишком тяжелая. Мелькает холодный свет, голоса отдаляются. А потом вокруг все неприятно белое, и Стайлз пытается скинуть с себя чужую руку, но она придавила намертво. Ищет взглядом Питера, хочет его позвать... Но знает, что его нигде нет. А тот, кто... - ...ши спокойно. Я здесь, - доносится сверху голос Питера, и Стайлз открывает глаза. - Я что, опять истекал кровью? – слабо говорит он, еле разжимая губы. Лес вокруг кажется таким же, только солнце висит гораздо ниже. Его голова покоится на коленях Питера, а тот улыбается и легонько поглаживает по волосам. Ну прямо свидание на природе. Где же покрывало и корзинка с пирогом? Свежие ягоды и термос с кофе... - Нет, ты в порядке. Даже лучше, чем я ожидал, - Питер проводит большим пальцем по его щеке. Щекотно. – Ты напуган. Видел что-то? - Мм... какую-то чушь, - следа от шипа на пальце конечно же нет, как и крови. – Ты куда-то исчез. Я нигде не мог тебя найти. - Это только сон, он не обязательно что-то значит, - но глаза оборотня остаются серьезными. От взгляда по телу пробегает холодок. – Хочешь воды? - Нет. Тебя, - Стайлз ловит его руку и прикусывает пальцы. Внезапное желание, как ожог от прикосновения к раскаленной сковороде. – Поцелуй меня. - Дорогуша, мы в лесу, - усмехается Питер, но опускается для поцелуя. Его губы непривычно жесткие, а язык быстрый и горячий. – Подожди до дома. - Забавно, школьный туалет тебя не смущал. Боишься, что муравьи покусают? – он ловко переворачивается и утыкается лицом Питеру в пах. Чувствует через ткань брюк, что он тоже уже завелся. Никто не будет ждать до дома, не-а. – Ты меня не обманешь... - Конечно нет, - вздыхает Питер и приподнимает его за подбородок. – Но у меня с собой ничего, даже в машине. Я могу... - Нет. Дома Питер опять найдет повод увильнуть, как он делает последние несколько дней. Стайлз понятия не имеет, почему, и это его просто выводит. Последний раз был еще на прошлой неделе перед неловким ужином с отцом и той дурацкой ссорой. Будто тогда что-то изменилось, и Питер решил больше с ним не спать черт знает по какой причине. Любая была бы для Стайлза недостаточно убедительной. И он устал намекать и пытаться остаться на ночь. И дураку понятно, что оборотень прекрасно чует сексуальное возбуждение. Тем более, направленное на него. Так что Стайлз не собирается больше ждать, гадать и пытаться поговорить об этом. Они оба этого хотят, и он не видит никаких препятствий. Даже перспектива пожертвовать задницей уже не пугает. Но возможно не самого Питера... Его лицо выглядит странно нерешительным, когда он откидывается на спину и смотрит оттуда беспомощным взглядом. Стайлз приподнимается на коленях и подползает, чтобы сесть сверху и сжать его бедра коленями. Потереться об него и ощутить отклик его тела. Услышать тихий выдох и слизать его с губ. Они не должны быть жесткими, не должны быть отчужденными. Ему нужно почувствовать, что Питер здесь. Считать пальцами ритм его сердцебиения под подбородком. Пульс оборотня быстрее человеческого, температура выше, дыхание горячее. Даже если он не может обращаться и исцеляться. Его отросшие волосы обрамлены травой, и нежность снова затопляет Стайлза от воспоминания, каким он был в то утро. Синие глаза вспыхивают на мгновение, Питер обхватывает его ноги под коленями, тянется вверх, пробегается пальцами по бедрам. Оглаживает бока и смыкает руки на спине. Прижимает к себе. Вряд ли он собирается это остановить. - Я не хочу сделать тебе больно, - звучит двусмысленно. Питер стаскивает с него футболку, и аккуратно откладывает в сторону. Оглаживает грудь, прижимает ладони к животу. - Не обязательно же сразу, - пуговица на джинсах никак не поддается, и он переключается на брюки Питера, предлагая ему разобраться с ней самому. – Ты умеешь всякое делать пальцами... - Конечно. Ты тоже, - если бы не этот странный взгляд и тон, лукавая улыбка вполне могла его обмануть. – Я посмотрю, - Питер ловко расправляется с пуговицей, приспускает джинсы и просовывает руку под резинку трусов. Мысли улетучиваются. - Хочешь, чтобы я сам? – он вздрагивает от легкого укуса в шею, перед глазами плывет. Властный глубокий поцелуй совсем уносит от реальности. Стайлз неохотно отрывается от него, чтобы снять джинсы и белье. Прохладный ветер проходится по голой спине. Питер лежит перед ним такой красивый и развратный, со спущенными штанами и задранной кофтой. Как один из этих парней, что любят фотографировать себя так и выкладывать на тамблер. Только лучше. До него можно дотронуться, его можно целовать, с ним можно... заняться любовью. Неизвестно почему это старомодное выражение вдруг закрадывается в голову. Он отмахивается от него, чтобы вновь не начать бояться. Опускается и позволяет Питеру ненадолго обездвижить себя. Смотреть, как он медленно зацеловывает внутреннюю сторону бедра, как движется вверх, прикрыв глаза, как его губы ненадолго смыкаются на члене, так... горячо. Чувствовать это еще горячее. Но приходится легонько оттолкнуть его и надавить на плечи, чтобы он вновь принял горизонтальное положение. Хотя тело требует, чтобы он вернулся, не останавливался. Чтобы в итоге кончить ему в рот. Но тогда на том все и закончится. А он хочет большего. И я это получу. Он садится и чуть отклоняется, опираясь на левый локоть, расставив ноги так, чтобы все было видно. Ни одна из его фантазий не приводила его в лес, не оставляла в таком дико возбужденном и одновременно уязвимом положении. И Стайлз чувствует смущение, когда прикасается к себе, когда видит, как нетерпеливо Питер смотрит на его пальцы. Но желание не позволяет ему передумать. Оно сильнее. Принадлежит не только ему, но и оборотню, который облизывает губы и подается вперед, когда он проталкивает в себя палец. И мышцы поддаются так легко то ли от нахлынувшего жара, то ли от плавной расслабленности во всем теле после магического ритуала. Делать это рядом с местом силы, в потоках энергии, под молчаливым взглядом леса. Медленно и сладко, так что сердце заходится и поджимаются пальцы на ногах. Никогда это не было так наедине с собой в комнате с плотно закрытой дверью. Когда под тобой не влажная простыня, а большое горячее тело. Когда чувствуешь, как чужая кожа покрывается мурашками... С двумя пальцами получается уже не так легко. Стайлз задыхается, стонет сквозь зубы. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. - Иди сюда, - Питер похлопывает его по лодыжке, голос неровный из-за частого дыхания. – Давай, дорогуша, позволь мне. Дрожь проходит по телу от того, как он облизывает пальцы, притягивает другой рукой за ягодицы. Стайлз встает на колени над ним, упирается в его плечи. И так это гораздо ближе. Он наклоняется, целует ждущие губы, вдыхает запах дорогих духов, травы, земли и чего-то неопознанного, волчьего. Конечно без смазки это совсем не так быстро, как могло быть, но подобные мысли только заводят еще больше. То, как Питер осторожен с ним, как он последователен. Как нежен, несмотря на то, что в другом случае уже попал бы под бесконтрольную волну желания, как с ним часто и происходит. Но не теперь... Ласкать его член рукой, пока он постепенно растягивает уже расслабленную дырочку, так хорошо. Слышать его срывающееся дыхание под ухом. Наконец-то чувствовать его не отстраненным. И с отдаленным страхом осознавать, как это нужно. Я не могу... Не смогу опять... - Не бойся, я все чувствую, - шепчет Питер и убирает пальцы. – Я узнаю до того, как сделаю что-то неправильное. Не бойся... Мне уже все равно. И это самое ужасное, что он мог о себе понять. Потому что так не должно быть. Но Стайлз кивает и опускается, вжимаясь коленями. Чувствует горячее давление между ягодиц, потом легкое жжение от натяжения кожи и мышц. Выгибается, но не боится упасть. Питер крепко держит его за спину, ожидающе смотрит в глаза. Не предпринимает больше никаких действий, чтобы он мог сам решить, когда можно. А можно когда угодно... Стайлз выдыхает и движется навстречу, ему кажется, что довольно медленно. Однако Питер удерживает его каждые несколько секунд. И проходит неисчислимое количество времени, прежде чем он чувствует себя заполненным. До краев. Боже. И еще столько же, прежде чем оборотень наконец позволяет себе двигаться. Достаточно, чтобы сойти с ума. Но, и чтобы тонкие усики удовольствия проросли в его теле. И желание посмотреть на это другим взглядом внезапно непреодолимо. Как переплетаются нити энергопотоков. Как сливаются они в одно светящееся, слепящее, так что невозможно смотреть долго... Капля пота стекает по спине. Руки Питера обхватывают его крест-накрест, поднимая и опуская в ужасно медленном жестоком ритме. Но хочется быстрее, чувствительнее. Так, чтобы воздух выбивало из легких, а в горле пересохло от частого порывистого дыхания. Чтобы губы слились в одно неразрывное и бесконечное, пока прилив удовольствия не заставит разорвать поцелуй. - Быстрее, по-жалуйста, - выдыхает Стайлз, нетерпеливо двигает бедрами. - Быстрее... будет больно, - Питер покусывает его шею, трется носом за ухом. - Да плевать! Питер облизывает ладонь и обхватывает его член, и скользит сначала медленно по всей длине, а потом резко ускоряется. Толчки становятся чуть более направленными, но все еще невыносимо долгими. От диссонанса в ощущениях, Стайлз теряется, и действительно начинает задыхаться. Все тело напрягается, и удовольствие подкатывает все ближе, как неизбежный ночной прилив. Он слышит неразборчивый шепот, вздохи, свои стоны, а может и не свои. Все стало одним. Попеременно дразнящим и отпускающим. Внутри, снаружи. Везде. И он подается навстречу, игнорируя протестующие руки Питера. Кусает его губы, и вскрикивает от неожиданного ускорения. Этого хватает, чтобы его болезненно затрясло и слезы выступили на глазах. Но и для заждавшегося оргазма тоже более чем достаточно. Следующие несколько секунд он хватает ртом воздух и сжимается, насколько может. Но боли уже не чувствует, - она была мимолетной и вряд ли настоящей, - только растекающуюся по телу негу. Слышит один за другим приятные стоны и обмякает в дрожащих руках. Устраивает голову у Питера на плече и замирает так, вслушиваясь в колотящееся сердце. - Глупый ребенок, - шепчет Питер ему в шею. – Больше никогда так не делай. - Ты мне никак не позволял. Нечего было отстраняться. - Болит? – и вот опять игнорирует под предлогом заботы. Стайлз бы разозлился, но ему слишком хорошо. - Ты же знаешь, что нет. Влажные салфетки, нашедшиеся в рюкзаке, немного спасают их положение, а не то пришлось бы обтираться листьями. И Стайлз конечно за полное единение с природой, - которое как для друида весьма полезно, - но не до такой же степени. Всю обратную дорогу до машины он убеждает себя, что сделал это... то есть по факту спровоцировал Питера из вредности. Но по мере удаления от круга такое объяснение кажется ему все менее правдоподобным. Впрочем, как и ритуальность секса как таковая. Да, возможно, энергия и остаточная магия после установления знаков и сыграли свою роль. Однако первопричиной было другое. Его желание близости, которое, как он думал, должно было иссякнуть когда-нибудь. По крайней мере, он никак не ожидал, что будет от него зависим. Что секс сделает его нуждающимся. Что может быть это не только секс... Стайлз садится на пассажирское сиденье и пристегивается, чуть скатывается по спинке и вытягивает ноги. Он все еще чувствует это внутри, и не может забыть и отстраниться. Пропустить мимо себя пульсирующую в кончиках пальцев нежность. Не замечать, как сердце вздрагивает под теплым будто обволакивающим взглядом оборотня. Истерзанные губы выглядят вульгарно в боковом зеркале, словно он их накрасил. И все это делает его существование невыносимым, тревожным, испуганным. Как если бы он в действительности был влюблен. Бред. Не может быть правдой. То, что было так хорошо отрепетировано с Лидией, а потом с Дереком, чтобы безошибочно опознать в дальнейшем. Мучительное, ожидающее и зачастую совсем безрадостное. Вовсе не похоже на другое. Робкое, но обезоруживающее. Мягкое, но отчаянное. Какие-то чувства к Питеру у него естественно есть, они не могли не появиться. Но разве... Цветок распускается перед его внутренним взором так ясно, будто он вернулся в видение. Розы алые, а фиалки... - Дорогуша, что ты там бормочешь? – Питер поворачивается, дорога перед ним уже ровная и широкая, выезд из заповедника близко. - Розы алые, фиалки синие... – повторяет Стайлз. - Сахар сладкий, и ты тоже, - заканчивает за него Питер. Вслух звучит очень глупо, но он явно фанат раздражающих детских стишков. - Какого хрена фиалки синие, если они фиолетовые? У них даже название соответствующее! – скрыть смущение за раздражением почти получается. Но не совсем, улыбка Питера очень уж насмешливая. - Литературное допущение. Когда дело касается поэзии, авторы позволяют себе всякие вольности, чтобы добиться рифмы. Но это интересный вопрос, касающийся не только стихосложения, но и градации цветовой палитры. Ричард Йоркский дал бой напрасно, - напевно произносит Питер. – Где же заканчивается синий и начинается фиолетовый? - Умничаешь, - Стайлз морщится, но следом улыбается. На самом деле ему нравится, когда Питер умничает. Но он ни за что не собирается в этом признаваться. – Сравниваешь дурацкую считалку с поэзией. - Между прочим, ты знаешь, откуда она берет свое начало? – его глаза смеются, и он явно наслаждается. – Это отрывок из поэмы «Королева фей». «Был летний день, сияющий и ясный. Когда Светило вышло, лучи свои являя. В ключе прохладном, скрытом от очей людских, она омыла грудь чтоб зной унять палящий. Купаясь среди алых роз и фиалок синих. И всех цветов душистых, что в лесу росли...» - декламирует Питер. И да, едва ли это напоминает детский стишок. Мурашки слегка пробегаются по шее. Среди алых роз... – Что? Я брал углубленный курс английской литературы в университете. Как и курс истории, почти наверняка. Слишком уж много вокруг стало алых роз. Стайлз прислушивается к себе. Сердце бьется гулко и отрывисто где-то в горле. Но вряд ли дело в стихах.