Свет, я хочу увидеть свет между нами

конечно, только ты, пусть самую малость, но знаешь всю мою боль, тоску, наизусть. и если ты спросишь, что приносит мне радость, я к первой строчке вернусь.

— и. бейсарон

Балу бесстыже курил у распахнутого окна, выпуская сизый дым наружу и впуская в палату колючий мороз, от которого стягивало сухую кожу на руках. Он стряхивал чёрный пепел прямо вниз, не заботясь о том, куда тот летит, и мрачно смотрел во двор. — Раз по-хорошему не выходит, — проговорил он наконец, не оборачиваясь, — значит, будем по-плохому. Поручик сидел на стуле, сгорбившись, а пальцы его дёргались и цеплялись друг за друга, сплетаясь в тугой замок, который он то сжимал, то разжимал. — Может, батя поможет. Они с капитаном со школьной парты знакомы. Не то, чтобы друзья, но… договориться можно. Тем более, Мих, мой батя тебя с детства знает. Не чужой… — Денег сколько? — неуверенно спросил Миша, прочесывая ладонями сквозь шевелюру. — Сколько скажут. Балу затянулся и резко выдохнул. — Тут одними бабками хрен отделаешься, — бросил он, наконец повернувшись. — Ты им в лапу сунешь — сегодня возьмут, а завтра забудут. Как говорится, без бумажки ты… ну сам знаешь. А с бумажкой — уже человек. Мы тебе что-то вроде алиби накатали липовое. Сегодня отнесём с чистосердечным признанием. — Что вы написали? — Написали, что мы были вместе, — подал голос Поручик. — Что ты, Гаврила, с Сажиновым пили, а он стал гнать — мол, не будешь пить, зарежу. И плюс палёная водка его. Сам ведь бодяжил. Перепутал дозу, и вот башню сорвало. — На Пашу всё согнать? — Слушай, Мих. Давай по-честному. Пашу уже ничто не спасёт. Ему и так лет восемь светит, а то и пожизненное, если копнут глубже. А нелегальная продажа это что? — Правильно, — щёлкнул пальцем Щиголев, указывая на Мишу. — Нелегальное бабло. — Ему одной статьёй больше — одной меньше, разницы нет, — продолжил прерванный Балу. — Тем более, он как-то мне угрожал расправой, что типо если я кому-то расчешу, что он там химичит, то тело моё отхуяченное найдут в канаве на Дальнем Востоке.  — Он и сейчас может попробовать сунуть взятку. Его выпустят, а ты останешься крайним, — Поручик кивнул, нервно проводя ладонью по лицу. — Это лучшее, что мы можем сделать. — А с Гордеем чё делать? Он же на свободе, урод… — глухо спросил Миша, не поднимая головы. Поручик только развёл руками. — С Гордеем… ничего. Его батя нас всех в бетон закатает. Балу зло усмехнулся, уголок губ дёрнулся, но в глазах не было ни капли веселья. — Можно было бы, конечно, покатать его по лесу. Чисто поговорить по-мужски. — Он стряхнул пепел на подоконник и добавил лениво: — Да только потом нас самих там же и закатают. На-ка, вот, прочти. Он полез за пазуху и вытащил сложенные пополам листы, уже помятые, исписанные густым почерком. Бумага шуршала сухо и неприятно. 

Объяснительная записка

«Я, Александр Анатольевич Щиголев, 1973 года рождения, настоящим сообщаю следующее. 25 числа января этого года, в вечернее время я находился в компании Михаила Горшенева и Павла Сажинова по адресу ул. Фрунзенская, дом 13. Совместно употребляли спиртные напитки. В ходе распития спиртного между Павлом и Михаилом произошёл конфликт. Павел вёл себя агрессивно, выражался нецензурно, угрожал Михаилу физической расправой, в том числе демонстрировал нож и высказывал угрозы причинения вреда в случае отказа продолжать употребление алкоголя. Михаил находился в состоянии сильного алкогольного опьянения, координация движений была нарушена, речь замедленная, поведение неустойчивое. На фоне давления и угроз со стороны Павла он продолжил употреблять спиртное против собственной воли. Павел самостоятельно изготовлял спиртосодержащую продукцию («самодельную»), происхождение и состав которой мне неизвестны. После употребления указанной продукции поведение Павла стало неадекватным и непредсказуемым. Около шести часов Михаил покинул помещение. Его состояние на тот момент оценивалось мной как невменяемое, он не отдавал полного отчёта своим действиям. Настоящая записка составлена мною добровольно, без давления, изложенное соответствует действительности.» Внизу, под аккуратным столбиком текста, была наспех начиркана подпись. Миша перевёл беглый взгляд на вторую записку, на которой была написано тоже самое, только подпись Балунова. В груди разливалось глухое, вязкое чувство — не совсем жалость и уж точно не милосердие, но что-то упрямое и тяжёлое, будто внутри него медленно разрастался ком, не дающий ни вдохнуть нормально, ни проглотить. Ему вдруг стало не по себе от самой мысли, что он собирается тушить костёр костром, отвечать на одну подлость другой, пусть даже ради собственного спасения. Паша, конечно, был той ещё тварью — этого Миша отрицать не мог, да и не пытался. Тот не раз подставлял его на работе, перекладывая свои косяки на чужие плечи, однажды даже едва не влепил Мише выговор, вывернув всё так, будто это он сам что-то напортачил. И Шурику угрожал… Но всё равно. Одно дело знать, что человек гниловатый, что он может нагадить и подставить, а другое — своими руками окончательно столкнуть его в яму, из которой уже не выберешься. Миша медленно провёл ладонью по лицу и выдохнул. Нет, Паша был уродом, спору нет. Но всё же… вот так — окончательно, бесповоротно — утопить его, когда тот и без того барахтается в собственной грязи… — Не могу я, пацаны. Хуёво как-то. Топить и так утопающего… Не хочу я так. Чем я тогда лучше Гордея буду? — Мих, ну чего ты ломаешься? — Поручик раздраженно двинул стулом, вскакивая со своего места. — Не хочешь так — ладно. Никто тебя за шкирку не тянет. Только ты не забывай одну простую вещь… ты у нас не один. У тебя Лёшка есть. Если что, то его в детдом быстренько определят, и всё. Скажут: родственников нет, опекунов нет — и привет. А я, извини, с ним до совершеннолетия сидеть не буду. И Балу, кстати, тоже. — А Паша, — продолжил Балу, присосавшись к новой сигаретке, — Паша большой мальчик. Он прекрасно знал, к чему его торговля приведёт. Нелегальная водка, мутные дела… сам в это всё полез. Так что, Миш… если уж по-честному, то это его выбор был. Тем более, Миш, это мы пойдём и всё скажем. Ты тут вообще не при чём. Ну обосрался сказать, но ведь это же не самое страшное сокрытие улик. — Будем надеться, что прокатит. — Не прокатить у нас не может. — Нет, пацаны, — отрезал Миха. — Я так не могут понимаете? Я разберусь. Паша меня только подначивал на панк - не панк, а я повелся, как последний идиот. — И чего ты будешь делать? — спросил Балу устало. — Ты вообще понимаешь, сколько бабла надо будет принести, чтобы они от тебя реально отстали? Больше, чем батя Гордея занёс. Извини, конечно… ты мне друг. Но скажи честно — откуда ты столько денег возьмёшь? Миша помрачнел и уставился в одну точку. Его глаза несколько долгих секунда сверили стену, прежде чем в зрачках заплясали опасные, и очень нехорошие, знакомые только Шурикам огоньки. — Нет! — вдруг рявкнул Поручик, прижимая Мишу к стене. — Миха, нет! Даже не думай. Мой батя тебя во второй раз отмазывать не будет. Понял? Ни за что на свете ты снова этой хернёй заниматься не будешь. — Один раз, ё-маё… — пробормотал он. — Толкну кому-нибудь, он мне бабла даст — и всё. Закрою вопрос. Тем более я знаю человека, который может помочь. Пор горестно покачал головой, не скрывая безнадёжную усталость. — Нет, Мих. Так не пойдёт. Ты себя ещё глубже в яму втопчешь. Я, блядь, не хочу снова вытаскивать тебя из этого дерьма. Я не хочу, чтоб мой друг опять попался на том же самом… Он осёкся и отвернулся, отпуская Миху. — Всё, хорош, — Балу резко вклинился между ними, хлопнув ладонью по подоконнику. — Хватит. Он перевёл взгляд с одного на другого: Щиголев нервно наматывал круги по палате, а Миша тяжело осел на пол, вытягивая ноги. — Тогда что? Вся надежда на Андрея? Миша мрачно агакнул. Вся хрупкая надежда на хрупкого Андрея. Балу скептически прищурился. — Я только одного не понимаю, как ты это провернёшь. Будешь вокруг него наседкой ходить? Втираться в доверие? А он в тебя… втюрится. Ты ведь в курсе, что он того… — Балу неопределенно махнул рукой. — Голубой. А потом он узнает, что ты к нему только ради собственной жопы подкатил… Миша почувствовал, как у него вдруг закружилась голова. Слова Балу будто глухо ударялись о стенки черепа. Выбирая между Андреем и Пашей… Тут, по сути, и выбирать нечего. — Ладно, — Миша коротко кивнул, сдирая с большого пальца заусенец. — Ну вот и всё, — подвёл итог Балу. — Ты, Миша, тут вообще ни при чём. Мы всё на себя возьмём. К тебе никаких претензий. — Спасибо… — тихо пробормотал Миша, опустив голову. — Спасибо, пацаны. Я… я вам по гроб должен. — Ты мне должен одну партию в шахматы. — А мне бутылку пива. — Заметано, — и Миша впервые за весь разговор слабо улыбнулся. После такого откровенного утреннего разговора сил у Миши не осталось ни на что. В голове стояла странная пустота, но вместе с ней жило и какое-то беспокойное шевеление мыслей, от которого невозможно было просто закрыть глаза и уснуть. С одной стороны, стало тревожнее, а с другой — чуточку легче. Если идти на такой рискованный шаг, думал Миша, то только ради кого-то по-настоящему близкого. Ради тех, без кого жизнь просто не имеет смысла. А у него таких людей было в его двое. Лёшка и Андрюха. Миша прикрыл глаза, облокачиваясь темечком об стену. Странно было даже самому себе в этом признаваться, но Андрей тоже каким-то незаметным образом стал для него родным, и что его мысли всё чаще и чаще возвращаются к нему. И поэтому Миша согласился. Только ради них.

***

Днём мелочь всё-таки пришла его навестить и принесла обещанные пирожки — целый бумажный кулёк, промасленный снизу. Вместе с ними на тумбочке появились две пачки соломки, шоколадка с фундуком и пара творожных ватрушек, аккуратно завернутых в салфетку. Лёша, видимо, собирал всё это по крупицам, как настоящий добытчик, который решил во что бы то ни стало накормить старшего брата. Они съели по одному пирожку в полном молчании. Тишину нарушало только приглушенное чавканье — маму бы наверняка схватил инфаркт, если бы она увидела, как едят её сыновья, и, наверное, дала бы прочуханки… Миша жевал медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что после разговора с Балу и Поручиком в голове всё ещё болезненно гудело — мысли ворочались, цеплялись одна за другую, и ни одна не давала покоя. Лёша, наоборот, ел старательно и сосредоточенно, но тоже без прежней болтовни. Он выглядел уставшим — глаза были немного припухшие, волосы торчали в разные стороны. Видимо, он был расстроен тем, что завтра опять нужно было идти в школу, снова натягивать ненавистный пиджак и галстук, и снова слушать ворчание русички. — Миш… а я… а я почти весь второй а-акт уже выучил. — Он кинул недоеденную ватрушку, выбежал на середину палаты и выпрямился, как маленький артист перед сценой. — Слушай. Он прокашлялся, нахмурился от усердия и начал декламировать, чуть запинаясь, но очень стараясь держать интонацию: — Привет вам, Р-розен… карц и Гильстендер… тен! Не только т-тем, что вас мы рады видеть, Но и нуждою в вас был п-причинен Столь спешный вызов. Вам уже и-известно Преображенье Гамлета: в нем точно И внутренний и внешний ч-человек Не схожен с прежним… Лёша замолчал, нахмурив лоб. Губы беззвучно шевелились, он пытался вспомнить следующую строчку. — Чёрт п-побери… забыл… Он почесал затылок и, вздохнув, забрался обратно на койку. — Миш… а т-ты… — он запнулся, не решаясь продолжить. — Я вчера с-слышал, как Шура по телефону говорил. Он думал, что я с-сплю… — Лёша ковырнул ногтем край ватрушки. — И он сказал, что ты попал в п-передрягу. Глазки-бусинки внимательно смотрели на него, пронизывая насквозь, и пытливо выжидали ответ. — Миш… ты ведь не просто не т-туда свернул? Да? Миша прочистил горло. Вот с кем-с кем, а с братом он никогда не умел быть нечестным. Лёша каким-то непонятным образом всегда чувствовал, когда его обманывают. — Ну… — Миша замялся, не зная, как правильнее признаться. — Я… я… случайно сбил… одного человека… Андрея. Лёша похлопал ресницами и вздрогнул на слове «сбил». На лице отразился страх и смятение. — К-как сбил? — Лёша напрягся и отполз назад. — З-зачем? — Я случайно, Лёш. Я не хотел. Это всё произошло… случайно. — Тебя посадят плохие парни в тюрьму… да? — тихо спросил он, и подбородок у него предательски задрожал. — Не волнуйся, Лёх. Никто меня никуда не посадит. Мы всё-всё решим. — Миша попытался улыбнуться как можно спокойнее. — Неправда! — икнул от нахлынувших слёз брат, и по его трясущемуся подбородку потекла слеза. Лёша сорвался с места и врезался в Мишу, уткнувшись лицом ему в грудь. — М-м-миш… — он икал и пытался вытереть глаза кулачком. — Я не хочу, чтобы тебя забрали… Миша крепко обнял его, поглаживая по растрёпанным волосам. — А… вдруг Андрей сможет т-тебе помочь? — Лёша вскинул заплаканную моську, сверля Мишу искрящимися, полными надежды глазами. Миша лишь тихо покачал головой. — Харе плакать, Лёш. Всё будет хорошо. Я же обещал тебе, да? Лёша кивнул, но из объятий не вырывался, и лишь изредка вздрагивал от уходящих слёз. — Я скучаю по тебе, Миша… — тихо признался он. — У Шуры, конечно, хорошо. И мама его вкусно г-готовит, и он сам разрешает мне всё делать… Лёша уселся у Миши на руках, теребя выбившуюся из свитера нитку. — Вчера мы… э… с балкона на прохожих плевали… — он осёкся и виновато посмотрел на брата. — Но… но у них в-всё равно не так хорошо, как у нас. Он снова уткнулся лбом в плечо брата. — Когда тебя выпишут? — Скоро, Лёш. — Миша мягко провёл ладонью по его спине. — На следующей неделе, сказали. Врач приходила, сказала, что больше меня тут держать не будут. — Х-хорошо… — Лёша спрыгнул с Мишиных коленей. — Я буду ждать… я буду ждать тебя, Миш.

***

— Миш… Я не буду тебе врать. Шансы есть. — Анфиса сделал паузу и тихонько прокашлялась. — Но они очень маленькие. — Насколько маленькие? — Это не так работает, чтобы я тебе процент назвала. Всё зависит от повреждений, от организма, от того, как человек будет восстанавливаться. Иногда люди нас удивляют. Но… — Девушка помолчала. — В таких случаях это годы, Миш. Годы реабилитации. Физиотерапия, упражнения, больницы, санатории, постоянные осмотры. И даже тогда никто не может пообещать, что человек снова будет нормально ходить. — Но теоретически… — Теоретически — да. Но чаще люди учатся жить по-другому. Понимаешь, Миш… чудеса иногда случаются. Но рассчитывать на них — тяжёлая штука. Гораздо важнее, чтобы рядом был кто-то, кто не даст человеку сдаться. Кто-то должен быть рядом с Андрюхой. Кто-то должен помочь ему встать. Хотя бы попытаться. Дать тот самый первый, настоящий толчок — не только словами, а буквально, физически, упрямо толкнуть его вперёд — отдавало громким набатом в голове. И этим кто-то, а Миша уже окончательно и бесповоротно решил — будет именно он. Из 405-й, куда Миша направлялся привычным маршрутом, как раз выходила невысокая девушка с короткими волосами. Она прижимала к боку толстенную папку, едва удерживая её на плече. Проходя мимо, она мельком посмотрела на Мишу — долгим, чуть сочувствующим взглядом. Потом тихо вздохнула и пошла дальше по коридору. Миша в очередной раз завис у двери. Вот бы ворваться в комнату, обнять Андрея крепко, провести пальцами сквозь мягкие пшеничные волосы, которые топорщились у ушей, ткнуться губами куда-нибудь за ухо, туда, где кожа тонкая, нежная и тёплая, провести носом по шее, по этой светлой, почти прозрачной коже, сжать ладонями его плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. А потом… мысли резко свернули куда-то не туда. Миша тихо выругался себе под нос и провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть с головы всё лишнее. — Нашёл время, — пробормотал он и тихонько поскрёбся в дверь. — Маш? Ты что-то забыла? Миша тихонько вошел, переминаясь с ноги на ногу. — Я… — он кашлянул. — Я не Маша. Миша. Андрей вздрогнул и поднял голову. До этого он был так сосредоточен, что даже не заметил, как открылась дверь. Он отлип от разложенных по койке листов — они были разрисованы пейзажами. — Красиво, — Миша подошёл ближе, вытягивая шею, желая разглядеть рисунки поближе. — А… спасибо, — неуверенно ответил Андрей и неловко потер коленку, не зная, куда деть руки. — Я зашёл… — Миша запнулся. — Потому что хотел спросить, как ты, ё-маё. И вот… принес тебе. Он аккуратно положил на край тумбочки пакет с тем, что Лёша насобирал своим непосильным трудом. — Я в порядке. Спасибо, Миша… что помог. Ещё раз. — Андреев взгляд упал на пакет. — Ой… Миша… Миша замычал, пытаясь подобрать слова. Он же репетировал! Сто раз прокручивал в голове, как это сказать — так, чтобы не давить, не выглядеть жалким и не ставить Андрея в положение, где тот вынужден согласиться. И всё равно всё вылетело из головы. — В-вчера ты… мм… просил меня прийти. Нет, точнее… — он запутался окончательно. — Я предложил пройтись. В снегу поваляться, ё-маё… И ты вроде как не был против… Андрей тем временем украдкой поглядывал на пакет. Оттуда тянуло сладким, жирным, таким домашним запахом выпечки. — Давай напополам, — тихо сказал он, игнорируя сказанное. — Нет! Нет, Андрей, ты чё, ё-маё? — Миша замахал рукой. — И мне приносят тоже, тебе это… Нужнее, короче. — Спасибо, Миша. Сколько раз спасибо только за этот раз Андрей сказал? За одни только эти заискрившиеся от тихой радости и облегчения глаза, Миша был готов притащить его к ногам всё и вся. Андрей, всё ещё стесняясь, зашуршал пакетом, выуживая оттуда ватрушку и немедленно вгрызаясь в неё. Миша с интересом и каким-то неприкрытым облегчением наблюдал за ним. Но как только их взгляды встретились, он тут же отвёл глаза и уставился на рисунки. — Неужели это всё ты? Ё-маё… Андрей робко пожал плечами и заглотил пол-ватрушки. — Да… но это не совсем то, что я бы хотел рисовать. Пейзажи… конечно, хорошо, — он неопределённо повёл рукой над листами. — Но это не моё. Скучно. — А что твоё тогда? — Миша пододвинул один лист и осторожно присел на самый краешек койки. — Моё? — Андрей переспросил так, будто этот вопрос застал его врасплох. — Ну, я люблю всяких там… — он запнулся, не решаясь продолжить. Кому вообще интересно, что он любит рисовать, а что не любит? Кому какая разница нравится ли это Андрею, или нет? В сердце больно полоснуло иголочкой. Перед ним ведь не кто-нибудь. Перед ним Миша. А Миша… это кто? Точно не абы кто, потому что абы кто не успокаивал бы его ночью от кошмара и не убаюкивал, не поднимал бы на руки, будто это самое естественное в мире, и уж точно не обещал бы вынести его на руках подышать воздухом. — Я люблю… — Андрей неловко улыбнулся. — Сказочных тварей всяких. Героев. И… страшные истории люблю. Очень. И злодеев всяких. — Я тоже, ё-маё! Покажешь? — Миха восторженно-заразительно засиял, не скрывая своего восторга. — Нууу, — Андрей заколебался, но потом все же потянулся к тумбочке, разгребая лежащий там бардак из блистеров таблеток, салфеток и какой-то одежды, выуживая оттуда тоненькую тетрадочку. Обыкновенную такую, зелёную, в клеточку, но вещи в ней творились необыкновенные. — Если ты правда так хочешь… Миша ухватился за тетрадку и сразу же начал жадно листать страницы, почти не дыша. Обычной синей ручкой они были исписаны и изрисованы до последнего уголка: комиксы, сцены, маленькие истории. Там были вампиры с длинными плащами, мертвецы, выбирающиеся из земли, лесные разбойники с перекошенными шляпами, какие-то странные существа с щупальцами, тянущимися из тёмных озёр. В углах страниц мелькали маленькие диалоги в облачках, стрелочки, подписи. Но его зоркий глаз заметил кое-что другое. На полях — между кадрами, вдоль клеточек — мелким почерком были написаны строки. Он остановился на одном листе. Там, между нарисованными цветами и чьей-то отрубленной головой, шли кривые, размазанные строчки: «И с улыбкой во весь рот В дом вошел садовод Положил на стол букет цветов И сгинул без лишних слов И открыли сестры рты Посмотрев на цветы – Голова их брата средь цветов лежала!» — Охуеть… —Миша кончиками пальцев бережно коснулся края листка, боясь смазать чернила. — Это всё ты, да? — Ну да… — И стихи? — Тоже. — А я тоже когда-то… давно… пару стихов с другом сочинил, — Миша перелистнул ещё страницу, не в силах оторваться. — Мы на гитаре играли, — он хмыкнул. — Даже группу хотели свою замутить, ё-маё. — И? — Князев легонько подался вперед, забирая тетрадь. — Как называется? — Контора. Был ещё вариант «Зарезанный одуванчик», но чё-то не прокатило. Да и… Конторы больше нет. — Сыграешь мне… когда-нибудь? — Андрей неловко поёрзал, собирая свои рисунки в неаккуратную стопку. — Говно вопрос, ё-маё! Только, эт самое, я давно их не пел… — Миша поник, отгоняя воспоминания. — Давай лучше погуляем, а? — Миш… знаешь… — Андрей замялся, стыдливо пряча глаза. — Я передумал… я не хочу… и вообще, ты наверное устал.. И смотри… уже смеркается. Может, ты мне лучше на гитаре сыграешь? Если есть… Струсил. Снова и снова. Мысль о выходе на улицу не давала покоя, будто нависшая туча. Она мучила и терзала, не разрешая смотреть в окно, где белым ковром лежал пушистый снег, из которого наверняка бы вышел хороший стройматериал для крепости, как в детстве… Но стоило Андрею представить себя среди людей, как по спине пробегал ледяной холод ужаса. А вдруг они знают? А вдруг они, люди, всё знают о нём? Будут смеяться, тыкать пальцем, кричать вслед «пидорасина», «любитель членов», «второсортная шлюха» и кое-чего похуже? Будут плевать вслед? Нет. Нет, он не сможет. Не сегодня. Потом… потом, может быть… — Тогда… я за гитарой сгоняю. Жди, — прохрипел Миша и исчез.

***

— Чего тебе сыграть, ё-маё? — Миша тихонько перебирал струны. — Может, Битлов хочешь? Гитара, которая так и осталась припрятанной в подвале, лишь слегка была припорошенная пылью — в последний раз он брал её руки только когда пел Анфиске. — Свою. Можешь? — Андрей прижался к спинке койки и подогнул ноги, устраиваясь как можно удобнее. Миша кивнул и тихонько, в такт струнам, замычал, вспоминая слова. «О как грустна вечерняя земля… Таинственны туманы над болотом Туманы над болотом И как бродил по тем болотам я Оплакивая немощно кого-то…» Миша казался для Андрея нереальным и… очень красивым. Его длинные темные волосы, чуть волнистые на концах, мягко ложились на плечи и шею, как будто сами струились в такт его песне. Глаза, черные и глубокие, сливались со зрачками, отражая мерцающий свет лампы и делая взгляд одновременно густым, тревожным и бесконечно тёплым.  «Странный цвет глаз предупреждает нас Близится час, и мы услышим вас Я у болота пою песнь Звери в кустах, они хотят есть…» Он пел — нет, он жил песней. Каждое слово словно проходило через него целиком, будто он не просто вспоминал мелодию, а заново проживал её. Миша то и дело вздёргивал подбородок вверх, как будто пел уже не только для Андрея, но и куда-то выше, в потолок, в вечернее небо за окнами, в какое-то своё пространство, где был только он и звуки гитары. А потом вдруг снова опускал взгляд — и смотрел прямо на Андрея, не отводя ласковых глаз. «О, как грустна вечерняя земля Таинственны туманы над болотом Я ухожу, а ветер мне не верит Что ж, я его прощу.» Миша замолк и стушевался. — Вот, собственно, и песня… Ее придумал Шура Балунов, друг мой со школы ещё, а я — мелодию. — Это было очень красиво, — «и ты очень красивый, Миша» хотелось вырваться, но Князев вовремя прикусил язык. Миша улыбнулся, собираясь что-то добавить, но в распахнувшуюся дверь вклинилась голова обходящей медсестры. — Князев. Водные процедуры и сон. А вы… — она брезгливо окинула Мишу взглядом. — Часы посещения давно окончены. Немедленно вон.

***

Сидя под горячей водой на лавочке, Андрей подставлял лицо слабым струям. После тех бережных касаний Мишиных ладоней ему не хотелось ощущать ничьи руки больше — только его собственные, но и их он уже почти не чувствовал. Он сам — не без истерики и слез — уговорил медбрата оставить его одного. Андрей оглядел свое тело: синяки, кровоподтеки и гематомы постепенно заживали, плавно меняя оттенки с фиолетового на зеленовато-коричневый, и уже не болели так остро и жгуче. На душе было спокойно. Невероятно спокойно от очередной спетой для него песни. Андрей сам не заметил, как начал тихонько мычать мелодию, вспоминая голос Миши, перебор струн, его длинные пальцы и трепещущие ресницы. О как грустна вечерняя земля… Завтра. Завтра он соберёт всю свою ничтожную волю в кулак и выйдет на улицу навстречу свету, которого так долго и мучительно избегал. От одной только мысли становилось легче, словно внутри наконец-то успокоилась и улеглась бушующая вьюга. Он всё равно для себя всё решил. И, раз всё уже предрешено, почему бы не позволить себе короткое, ещё не знакомое прежде сердцу смешное счастье — побыть безнадежно влюблённым дураком, которому уже нечего терять и от которого никто ничего не ждет. Тем более, он и так прекрасно понимал: с Мишей ему ничего не светит, ни сейчас, ни потом, потому что Миша — красивый, сильный, с целым миром впереди, и Андрей не был настолько наивен, чтобы всерьёз надеяться на что-то большее, чем случайную доброту; Миша просто такой — отзывчивый, тёплый, он помогает, когда видит боль, поднимает на руки, приносит ватрушки, поёт песни, потому что не умеет иначе, и Андрей это понимал, и именно поэтому позволял себе любить его тихо и безнадёжно, как любят что-то красивое и недостижимое, что светит на расстоянии и никогда не станет твоим. От этой мысли стало щекотно. И если уж впереди всё равно темнота, то почему бы не прожить последние недели с этим тёплым, глупым чувством в груди? Завтра.