Корпуса в пустоте

Что-что? Прогноз погоды опять по телеку.

Вернись, я умоляю тебя, вернись.

Ты знаешь, я ненавижу «Эйр Америка»

За то, что их самолёты летают вниз.

Не просто вниз, а красивым эффектным штопором.

Снаружи — в коридоре нелётном — шторм.

И мама — как обычно — молитву шёпотом.

И так она застывает — с открытым ртом.

А это что? Это, кажется, их фамилии.

Конечно, их обязаны выдать СМИ.

Не слушай. Но надейся. Две белых лилии

Для каждой ежедневной Саманты Смит.

Тим Скоренко, «Эйр Америка»

– Чего? – едва умудряется произнести Паудер после пяти минут неудержимого смеха. – Ага, Пау-Пау, – Вай сидит, упираясь лбом в ладонь. – И Грант такая: «Космос что, имеет форму и вместимость чемодана?» Паудер беспомощно взвизгивает и валится на диванчик, болтая в воздухе тонкими ногами. – Хэй, Вай, это правда... Как в грёбаных сериалах, – Экко уже третий раз промахивается сигаретой мимо пламени зажигалки. – Скажи, какая вероятность, что твоя девчонка из учебки окажется бывшей Кейтлин? – Без понятия, – Вай дёргает плечом. – Сам знаешь, моя математика — это «как быстрее доставить корабль, чтобы Кейтлин могла всё нахер взорвать». Паудер наконец восстанавливает способность к членораздельной речи: – Сис, у тебя грёбаный талант вляпываться в самые странные приколы. Но того... что у вас теперь? Вай ухмыляется и пересаживается на диван к сестре: – Это секретная информация, агент Пау-Пау, – девушка протягивает руки... и начинает безжалостно щекотать сестру подмышками. Паудер извивается и повизгивает, беспомощно пытаясь вырваться из цепких сильных рук старшей сестры, пока Экко в очередной раз пытается прикурить — и промахивается. Мэл аккуратно закуривает, ещё более аккуратно отпивает кофе и только потом спрашивает: – Кейт, это у вас с Вай такие шуточки? Кейтлин с лёгким стоном утыкается лицом в ладони. Не то чтобы она не понимала Мэл — ситуация правда выглядит сценой из плохого романа. Или из снятой за гроши молодёжной романтической комедии пополам с драмой — что ближе к реальности, учитывая все подтексты. – Кейт, серьёзно? Твоя бывшая девушка, которая чуть не за шкирку оттащила тебя на терапию, – Мэл криво улыбается, – оказалась бывшей девушкой Вай? И вы встретились в системе внешнего кольца колоний после совместного боя с пиратами? Мэл Менарда изящно затягивается. – Знаешь, только ты могла оказаться в такой ситуации. Кейтлин вздыхает, пытаясь прекратить косплеить перегруженный реактор — но не получается. Это кажется глупым — но Кейтлин смущается, когда говорит с подругой детства о странном эпизоде из серии «моя девушка — бывшая моей бывшей». Если рассуждать логически, в этом ничего такого нет — ну кроме того, что такие ситуации любят сценаристы малобюджетных сериалов — но логикой тут и не пахнет. Это не та территория, на которой доктор Кирамман чувствует себя уверенно. Как и канонир Кирамман. Не стоит даже упоминать про... просто Кейтлин. – Если мы закончили обсуждать невероятные совпадения и то, насколько мал космос, – Кейтлин старается выглядеть как можно спокойнее, – давай поговорим про контракты... Мэл фыркает. Кейтлин ещё пару секунд пытается сдержаться, но затем тоже начинает смеяться — она прекрасно понимает, насколько комично выглядела с красным от смущения лицом, пытаясь говорить формально... с лучшей подругой. Обследование оказалось простым — не «прилетели — посмотрели — улетели», конечно, но и никаких серьёзных объектов не было. Желанный кусок рутины после совершенно внезапной мясорубки в пространстве... И после Мэдди. Вай смеётся, вспоминая, как Нолан уничтожала кофе чашками и разыгрывала сцену из нелепого ромкома. На самом деле могло бы быть потрясающе неловко — если бы Мэдди не была такой Мэдди. Эти чёртовы полтора метра рыжей непосредственности не знают понятия «неловкость». В комплект не входит. На самом деле Вай благодарна Мэдди — и за непосредственность, и за то, что та была когда-то с Кейтлин... и рассталась, судя по всему, очень хорошо. Но думать про Мэдди Вай не слишком хочется — ну, у неё есть куда более интересные темы для размышлений. Точнее, одна конкретная тема. Одна такая высокая, фигуристая, с охренительными ногами темноволосая тема. Кейтлин. Абсолютный снайпер. Отличный аналитик. Учёная с двумя докторскими степенями. Такая неловкая в проявлении чувств. Такая старательная в работе. Она до чёртиков беспокоится, когда Вай идёт на корпус или на грунт. Она часами работает с пакетами данных, вытаскивая на свет прожекторов скрытые закономерности, проводя неожиданные, но зверски точные аналогии. Она пишет статьи, далёкие от академической отстранённости — но при этом ни у кого не получится обвинить Кейтлин в предвзятости или подгонке фактов под концепцию. Она, чёрт побери, абсолютный снайпер. Во всём, за что берётся. Вай восхищается ей — и прекрасно понимает, что за этим стоит. Годы упорной, выматывающей работы. Годы отчаянных попыток соответствовать ожиданиям. Годы без эмоциональной поддержки. Вай самой пришлось пробиваться — но она никогда не думала, что Кейтлин пришлось легче. Вай слишком хорошо знает эти симптомы. Виктор, её первый инженер на «Щитоносце», был таким же. Сын владельца нескольких шахт на Зауне, выпускник самой престижной из заунских школ... Бросивший юридический факультет Университета Пилтовера ради службы в Корпусе. Не общавшийся с родителями с момента подачи документов на службу. Погибший от вторичного взрыва во время последнего боя «Щитоносца». Вай была хорошим капитаном — и знала истории своего экипажа. И теперь она видит то же самое в девушке, в которую втрескалась по уши и на три метра сверху. Её счёт к сенатору Кирамман всё растёт — потому что Кейтлин стала такой, какой она стала, не благодаря, а вопреки. И потому что Кейтлин так и не научилась верить в то, что она значима — сама по себе, без подтверждения со стороны. В нормальных семьях этому учатся ещё в детстве — потому что родители обычно любят детей. Или хотя бы не превращают всю их жизнь в соответствие выдуманным стандартам и выполнение навязанных обязательств. Семью сенатора Кирамман нельзя назвать нормальной. Тот особый вид дисфункциональных семей, который крайне сложно заметить — пока те, кто становится их жертвой, не срываются. Иногда — в загулы, иногда — во что-то никак не связанное с семьёй, иногда — в попытку уйти из этого мира, не закрывая за собой окно. И даже тогда практически все считают, что виноваты дети, у которых «было всё, чего только можно пожелать». Вай даже не хочет предполагать, сколько раз эту фразу пришлось услышать Кейтлин. Она только надеется, что Кейтлин хотя бы на рациональном уровне понимает, насколько такие претензии несправедливы. Кейтлин сохраняет файл и отсылает его в общую сеть «Крысы». Как только команда его завизирует — контракт можно будет официально закрывать. И двигаться дальше. Варианты есть. Кейтлин уже прикинула вместе с Мэл пару контрактов, один из которых даже можно выполнить попутно. Но об этом можно подумать и позже — никаких сверхжёстких сроков нет, так что пороть горячку с немедленным ответом не требуется. Тем более что Кейтлин есть о чём подумать. Напряжение, которое копилось месяцами, наконец выплеснулось. Желание, которое Кейтлин подавляла, оказалось полностью взаимным — и даже более того. Вай принимала её — с её одержимостью работой, с тяжёлым прошлым, с неумением по-человечески говорить о чувствах. Девушку, которая не привыкла быть принятой. Девушку, которой важнее услышать «ты ведёшь себя нормально», чем «ты прекрасна». Кейтлин понимает, что у Вай своя история и свои демоны. Что она потратила не меньше сил и времени на то, чтобы научиться тому, что она умеет, чем сама Кейтлин. Но Кейтлин понимает разницу. То, чего добилась Вай, было вопреки ожиданиям какой-то части общества — и, вероятно, весьма немалой части. Но у Вай была поддержка близких. Она мало говорила об отце — но и того, что Вай рассказала в перерывах между обсуждениями маршрутов обследования и лихорадочными, жадными поцелуями, было достаточно, чтобы понять — Мёрдок Вандерсон по прозвищу Вандер поддерживал своих дочерей. И научил их поддерживать друг друга, не превращая заботу в контроль. Кейтлин это видит — в отношениях Вай и Паудер, в обрывочных воспоминаниях, в поведении Вай. Уверенное: «Ты — абсолютный снайпер». Мягкое: «Ты не обязана знать всё». Небрежное: «О'кей, приняла, так и сделаем». Спокойное: «Я верю в тебя». Кейтлин это нужно. И она боится, что только берёт, ничего не давая взамен — но когда она об этом говорит, слышит жаркое: «Не смей так думать, Кексик. Ты надёжная, тёплая и великолепная, слышишь?» Кейтлин боится поверить в это — но понимает, что Вай не будет врать. Не в отношениях. Не в близости. И не во взгляде. Кейтлин знает, что красива. Привлекательна. Желанна. Знает разумом. Она долго училась это признавать. Долго училась забывать «ты слишком высокая», «ты слишком худая», «слишком большая грудь», произнесённое холодным тоном сенатора Кирамман. Долго училась одеваться так, как ей хочется, а не так, как подобает послушной дочери сенатора от традиционалистов. Долго училась принимать чужое желание. С Вай ей не требуется себе ни о чём напоминать. То, что раньше шло сначала от разума, а только потом — от чувств, теперь приходит непосредственно. Минуя разум. Не требуя постоянного «я имею право на это». И не требуя соответствия. Но всё имеет свою цену — и Кейтлин знает, что эту цену придётся платить. Каждый раз, когда Вай идёт на высадку, Кейтлин боится. Она понимает, что большая часть миссий в общем безопасна — во всяком случае, в пределах обычного риска в их работе. Не опаснее, чем пропущенный при сканировании метеорит. Но это не о том, что Кейтлин понимает. Это о том, что она чувствует. Это иррационально — но каждый раз, когда Вай выходит на грунт или на корпус, в проклятую неизвестность, Кейтлин боится. Странно, но в бою страха нет — Кейтлин просто контролирует ситуацию. И хотя она знает, что противник может оказаться сильнее, это рациональное знание. Эмоций оно не затрагивает. А когда Вай уходит на высадку — Кейтлин остаётся только ждать. Только смотреть на приборы, слушать переговоры по связи и надеяться, что всё обойдётся. И это останется с ними до конца — потому что экипажу «Крысы» наверняка ещё не один десяток раз встретятся разбитые корпуса в мёртвой пустоте или места на планетах, которые надо осмотреть. И Вай каждый раз будет уходить в равнодушную темноту космоса или многоцветье чужих миров. И возвращаться, всегда возвращаться. А Кейтлин будет ждать. Контролировать пространство из рубки. Бояться — иррационально, нелогично, до дрожи. Верить, что всё обойдётся — но всё равно бояться. Это их жизнь. Жизнь космонавтов, исследователей, разведчиков. Та, которую они сами выбрали. Не то чтобы это помогает в моменты, когда Вай на высадке. Корабль уходит к гипергранице Бариоль. – Ну что, домой? Джейс рассеянно улыбается, склонившись над открытой в коммуникаторе схемой. – Есть варианты, – Мэл легко касается мощного плеча Джейса, заставляя парня отвлечься. – Можно попутно выполнить ещё один контракт на обследование системы. Там транзит, два маленьких пояса астероидов... – У нас две трети табеля боезапаса, – Ривен опирается бедром на стол, большая кружка кофе в её руке слегка покачивается. – Уверены? – Для того, чтобы прорваться из системы, шестнадцати торпед хватит, – медленно говорит Кейтлин в промежутке между затяжками. – Если у нас нет критических проблем по автономности, я бы поддержала идею Мэл. – Восемь месяцев есть, – пожимает плечами Ари, подходя к Ривен и обнимая подругу за плечи. – По реактору что? – Десять, – коротко отвечает Паудер, опускаясь на пол у диванчика в углу кают-компании. – Я за, в общем. – Не против, – Ривен рассеянно щурится, прижимаясь крепче к Ари, её свободная рука проскальзывает на талию вастайи. – Кейт, если ты уверена?.. – Уверена, – Кейтлин медленно давит окурок сигариллы в пепельнице. – Тогда решено, нет? – Вай с мягкой усмешкой опускается в кресло рядом с Кейтлин. – Доставай слона из мешка, Мэл, что ли... Коррекция курса оказалась несложной — и «Крыса», «оттолкнувшись» от четвёртой планеты, ложится на новую траекторию, выводящую прямо на прыжок к транзитной системе — одной из тех, у которых есть только каталожный номер, потому что она никому и низачем не нужна. Парочка редких астероидных поясов, в которых почти нет сколько-нибудь оправдывающих разработку ресурсов — и всё. Единственная ценность таких систем — в их расположении относительно крупных населённых систем. Относительно мест, куда есть зачем лететь. Дальность гиперпрыжка — штука непостоянная. Она зависит от скорости и ускорения на входе в гипер, от градиента прохода через порог гиперпространства, от мощности гипергенератора и много от чего ещё. Если попытаться прыгнуть слишком далеко или со слишком большим градиентом — генератор может не вытянуть. В лучшем случае он сгорит, оставляя тебя болтаться в стартовой системе в ожидании спасения, в худшем — разрушит корабль... или сделает что-то, о чём никто не имеет представления, потому что найти потерявшийся в гиперпространстве корабль невозможно. Кроме того, прыжок в безопасных границах, но близко к их пределу, сильно нагружает гипергенератор, изнашивая его и снижая его срок службы. Поэтому каждый более-менее дальний полёт состоит из нескольких прыжков между системами. И поэтому некоторые системы приобретают непропорциональное значение — даже если в них нет ничего, кроме звезды и десятка каменюк с банальнейшим в галактике составом, они нужны для того, чтобы прыгать не в пустоту. Чтобы, если что-то пойдёт не так, был бы шанс на спасение. Конечно, второй стороной этой палки является то, что эти системы неплохо подходят для пиратской засады — но на это и нужны конвои и орудия на кораблях. Транзитные системы обычно хорошо изучены — но время от времени их перепроверяют. На всякий случай. Что-то может принести гравитационными течениями галактики. Что-то может случиться без свидетелей и без связи. Наконец, что-то может просто пройти мимо всех, кто был в этой системе раньше. Ради этого всего и нужны перепроверки. Относительно простой, рутинный контракт — если не будет каких-то неожиданностей. А они всегда возможны. Никакой срочности в нём нет — если бы «Крыса» вернулась в Пилт для пополнения запасов и отдыха, контракт бы не уплыл. Однако система, которую нужно переобследовать, практически на маршруте от Бариоль к Пилту — и «Сумчатая крыса» собирается выполнить два контракта за рейд. Переход в гиперпространстве — самое спокойное время любого космического перелёта. Если экипаж не сделал никакой глупости, весь переход гипергенератор работает в стабильном режиме — за ним нужно следить, конечно, но в основном это делает автоматика. Или ИИ, если он есть на корабле. Вахты никто не несёт — это просто бессмысленно. Если режим работы генератора нарушится, а техника не успеет вернуть его в нормальное состояние — не успеют и люди. В теории между сбоем гипергенератора и тем, что происходит, когда он выключается в гиперпространстве (что бы это ни было), есть что-то около одной десятой доли секунды, чтобы вернуть параметры в норму. Люди просто не успеют даже попробовать что-то сделать. В результате главной проблемой во время перехода на большинстве кораблей становится скука. Всё-таки даже три-четыре дня ничегонеделанья могут сильно выбить из рабочего ритма. У экипажа «Сумчатой крысы» такой проблемы, к счастью, нет. Не только потому, что они — друзья, но и потому, что каждый может чем-то себя занять. Вай полулежит в кресле, лениво переключая схемы на голопроекторе. Майка с короткими рукавами обнажает мускулистые руки, серые глаза щурятся, отмечая несоответствия. Жёсткие дисторсированные гитары, поддержанные мощной ритм-секцией, звучат в наушниках. Вайолет Уикетт, пилот и сестра инженера, увлекается сравнительным анализом архитектуры космических баз. Не только по работе — хотя пилот и должен понимать, как устроены висящие в пустоте очаги жизни — но и для себя. Логика соединений. Внутренняя логистика. Правила, чья суть едина для всех — но форма отличается в каждом уголке освоенного космоса. То, как назначение станции отзывается на её внешнем виде, на её параметрах, на доступности тех или иных функциональных секций. То, как всё это менялось с течением времени... Всё это чертовски захватывает. Сейчас Вай играет с данными, оставшимися от самых первых веков колонизации человечеством космоса — со времён, когда неодолимая масса Роя ещё не ворвалась в родную систему людей. Со времён, когда к названию «Рунтерра» ещё не прибавляли «убитая». Маленькие, ненадёжные, лишённые искусственной гравитации, едва-едва справляющиеся с обеспечением себя энергией структуры завораживают. Вай даже не может представить себе, какое мужество требовалось от тех, кто месяцами жил в этих жестяных бочках, что на порядок меньше их изящного корвета — и не просто жил, а работал в условиях, когда практически любое действие требует специальной подготовки и специальных приспособлений. Когда всё, что отделяет от равнодушного вакуума — тоненький слой металла. Вай не может не спрашивать себя, смогла бы она тогда стать астронавтом. Она тихо смеётся, представив реакцию Кейтлин на предположение о том, что Вай могло бы не хватить смелости на что-то, связанное с космосом. После всех этих высадок... Но высадки — в высокотехнологичном броневом скафандре, с трёхствольником в руках, с флайером, висящим возле точки входа — это совсем другой зверь. Совсем не то, что жить в чёртовой жестяной скорлупке посреди пустоты... Вай нажимает на несколько клавиш, проигрывая постепенную эволюцию одной из серий станций Рунтерры. Той, где, возможно, работал кто-то из её предков. Или предков Кейтлин. Или ещё чьих-то — с тех времён всё успело двести тысяч раз перемешаться. Вай не собирается забывать, как выглядели корабли и станции тогда. Хотя бы потому, что это интересно. Кейтлин медленно протягивает руку, выключая видео. Принятый перед самым входом в гиперпространство пакет данных из Пилтоверского Университета огромен. Это ни разу не удивляет, учитывая, сколько работ ведёт Юни — но часть этих данных касается Кейтлин напрямую. И не только Кейтлин — на самом деле всего экипажа «Крысы». По изображениям в архиве корабля-ковчега, найденного «Сумчатой крысой» несколько месяцев назад — почти год назад — удалось восстановить, как выглядело ночное небо на планете строителей мёртвого гиганта. Это было только первым шагом к определению места этой планеты — но самым сложным. Совместить многочисленные куски, составить карту относительно полушарий... Это действительно проблемно. Дальше уже дело техники — и техника справилась. Экстраполяция расположения звёзд на тридцать пять-сорок тысяч лет назад (точных датировок на ковчеге получить так и не удалось, поскольку неясно, сколько времени субсветовик шёл в штатном режиме и, соответственно, как соотносится дата на его борту с реальной датой — замедление хода времени на субсветовых скоростях очень сильно искажает картину), пересчёт положения звёзд в то время — это всё дело техники. Есть математическая модель, есть данные о движении звёзд — и этого достаточно. Проблема в том, что это место — у чёрта на рогах, по направлению за Шуриму, в секторе, где почти нет населённых систем. Вознесшиеся перед своим падением прокатились по этому сектору, как пятисоттонная бочка по стеклянной посуде, буквально выжигая каждую планету, которая могла дать приют шуримским повстанцам. И никто не даст гарантии, что мир строителей ковчега не оказался одной из таких планет — документы Войн Становления фрагментарны настолько, насколько вообще возможно в космической цивилизации. Про то, как Университету будет весело выбивать финансирование и все разрешения для такой экспедиции, Кейтлин даже не хочет задумываться... Это не её проблемы. К счастью. Кейтлин фыркает, прочитав чьё-то особое мнение о том, что строители ковчега имеют некое отношение к Вознесшимся — хотя определённые корреляции в символах и изображениях есть, временной разрыв делает гипотезу чем-то средним между горячечным бредом и конспирологической теорией (если между ними вообще есть разница). Она быстро вбивает несколько строк в файл с заметками — чтобы не забыть разнести это предположение в статье, которую собирается писать. Манера некоторых разумных пытаться привязать каждую новую находку если не к Вознесшимся, то к Рою или «древним йордлам» (при том, что сам факт падения цивилизации йордлов около двенадцати тысяч лет назад, как и факт их нового восхождения, не вызывает сомнений), Кейтлин бесит. Её вообще бесит интеллектуальная леность, лежащая в основе всех этих идеек — когда вместо того, чтобы выяснять, как на самом деле выглядело прошлое, изобретаются умозрительные конструкции, чья цель — запихать новые данные в уже имеющуюся в массовом сознании клетушку с тем или иным ярлыком...

***

Разрыв в ткани реальности, сопровождающий выход из гиперпространства, затягивается слишком неспешно — так, по крайней мере, кажется Кейтлин. Она знает, что это иллюзия, порождённая манерой Вай и Ривен проходить гиперпорог с огромной крутизной градиента, оставшейся у них со времён службы. Она уже привыкла к тому, что теперь вваливается в каждую новую — или старую — систему, как будто впереди ждёт неведомо сколько врагов. Всё равно ей кажется, что наводки уходят слишком медленно. Кейтлин слушает скороговорку Вай, сидящей в кресле первого пилота. Ориентация, дрейф, ускорение, паразитическое излучение — всё в норме. Всё как просчитывалось. – Целей в системе не обнаружено, – очередь Кейтлин в послепереходной проверке. – Дефлекторы в боевом режиме, готовность ПРО — пять секунд. – РЭБ в готовности, – Ривен говорит лениво, но при этом быстро. – Сенсоры выходят на рабочий режим, готовность по мере затухания паразитического излучения. – Карт-лайн активирован, дроны в готовности по графику, – заканчивает чек-лист Джейс из интеркома. Кейтлин тихо вздыхает — и ловит такой же почти неслышный вздох от Вай. – Кексик, думаешь, мне не страшно? – Вай сидит в скафандре с отсоединённым шлемом, заканчивая программировать коррекции. – Каждый хренов раз, когда мы проламываемся через порог, меня чуть не трясёт. На переходе накрылось на порядок больше народа, чем в боях, если статистике верить. Девушка вбивает очередную коррекцию, обозначенную в карт-лайне, её взгляд сфокусирован на проекции курса, меняющейся по ходу работы. – Только не спрашивай, как мне удаётся с этим работать, Кексик, – губы кривятся в лёгкой усмешке, пока взгляд серых прищуренных глаз скользит по намеченной траектории, сверяя узловые точки с графиками сброса дронов. – Это просто работа, сама знаешь. Это кусок нашей хреновой работы. И ни разу не героизм. Ну разве что ты хочешь увешать медалями за храбрость всех астронавтов в галактике. И себя среди них. Вай продолжает провешивать курс по карт-лайну, не проговаривая очевидное. То, что хотя все астронавты галактики каждый прыжок имеют все шансы угробиться, спасатели, военные и астроразведчики ещё и имеют дело с последствиями. С тем, как забирает свою долю равнодушная мёртвая пустота — из-за боя, аварий или чьей-то глупости, неважно. С тем, что остаётся после. И они сильнее, чем обычные астронавты, чувствуют реальность своей работы. Ту самую реальность, в которой маленькие стальные скорлупки рвутся через равнодушную мёртвую пустоту и сквозь абсолютную чужеродность гиперпространства. Ту самую, о которой постоянно забывают жители планет. Вай усмехается, отгоняя момент самокопания — нет смысла в очередной раз прокручивать то, что она приняла ещё в учёбке. То, с чем живёт каждый пилот, обладающий хоть одной работоспособной мозговой клеткой. Если в системе есть ретранслятор гиперсвязи, получить новости из порта приписки — или ещё откуда-то — намного проще, чем если надеяться только на корабельный узел связи. И теперь экипаж «Крысы» наслаждается относительно быстрой и оперативной связью, пока корабль идёт по курсу, выводящему его в наиболее плотную часть внешнего астероидного пояса системы. Наслаждение, правда, с привкусом бардака — потому что новости с Пилта не самые приятные. И Кейтлин кривится, пролистывая заголовки тематических блоков. Она видит, что нестабильность нарастает — причём скорее на Пилтовере, чем на Зауне. То, как легко оказалось вывести тысячи разумных на улицы под откровенно ксенофобными и глупыми лозунгами, кажется Кейтлин почти нереальным — но она продолжает просматривать новости. Продолжает анализировать. Продолжает смотреть взглядом ксенолога. Тем самым взглядом, который позволяет увидеть скрытые паттерны, незаметные нормальному политическому аналитику. Тем самым, который не даёт расслабиться. Кейтлин видит, что перекос в плотности протестов слишком велик и странен для случайности. Слишком плохо лозунги коррелируют с реальностью — настолько плохо, что становятся заметны закономерности. Если несколько маленьких традиционалистских митингов под лозунгом «защиты свободы совести» легко объяснить — любое ограничение прав религиозных организаций вызывает совершенно одинаковую реакцию уже десятки лет, если не века — то давление изоляционистов на «разрушение рабочих мест» и «захват рынка труда приезжими» выглядит странно. Не потому, что сами лозунги хоть немного оригинальны, но потому, что такая риторика лучше срабатывает на бедных планетах. Пилтовер же богат — объективно и субъективно. И массовость митингов выглядит... искусственной. Кейтлин отправляет короткое письмо двум своим подругам и продолжает скроллить. Блоки летят по монитору, задерживаясь ровно на время, нужное, чтобы их прочитать. Один из них Кейтлин задерживает и раскрывает. Тёмно-синие глаза скользят по строчкам, буквально сканируя их, как сенсоры корабля — систему. Чувственные губы сжимаются в тонкую линию по мере прочтения. Несколько секунд — и Кейтлин открывает мессенжер на коммуникаторе. Чтобы не мешать подруге, Кейтлин записывает голосовое сообщение: – Милая, после тренировки сразу подойди ко мне в каюту, если не сложно. Я кое-чего не понимаю. Вай быстро ополаскивается в душе — она свернула тренировку на двадцать минут раньше, чем планировала. Кейтлин никогда не дёрнула бы её посреди тренировки, если бы не случилось что-то важное. Что-то, что может повлиять на них обеих. Вай вытирается, влезает в комбинезон, отключает всё, что нужно отключить и подходит к входному люку маленького спортивного отсека. – Кексик, что за пожар? Вай опирается левым плечом о переборку, маленький рюкзачок — подарок Паудер на окончание учебки — свисает с правого. Серые глаза фокусируются на фигуре девушки, полулежащей в кресле перед широким голографическим экраном — и Вай пропускает вдох, заметив, что под расстёгнутым комбинезоном видно чёрное кружево, скрывающее упругие нежные холмы... – Вай, – голос Кейтлин возвращает Вай к реальности, – мне нужно, чтобы ты прочитала кое-что. А потом объяснила, как такое вообще возможно. Вай снова пропускает вдох — но уже не потому, что залипла на грудь своей девушки. Голос Кейтлин... резкий. Пилтоверский акцент прорывается чуть сильнее, чем обычно, паузы между фразами звучат... акцентированно. Слишком акцентированно. Вай понимает — шуточка про пожар имеет все шансы оказаться пророческой. Она входит в каюту, лёгким касанием ладони к сенсору закрывая люк, кладёт булькнувший рюкзачок на аккуратно застеленную кровать, садится во второе кресло — то, которое они поставили ещё в Бариоль. Концентрируется на экране... Строчки словно выжигают в разуме Вай историю, стоящую за ними. Поганую, невероятно грязную — даже по самым мягким меркам грязную — и невероятно болезненную. Только дочитав, Вай понимает, что Кейтлин легко касается её плеча. Кейтлин сжимает плечо Вай, только что дочитавшей новостной блок. Она не знает, чем ещё может помочь подруге, пилоту, возлюбленной. – Так, кексик, – Вай прикрывает глаза, – я не могу обсуждать это насухую. Ты не против?.. Она не дожидается ответа и тянется к своему рюкзачку с молниями и шестерёнками — такому трогательно-подростковому, более уместному в каком-нибудь колледже, чем на борту вооружённого корабля. Кейтлин не собирается ей мешать — она понимает, почему Вай хочет выпить. Ей и самой не помешает жидкий антистресс во время этого разговора. Кейтлин достаёт из тумбочки под монитором два бокала — хотя она и не любит морочиться с сервировкой, сейчас ей не хочется пить креплёное сладкое вино из кружек. Такое абсолютное пренебрежение условностями — для более счастливых моментов, для веселья и близости, на которых нет тени политики и коррупции. Тёмно-красное, почти чёрное вино льётся в бокалы. Нарезанный на скорую руку сыр ложится на маленькую тарелку. Вай поднимает свой бокал в чём-то, похожем на тост: – Короче, Кейт. Всё, что говорит Гласк, может быть правдой. Да и не представляю, что она так подставится — значит, может доказать каждое слово. Вай несколько секунд молчит, отпивая вино. Пачка её любимых сигарет лежит рядом с начатой бутылкой. – Но это полная дичь. Настолько полная, что я хочу десяток минут наедине с министром Шулой. Кейтлин выигрывает время перед ответом, отпивая вино — сладкое, густое, крепкое. Не то чтобы она осуждала последнюю идею Вай. Совсем нет. Если не считать того, что превратить системного министра здравоохранения в фарш — немного не то, что может решить проблему. С другой стороны, идея выглядит невыносимо соблазнительной. – Займи очередь, – безрадостная шуточка скорее в духе самой Вай оказывается кстати — на резком, закаменевшем лице появляется что-то похожее на улыбку. – То есть ты думаешь, что Гласк действительно блокировали целевые пожертвования? Это даже звучит дико — но Кейтлин давно привыкла к тому, что там, где замешана политика, может случиться что угодно. И чем грязнее, тем возможнее. Вай делает новый глоток, закуривает и поворачивается — всем телом — к всё ещё горящим на голопроекторе строчкам. Кейтлин понимает, почему Вай нужно снова прочитать их, прежде чем отвечать. Почему такое красивое — и до безумия любимое — лицо сейчас заострилось. Почему в серых глазах стынет ярость. Рената Гласк, владелица и руководитель «Гласк Индастриз», одной из крупнейших компаний Зауна, созвала пресс-конференцию для объявления о строительстве частного госпиталя. И заявила о том, что приняла решение создать независимый от системного министерства здравоохранения объект из-за того, что её попытки внести целевые пожертвования для центрального госпиталя Зауна блокировались планетарным департаментом... И что ей предлагали вместо целевых вливаний внести пожертвования в бюджет системного министерства. Настолько глупая и наглая коррупция на таком уровне поражает даже привыкшую к идиотизму и продажности политиков Кейтлин. – Гласк — жёсткая сука, которая жрёт конкурентов на завтрак, – наконец формулирует Вай, – но если она хочет что-то сделать для Зауна, она это делает. Её родители были такие же. Кейтлин ловит отблеск чего-то почти ностальгического в глазах Вай, когда та затягивается. Дым окутывает мускулистую девушку, плавно уходя в систему вентиляции. – Она уже двенадцать лет спонсирует по два десятка мест в год в Заун-Юни, – медленно продолжает Вай. – Когда на второй год работы программы оказалось, что одно из мест ушло дочке секретаря какой-то из школ, Гласк изменила правила присуждения стипендии, запустив своё независимое тестирование. Потом она вкладывала деньги в ремонт школ и обновление их инвентаря... Много чего было. Так что да. Я верю, что если Гласк хотела докинуть денег в медицину, она попыталась спонсировать госпиталь напрямую. И не верю, что она на публику сказала то, что не может доказать. Вай рада тому, что Кейтлин молчит, не пытаясь продолжать. Не сейчас. Не сию секунду. Гласк сказала, что пять лет пыталась дать центральному госпиталю Зауна деньги. Напрямую. Пять лет. Если бы не чиновники, с какой-то стати решившие, что Гласк позволит им эти деньги распилить, в госпитале было бы намного больше всего. В том числе и регенерационных капсул. Паудер не пришлось бы два с лишним часа ждать терапии. Химикаты не изуродовали бы её нервную систему. Вай до чёртиков благодарна Кейтлин за то, что ей не пришлось увидеть эти новости самой. За то, что она может прожить это не в одиночку. – В общем, кексик, жди большого шума, – наконец усмехается Вай. – Если Гласк решила пойти в открытую, она не успокоится. А комиссара Янг не получится купить даже за столетний бюджет Пилта. Кейтлин медленно поворачивает кресло так, чтобы оказаться совсем рядом с Вай. Она не уверена в том, что делает. Она плохо умеет делиться чувствами — и ещё хуже умеет быть рядом, когда близкому человеку больно. Но это не имеет тактического значения, потому что Вай сейчас больно и плохо — и Кейтлин не собирается оставлять её наедине со всем этим. Изящная рука ложится на твёрдое плечо, обтянутое чёрной тканью. – Я понимаю, Вай, – Кейтлин проводит пальцами по ткани, поднимается вверх по мощной шее, добираясь до розовых волос. – Я понимаю. Вай медленно тушит окурок в пепельнице и наклоняет голову, прижимаясь щекой к ладони Кейтлин. Кейт молчит, не двигаясь. Момент кажется хрупким. Слишком хрупким. Наконец Вай чуть поворачивается вместе с креслом. – Спасибо, кексик. Мягкие горячие губы касаются ладони Кейтлин.

***

Металлопластовая линза корвета вытормаживается, сбрасывая последний на этом отрезке комплект дронов. Никто не хочет без необходимости входить в настолько плотное астероидное поле, какое собрали вокруг себя два десятка здоровенных каменюк, каждый больше двухсот километров диаметром. За этим и нужны дроны. Внутри корабля тонкая девушка с длинными синими волосами, заплетёнными в две косички, продолжает колдовать над сенсорной сетью. Не то чтобы её оптимизация была такой уж срочной, но Паудер так легче. Она приняла новости с родины совсем не так тяжело, как явно опасалась сестра. Не потому, что Паудер не задело знание о коррупции, сделавшей её жизнь намного больнее. Нет. Просто лейтенант-коммандер Уикетт, хоть и против своего желания, немного утратила ощущение пульса Зауна — а Паудер нет. Она прекрасно понимает, почему Гласк решила открыть эту яму с червями именно сейчас. Через два месяца после того, как планетарный комиссар полиции Джеймс Уилсон ушёл в отставку. Через месяц после того, как новым планетарным комиссаром стала абсолютно неподкупная вастайя Скай Янг. Вокруг предыдущего комиссара было слишком много слухов — слухов, дошедших даже до простой студентки Заунского Университета. И ни в одном из этих слухов не было ничего хорошего. Паудер тонко, остро улыбается. Если хоть десятая часть слухов правдива, экс-комиссару Уилсону повезёт отделаться сроком в четыре сотни лет. И не ему одному — репутация что Ренаты Гласк, что Скай Янг говорит тем, кто умеет слушать, о многом. Дроны ныряют в мешанину камней, скользя по сложным траекториям, позволяющим как следует прочесать астероидное поле. Их сенсоры ощупывают сканирующими лучами каждый обломок, дрейфующий в заданном радиусе. Один из дронов обнаруживает что-то, отличающееся от ожидаемого. Маленький аппарат меняет траекторию, направляясь к аномальному объекту. Програма требует от дрона провести дополнительное сканирование — и он тратит целых пятнадцать минут на облёт объекта, прежде чем подать сигнал на дрейфующий вне поля обломков корвет. Проектор отображает то, что когда-то было пилтоверским космическим кораблём. Его правый борт почти нетронут — но левый выглядит кошмарно. И это не боевые повреждения — корпус искорёжен, измят, словно сделан из картона и пробыл несколько минут под струёй воды. Корма корабля смята и оплавлена — явное следствие повреждения маршевых двигателей... И ни одного следа попаданий. И ни одного следа воздействия плазмы хекс-торпед или метателей. – Это гипергенератор, – Вай отстранённо затягивается. – Заикнулся на выходе. Хрен их знает, почему. – Козе ясно, сис, – Паудер рассматривает голограмму с дивана, на котором лежит, свернувшись почти по-кошачьи. – Видишь обшивку? Это не плазма, нет температуры. А вот на заднице... – Маршевый навернулся, – Экко наклоняется, рассеянно поглаживая обтянутое полосатой штаниной корабельного комбинезона бедро Паудер. – Сука, как же они ухитрились... – Если данные сохранились, скоро узнаем, – Ривен отпивает кофе из крупной кружки с надписью «Моя торпеда всё равно больше». – Так, идентификация? – Объект с вероятностью в девяносто восемь и две десятых процента соответствует малому грузопассажирскому транспорту типа «звёздный почтовый», – голос корабельного ии лишён любых следов эмоций. – Малосерийный корабль производства верфей «Хоскел Энтерпрайзес», к эксплуатации допущено пятнадцать экземпляров. Четыре пропали без вести, одиннадцать разобраны на металл после закрытия всех космических подразделений «Хоскел Энтерпрайзес». Возраст объекта не менее тридцати пяти и не более тридцати девяти лет. Мэл Менарда резко выдыхает. История «Хоскел Энт» известна любому юристу системы Пилт. После того, как пропал без вести их транспорт «Весёлый шахтёр», перевозивший рабочую смену вместе с семьями с двух добывающих станций в системе Карстон, разразился скандал. Корабль ради снижения расходов компании шёл без конвоя и «в целях безопасности» не сообщал свой маршрут никому — поэтому начатая с большим опозданием спасательная операция не дала ничего. Расследование показало, что подобная практика была обычной для компании... И что на «Весёлом шахтёре» находилось двести тридцать пассажиров, из них двадцать пять детей. После того, как выяснилось, что тип «звёздный почтовый» имел серьёзные конструктивные недостатки, касавшиеся в первую очередь гипергенератора и автоматики, а допуск кораблей к эксплуатации проходил с многочисленными... пожертвованиями прямо в карманы комиссии, «Хоскел Энтерпрайзес» навечно лишили всех возможных лицензий, позволяющих работу в пространстве. Компания обанкротилась ещё через полгода. – Вай, Ривен, Джейс, – Мэл теребит золотую заколку, стягивающую её косу. – Маршрут от Карстона на Пилт может проходить тут? – Не прямой, – Джейс задумчиво перебирает пальцами в воздухе. – Карстон примерно на двадцать градусов в стороне, там есть намного более выгодные варианты. Мы сейчас на самом-самом краю диска... – А если без конвоя? – Ривен уже поняла, что имела в виду темнокожая красотка. – Смотри, Талис, если они пробирались ебенями... – Тогда может, – кивает брюнет. – Есть пара участков на пределе, но... Для транспорта возможно. – Погоди, – Вай вскидывается, машет свободной от сигареты рукой. – Мэл, думаешь, это «Шахтёр»? Вот дерьмо... Кейтлин набирает команды поиска в базе данных, не слишком прислушиваясь к тому, что говорят остальные. Она не любит гадать на кофейной гуще, но ещё больше не любит, когда Вай идёт в неизвестность — а хотя бы отбросить часть вариантов можно. В базах данных Камиллы есть все пропавшие корабли Пилта за последние лет так семьдесят. И хотя сама Кейтлин в штурманском деле понимает не сильно больше, чем в вязании на спицах, сделать выборку по направлениям она может. А поскольку «почтовых» было очень мало... В рабочем поле проектора наручного комма вспыхивают четыре строчки. Сортировка по направлению... И остаются две. – Это либо «Шахтёр», либо «Золотоносный», – тихий голос Кейтлин врезается в обсуждение. – Ни «Землепашец», ни «Певчая Птица» не могут тут оказаться. – Ясно, – Вай тушит сигарету и быстрым, почти незаметным движением оказывается рядом с Кейтлин. – Значит, пятьдесят на пятьдесят... Флайер висит совсем рядом с изувеченным корпусом. Пытаться стыковаться никто не собирается — лишённый энергии корабль, примерно треть обшивки которого отсутствует, а половина оставшейся смята и стянута в причудливой формы наросты на корпусе, проще начать обследовать с открытых зон. Тем более что никто не может гарантировать, что механизмы люков вообще живы. Когда повреждения настолько обширны, можно выбирать место входа — и Вай, Ривен и Экко решают попытаться проникнуть на разбитый корпус ближе к носу. Туда, где относительно легко можно проникнуть к рубке — если она, конечно, цела. И если внутри искорёженного пространством корпуса сохранились хоть какие-то работающие приборы — иначе особого смысла в попытке пройти в рубку нет. Тьму космоса, царящую в коридорах мёртвого корпуса, рассеивает свет налобных фонарей, когда три фигуры в скафандрах входят в огромную пробоину с оплывшими краями — словно металл потёк, потом застыл, а потом его смяли, как кусок ткани. – Здесь глухо, – озвучивает очевидное Экко. – Надо глубже, тут всё ни к чёрту. – Как думаешь, тут что-то вообще есть? – голос Кейтлин, дежурящей во флайере, чуть подрагивает в наушниках скафандров. – Ну да, – легко отвечает темнокожий платиновый блондин, дёргая плечом. – Реактор заглушен штатно, дроны его просветили. Это не просто «кончилась рабочая масса и вырубилось», тут нормальная процедура... Он не успевает договорить — свет фонаря Вай выхватывает из тьмы коридора жуткую оскаленную морду... и только через секунду к группе высадки приходит осознание. Это кто-то из пассажиров корабля. Не из экипажа — тело слишком маленькое, однако не похожее на йордла. Ни своеобразных пропорций, ни огромных в сравнении с головой ушей, ни избытка шерсти. – Дерьмо... – выдыхает Ривен. – Сука, какое же дерьмо... – Что у вас? – Кейтлин уже готова приблизиться к корпусу, на котором сейчас её друзья... И её возлюбленная. Готова отобрать их у любого сюрприза, притаившегося на мёртвом корабле. – Мы нашли тело, – медленно произносит Вай, направляя луч в глубину коридора. Камера отслеживает неопределённо-светлые волосы, синюю майку, короткую юбочку-колокольчик... – Одна из пассажиров. Это «Шахтёр», Кейт, без вариантов. На «Золотоносном» не было ни одной девочки двенадцати лет. Маленькая сталепластовая линза дрона легко помещается в коридор. Маломощный силовой луч удерживает тело девочки, погибшей тридцать пять лет назад из-за ненадёжности корабля... или из-за глупости тех, кто им управлял. Пока неизвестно. Сканер обследует тело, передавая информацию прямо на «Сумчатую крысу». Генетический анализ, состояние костей, состояние органов... – Это не декомпрессия, – резко, почти лающим тоном говорит Ари. – Вот, видишь, Джейс? Ткань мозга несёт следы воздействия... чего-то. Её убил переход. Слова падают в эфир, как чёртовы камни в пруд с кислотой. Паразитическое излучение, возникающее при взаимодействии реальности и гиперпространства, рассеивается очень быстро. Буквально за пару-тройку минут после перехода — неважно даже, в какую сторону. Однако оказаться в его зоне без создаваемого гипергенератором поля — верная смерть... Что и подтвердило в очередной раз обследование мёртвой девочки на борту мёртвого транспорта. Девочки, которая в момент смерти держала в руке тонкую палочку предназначенного для рисования электронного манипулятора устаревшей ещё сорок лет назад модели. – Дрон зафиксирует тело, – наконец говорит Джейс Талис, учёный, инженер и человек, способный отстраниться от эмоций почти в любой ситуации. – Нам всё ещё нужны данные, народ. Тьма мёртвого корпуса, ещё более непроглядная, чем тьма космоса, впервые за три с половиной десятка лет разорвана лучами света. Безвоздушное пространство не проводит звука — а металлопласт переборок и палуб вибрирует неохотно, поэтому шаги троих, облачённых в скафандры с силовыми подошвами, не звучат. Только поэтому. До рубки — одна палуба и двадцатиметровый колодец вспомогательного технического прохода... если он свободен. И отсутствие воздуха становится странным — ведь если реактор «Шахтёра» автоматика заглушила штатно, то почему она не закрыла внутренние люки? Один из вопросов, ответ на которые, возможно, сохранился в обесточенной информационной сети погибшего корабля. Экко уже в пятый раз пытается подключиться к ней, подав питание с переносного генератора — но каждая попытка заканчивается ничем. Даже здесь, в трёх палубах от зоны разрушений, все аварийные порты физического подключения мертвы. Мертвы так же, как пассажиры и экипаж «Весёлого шахтёра» – группа высадки нашла уже два десятка тел. Все они погибли не от декомпрессии — как и та девочка, которую нашли первой, они оказались жертвой паразитического излучения... – Снова глухо, – Экко раздражённо отключает аппаратуру от порта. – Бред какой-то. Сеть должна была выдержать наводки! Вай поводит закованным в тяжёлый скафандр плечом: – Тогда хорош. Идём в рубку, – едва заметное движение под шлемом. – Забираем всю инфу, какую сможем, и сваливаем из этого грёбаного склепа. Ещё десять трупов — включая двух детей, которым на двоих вряд ли исполнилось десять. Сорок метров по палубе, а потом двадцать — по технической шахте. Шестьдесят метров темноты, приглушённых ругательств и нарастающего напряжения. И вот — входной люк рубки. Такой же, как остальные люки, встреченные группой высадки. Открытый настежь. – Да ну нахер, – устало произносит Вай, глядя в проём. – Это даже не смешно. – Тотальный бардак, – соглашается Ривен, выбираясь из технической шахты. – Так... – Экко входит в рубку, игнорируя тела экипажа. Летящий вместе с группой дрон сканирует трупы, как делал весь этот путь, пока молодой инженер работает над подключением к основному контуру информационной сети «Шахтёра» – Есть! Эта тварь запитана, семь минут и готово. – Да наконец-то, – тянет Вай, избегая смотреть на мертвецов в рубке. – Проверь, что заливается, а то как бы не потерять самое нужное. – Сам знаю, – Экко нервно отворачивается от Вай. – Тут всё. И то, что датчики писали перед отключением, тоже. Кейтлин наконец видит, как из зияющей раны на корпусе выходят Экко, Ривен и Вай. Все живы и здоровы. Она это знает и так — канал группы высадки не заглушается никогда, это одно из незыблемых правил астроразведки — но иррациональная тревога уходит только сейчас. Высадка не может быть абсолютно безопасной — это она запомнила ещё со стажировки в Корпусе, когда получала лицензию канонира. Даже если ты полностью уверена, что корпус мёртв. Даже если все источники энергии заглушены. Даже если вероятность подстроенных какими-нибудь ублюдками ловушек равна нулю. Всё равно — никто никогда не знает, что может случиться на высадке. Обошлось без проблем. В очередной раз. Кейтлин чуть доворачивает флайер, приближается к корпусу «Шахтёра», чтобы было легче принять на борт двух друзей... и одну девушку, которую Кейтлин любит. Хотя бы это она может сделать. Они все обманули судьбу. В очередной раз. – Там какое-то дикое дерьмо случилось, – Вай прижимается к Кейтлин, рассказывая о рейде, пока Камилла анализирует скачанные с «Шахтёра» данные и вскрывает тридцатипятилетней давности коммерческое шифрование. – Хрен знает что там получилось, но все межсекторные люки открыты. Даже входной в рубке. Полная дичь. Тонкая, осторожная, до чёртиков возбуждающая рука проходится вдоль позвоночника, вызывая немедленный тянущий, жаркий отклик внизу живота. Даже после вымершего пассажирского корабля, даже после трупов гражданских — детей, чёрт всё побери — Кейтлин зажигает Вай буквально с пол-касания. Как ни странно, версию озвучивает Мэл. – Протокол консервации, – тёмные пальцы играют с золотой заколкой, взгляд направлен куда-то в переборку. – Если автоматика после аварии не увидела никого живого, она через пару дней стравливает воздух и открывает все люки, а потом всё обесточивает. Широкие губы искривляются в злой усмешке, когда темнокожая красавица переводит взгляд на Кейтлин. – Глупейшая идея, но была популярна одно время у корпоратов на кораблях внутреннего использования. Воздух — ерунда, а вот содержать корабль с атмосферой... Дорого. Вай обнимает Кейтлин, рука сразу соскальзывает с талии на волнующий изгиб чуть ниже. Она не хочет сейчас думать о глупости конструкторов — хотя и понимает, что придётся. Идея насчёт протокола консервации логична — логикой мелочных, несмотря на огромные обороты, корпораций. Действительно, намного дешевле восстанавливать корабль, в котором не резвится годами без присмотра один из страшнейших окислителей — кислород. О том, что автоматика не стопроцентно надёжна, люди, придумывавшие такой протокол консервации, не думали. Хотя на «Шахтёре» это не сыграло вообще никакой роли... Экипаж даже не успевает толком отдохнуть, когда дешифровка заканчивается. Не то чтобы это было каким-то сюрпризом — основные паттерны гражданского шифрования тех лет есть в базах «Крысы», а мощностей корабельного ИИ с избытком хватает на то, чтобы разобрать всё скачанное по полочкам. Теперь остаётся только разобраться в том, что содержится в базах погибшего корабля. Картина, встающая из логов бортовых систем, поражает даже привыкших ко всему Вай и Ривен. Или, возможно, в первую очередь их. Всё же к настолько концентрированному бардаку, разгильдяйству и непрофессионализму они не готовы. – Суки, – устало констатирует Ривен, просматривая реконструкцию гибели «Весёлого шахтёра». У бывшей ноксианки есть все основания для этого — из логов чётко следует, что причина сбоя гипергенератора в банальной жадности. Последнее обслуживание ходовой части «Шахтёра» провели по сокращённому варианту, не меняя основные эффекторы гипергенератора, а инспекторов банально купили, заплатив что-то около двух третей суммы, требовавшейся для нормального обслуживания. Результат оказался довольно предсказуем — не пронесло. Длинный одиночный рейс от Карстона на Пилт — обходным маршрутом, с несколькими сложными переходами на самых пределах гиперграницы — перегрузил и так уже изношенные за три года эксплуатации стержни эффекторов и на выходе из гипера поле оказалось асимметричным. Сходящая с ума метрика пространства ободрала левый борт «Шахтёра» и раскрошила часть маршевого двигателя — а всплеск паразитического излучения прямо в корпусе убил всех, кто находился на корабле. Полное исчезновение всех биологических сигналов спровоцировало включение протокола консервации — и выжившая автоматика просто отключила реактор, стравив перед этим весь сохранявшийся в не потерявших герметичность отсеках воздух и раскрыв люки. Инерция после прыжка забросила корабль в астероидное поле, где он и остался. – Обычное дерьмо, – пожимает плечами Вай. – Строят дешёвый корабль, потом дешёвый ремонт дешёвки*, надежда на удачу — и всё. Пиздец. * Хотя Вай цитирует кого-то из поэтов своего мира, в нашем мире это слова из «Мэри Глостер» Киплинга. Автор настоятельно рекомендует. Паудер прогоняет параметры сбоя, раз за разом подставляя различные переменные — а потом тихо произносит: – Автоматика должна была вытянуть. Резерв по мощности у генератора был. Вай дёргает плечом, закуривает новую сигарету: – Посмотри параметры системы, Пау-Пау. Больше слов не требуется — Вай понимает это, когда сестра резко бьёт кулаком по спинке диванчика. На самом деле Паудер права — десятипроцентный резерв мощности оставался. «Шахтёр» не должен был погибнуть — исправные эффекторы спокойно могли перераспределить нагрузку. Если бы автоматика была нормальной. Если бы вычислительных мощностей хватало. Если бы программы были составлены грамотно, с учётом особенностей гиперенератора «звёздных почтовых». Слишком много «если бы». Слишком мало оставалось времени между сбоем генератора и моментом, когда стабилизация поля уже бесполезна. – Здесь мы закончили, – Кейтлин осторожно опускает чашку кофе на стол. – Мэл, что от Корпуса? – Подтвердили оплату поиска и спасения, – Мэл Менарда почти лежит в кресле, прикрыв глаза. – Контракт на охрану не предложили, что странно... Вай фыркает: – Ничего странного, подруга. С «Шахтёра» тупо нечего брать, – она допивает свой кофе, чуть кривится. – Рабочее тело для реактора только, но это не окупится ни хера. Вай поворачивается на пятке и идёт к кофемашине, нервно приглаживая розовые волосы. – Самый крутой куш в системе — это Джейс и ты, но взять нас... В общем, пираты не такие идиоты. Они денег хотят, а не боя с мизерным шансом на прибыль. Случайно вынести не откажутся, но ловить... Хриплый смешок Ривен звучит в тон словам Вай: – Именно. Для выкупа эти суки предпочитают ловить лайнеры.

***

Корабль уходит из системы, ставшей тридцать пять лет могилой для двух с половиной сотен разумных из-за жадности и глупости их работодателей. До прыжка ещё больше суток — чтобы уйти курсом на Пилт после обследования внутреннего пояса астероидов, приходится огибать звезду. Сенсоры «Крысы» работают, хотя вероятность найти хоть что-то на курсе выхода близка к нулю. В каюте Кейтлин Кирамман две девушки сидят рядом. В соседних креслах. Рука Кейтлин лежит на бедре Вай. Рука Вай — на плече Кейтлин. Тихо играет музыка. – Знаешь, – Кейтлин прикрывает глаза и говорит так тихо, что Вай едва её слышит, – я не думала, что здесь мы что-то найдём. – Я тоже, – Вай чуть поднимает руку, пальцы зарываются в тёмную волну волос. – Транзитная система, тут каждый месяц кто-то летает. Не учла, что в поясах транзитникам делать нехрен, а обходной маршрут даёт точку выхода хрен знает где. Вообще про обход не думала. Она вздыхает, чуть наклонившись — ближе к подруге: – Кто же знал, что тут такая дурь будет. Кейтлин наклоняется к Вай, почти прижимаясь плечом. Рука спускается ниже, гладя затянутое в чёрную ткань колено. – Ты сама говорила мне, что нельзя знать всё. Ты же не штурман, милая. – Да знаю, кексик, – лёгкая улыбка Вай почти прячется в тенях от приглушённого света. – Просто... Она не хочет продолжать. Вай не желает забалтывать ситуацию. – Тебе тяжело, да? – Кейтлин чуть наклоняет голову, тёмная волна волос омывает плечо Вай. – Знаешь, нет, – пилотесса немного поворачивает голову, утыкаясь лицом в волосы возлюбленной. Помолчав немного, Вай продолжает: – Тогда было бы тяжело. Сразу после учебки. Но это грёбаная работа. Я ещё в Корпусе привыкла. Она вдыхает лёгкий запах лаванды, идущий от волос Кейтлин. – Просто погано, что всё это чисто по тупости. И по жадности. Кейтлин медлит с ответом. Она понимает, что имела в виду Вай. Да, пираты — это зло и это страшная угроза. Да, гибель пассажиров в результате пиратского налёта — это трагедия. Но это трагедия, которой можно избежать — грамотным маневрированием, грамотной работой штурмана, точным огнём. И это осознаваемый риск. Когда трагедия заложена в саму конструкцию корабля — это страшнее хотя бы потому, что люди, которые на них летают, далеко не всегда могут даже понять, чем рискуют. Потому что надо быть астронавтом, чтобы отличать плохие корабли от хороших. А если ещё и нет выбора... Те, кто летел на «Весёлом шахтёре», не выбирали, на каком корабле лететь. Корпоративный транспорт — это прекрасно, когда речь о том, чтобы добраться на место работы и обратно. Но если корпорация нашла способ сэкономить на нём и никто из инспекторов не сделал свою работу... Это так же обидно, как умереть, подскользнувшись на банановой кожуре и сломав шею. – По крайней мере, «почтовые» больше никого не убьют, – Кейтлин сухо улыбается. – И я уверена, что скоро начнётся новый виток борьбы за ужесточение проверок. Так всегда бывает, когда какую-нибудь старую историю выносит в топ новостей...