Золото кролика светится только в темноте

Отдел дознания встретил их привычным запахом — смесью сырости, пота задержанных и дешевого табака, въевшегося в стены за десятилетия до такой степени, что даже побелка не помогала. Только на время приглушала эту вонь, а потом она проступала снова, как трупное пятно на бледной коже. Где-то капало — ритмично, навязчиво, как зубная боль, — из проржавевшего крана в умывальнике, к которому никто не прикасался уже год. Потому что воду из него пить было нельзя, а мыть руки всякой шушере обычно не приходило в голову. Гинтоки сидел на скамье с таким видом, будто его сюда не привели в наручниках, а пригласили на чайную церемонию, где главное — достойно выдержать паузу. Рядом Кагура буравила взглядом немного ржавую решетку, отделяющую их от коридора. Вид у нее был такой, словно она прикидывала, на сколько частей можно разломать эту конструкцию голыми руками, если очень захотеть. Сого стоял по ту сторону решетки, сунув руки в карманы, и выглядел, будто он случайно наступил в собачье дерьмо на параде. Теперь не знает, то ли ногу вытереть об траву, то ли просто отрезать ее к чертям и забыть как страшный сон. — Чайна, меня, конечно, абсолютно не волнует, чем твоя персона занималась эти дни, — он чувствовал, как глаз нервно дергается, выдавая раздражение с головой, — но, знаешь ли, мне неприятно себя спамером ощущать. Три дня молчания — это уже перебор даже для тебя. Гинтоки, развалившийся на скамейке с таким комфортом, будто это его личный диван в Йорозуе, довольно скалился. Он даже ногу на ногу закинул, покачивая носком сапога, на котором болталась грязь, прилипшая еще на улице. Вся его расслабленная поза кричала: «Я же говорил, я всегда говорил, а ты не верила». Руки так и чесались протянуть и погладить рыжую макушку, но он сдерживался чисто из педагогических соображений. Кагура смотрела исподлобья, обжигая холодом синих глаз так, что Сого даже немного дернулся — инстинктивно, на долю секунды, — но не отступил, только челюсть сжал плотнее. — Не знаю, о чем ты, — она показательно скрестила руки на груди, насколько это было возможно, — мне никаких сообщений не приходило. Ни вчера, ни позавчера, ни вообще никогда. Может, у тебя с головой проблемы? Или с телефоном? Сходи к врачу, садист, проверься. А то мало ли, вдруг там опухоль, а ты даже не знаешь. Она выглядела как королева положения, даже за металлической решеткой, даже с заявлением в полиции на незаконный провоз катан, даже с наручниками, которые скорее напоминали дорогой аксессуар, чем средство сдерживания. — Да, Окита-кун, нам с Кагурой-чан никаких весточек от полицейских до этого дня не перепадало! — весело растянул Гинтоки, и в голосе его плескалось такое ехидство, что можно было захлебнуться. — Мы люди темные, простые, к новым технологиям не привыкшие, излучения боимся. Минато, привалившийся плечом к стене у входа, наблюдал за этим представлением с интересом человека, показавшему вдруг бесплатно лучшую сцену из спектакля, на который он не покупал билет. Эти двое явно были постоянными клиентами участка — слишком фамильярная, абсолютно развязная манера общения выдавала многолетнюю привычку. Белобрысый самурай, развалившийся на скамье, о нем Минато слышал еще до перевода. Саката Гинтоки, Белый демон, герой войны, а ныне — владелец маленькой конторы по решению любых проблем и, судя по всему, профессиональный нарушитель спокойствия. Как только их ввели в штаб в наручниках, Минато сразу бросились в глаза белесые тонкие тени шрамов на открытых участках кожи — на руках, открытой части груди и шее. На ладонях — наросты от рукояти катаны, натертые до самой смерти, задубевшие, превратившиеся в часть тела. Прямая спина, пружинящая при каждом шаге, словно каждое движение, каждый вдох контролировались абсолютно неосознанно, но без права на оплошность. Сейчас этот человек валялся на скамейке, жмурился и улыбался так довольно, что было искренне завидно — такая безмятежность либо от полного отсутствия мозгов, либо от железобетонной уверенности, что все будет хорошо. Минато почему-то подозревал второе. Рыжая девушка в облегающем красном ципао привлекла его внимание отдельно. Высокая, мощная, с фигурой, которую даже мешковатая тюремная роба не смогла бы спрятать, а ципао только подчеркивало — нагло, откровенно, вызывающе. Длинные огненные волосы разметались по плечам, синие глаза горели таким холодным бешенством, что Минато задумался, откуда могло принести подобную экзотику в Эдо. Китайский акцент и ее внешность абсолютно не вязались с логикой мироздания. — Я сейчас сам проверю, — Сого подошел ближе к решетке, злобно ухмыляясь. — Изыму твой телефон как вещественное доказательство. Вдруг вы там подпольную продажу катан ведете, а я и не знал? Чайна у нас теперь поставщик оружия? Карьерный рост, ничего не скажешь. Из разносчицы лапши в оружейные бароны — впечатляющая траектория. Кагура сильнее нахмурилась, показательно махнув рукой, откидывая рыжие пряди за спину. Жест одновременно женственный и пренебрежительный, отточенный годами практики в игнорировании идиотов. Ее абсолютно не пугали угрозы, наоборот, было понятно, что у нее контраргументов размером с десяток таких же камер. Сого это прекрасно знал, судя по сдержанному недовольству, которое бурлило в красных глазах. Он прекрасно осознавал и бесился еще больше от собственного бессилия. — Ну давай, ты же полицейский — крутой такой, иначе не можешь проблемы разруливать, — голос Кагуры сочился острым, абсолютным презрением. — Может, сразу в тюрьму посадишь? Ты же обещал как-то, помнишь? Ну давай, дерзай. Я подожду. Оскал Сого дрогнул. Брови сдвинулись к переносице, и он сипло, глубоко выдохнул. Минато, стоявший у стены, кажется, услышал щелчок — то ли зубы скрипнули, то ли челюсть сжалась так, что суставы хрустнули. — А может, стоит ради приличия свое неадекватное поведение объяснить? — Сого почти выплюнул эти слова, и в голосе его звенело что-то, похожее на обиду, настолько глубоко запрятанную, что он сам, наверное, не понимал. Гинтоки, до этого момента наслаждавшийся представлением, мельтешиво махнул пальцем в сторону Сого и заверещал с интонациями базарной торговки, у которой хотят отнять последний товар: — Он еще тебя и неадекватной называет, ты посмотри на него! Кагура, ты слышишь? Он говорит, что это ты ведешь себя неадекватно! А я тебе всегда говорил, что он хамло подзаборное, манерам не обученное, в детстве недолюбленное! Вот оно и вылезает теперь! — Не лезь! — Кагура и Сого, едва не прошипев, повернулись одновременно, смерив Гинтоки взглядами. Гинтоки замер с открытым ртом, явно не ожидавший такого единодушного отпора, в его глазах мелькнуло что-то среднее между обидой и гордостью — мол, надо же, как спелись, паразиты. Он медленно закрыл рот, открыл снова, собираясь что-то сказать, потом передумал и просто откинулся обратно на скамью, демонстративно отвернувшись к стене и принявшись разглядывать пятна на штукатурке с таким видом, будто это величайшее произведение искусства. Минато смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри шевелится что-то давно забытое — любопытство. Чистое, незамутненное, почти детское желание понять спектр эмоций холодного расчетливого капитана, который устраивал ему в архиве карательный допрос. А сейчас чуть ли не крошил зубы в крошку от того, что ему девчонка три дня не отвечала на сообщения. — Лейтенант Нагаи, — раздался голос сзади, и Минато обернулся, не меняя позы. — Вы здесь по делу или просто глазеете? Ямадзаки стоял с папкой в руках, глядя на него с подозрением. — Любуюсь живым театром, — Минато кивнул в сторону камер, доставая сигарету и зажимая ее в зубах, не прикуривая. — Давно они так? — Да, они как еще более безумная часть Шинсенгуми, — Ямадзаки вздохнул с усталостью человека, видевшего слишком много. — А эти двое, — он кивнул на Гинтоки и Кагуру, — лет шесть уже сюда таскаются. Еще есть Шинпачи, но он адекватный и в подобные дела старается не влезать. Йорозуя, контора такая. Если они в участке — значит, либо у них проблемы, либо у кого-то другого проблемы, и они в это влезли. Третьего не дано. — А капитан Окита с ними... — Дружит, — Ямадзаки понизил голос, оглядываясь, — пока не понял, что это безнадежно. Теперь просто... ну, вы видите. Минато смотрел, как Сого, сверля взглядом Кагуру, медленно багровеет, как Гинтоки довольно потирает руки, явно наслаждаясь ситуацией. Как рыжая девушка, несмотря на всю свою показную агрессию, то и дело обидчиво поджимала губы, о чем-то задумываясь. А затем, видимо замечая, как насупилась, возвращала прежний гнев. — Забавно, — пробормотал Минато себе под нос, наконец прикуривая сигарету и выпуская дым в потолок. — Очень забавно. В камере тем временем разгоралось новое действо. Кагура, поняв, что Гинтоки временно нейтрализован, снова повернулась к Сого, и в ее синих глазах плескалось что-то, похожее на... торжество? Нет, скорее вызов. Старый, привычный вызов, который они бросали друг другу годами и который за эти годы превратился в нечто большее, чем просто игра. — Значит, спамером себя чувствуешь? — Кагура подошла к решетке ближе, почти вплотную, так, что Сого видел каждую ее ресницу, каждую веснушку на носу. — А ты уверен, что я вообще должна тебе отвечать? Может, у меня других дел полно, кроме как с садистами переписываться? — Полно, — Сого усмехнулся, но вышло криво и нервно. — Судя по тому, что вы с данной умудрились вляпаться в перевозку нелегального оружия, дел у тебя действительно полно. И все — идиотские. — Это не нелегальное оружие, — вмешался Гинтоки, не меняя позы, но глаза его вдруг стали серьезными, цепкими. — Это заказ уважаемого человека. Который, между прочим, имеет все бумаги, просто мы не успели их показать вашим салагам, потому что они сразу наручники надели, вместо того чтобы спрашивать. — Бумаги, — Сого повернулся к нему, и в его голосе прорезалась сталь, которую Минато еще не слышал. — Данна, Вы хоть понимаете, что за провоз катаны без документов полагается? Или Вам настолько плевать на эту дуру, что готовы таскать ее по участкам ради сомнительной выгоды? Гинтоки дернулся, будто его ударили. Он медленно встал со скамьи, подошел к решетке, встал напротив настороженного Сого. Минато вдруг увидел не разгильдяя, а того самого Белого демона, о котором ходили легенды. Взгляд изменился, стал тяжелым, давящим, почти осязаемым физически. — Ты бы выбирал выражения, щенок, — голос Гинтоки сел, стал хриплым. — Я за эту дуру горло перегрызу любому. И тебе в том числе. Не смей указывать, что мне на нее плевать. Тишина повисла в комнате такая густая, что Минато показалось, будто в ней можно ненароком перестать дышать. Даже капающий кран в грязной раковине звучал оглушающе громким. Кагура беспокойно смотрела на вздыбленного Гинтоки широко раскрытыми глазами. Минато померещилось, что это похоже на столкновение двух хищников различных видов. Оба были смертельно опасны, оба имели опыт, который позволял сейчас так остервенело скалить зубы друг на друга, забыв, что они вроде как на одной стороне. Сого молчал, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он смотрел на Гинтоки, и в его красных глазах мешались злость, упрямство и, кажется, уважение. Но уважение было где-то глубоко, на самом дне, а сверху плескалось раздражение, расплавленным металлом обжигающее изнутри. — Гин-тян, — тихо сказала Кагура, аккуратно касаясь его рукава. — Все нормально. Он не то имел в виду. — Я всегда имею в виду то, что говорю, — Сого развернулся и пошел к выходу, бросив через плечо. В его голосе слышалась усталость, смешанная с горечью, которую он даже не пытался скрыть. — Сидите здесь. Разберемся с вашими бумагами, если они вообще существуют. Дверь хлопнула, оставив после себя звон в ушах и странное чувство, осевшее на языке, как привкус ржавчины. Минато затянулся сигаретой, глядя, как Гинтоки медленно оседает обратно на скамью, как спадает с него напряжение, как плечи опускаются, и он снова становится тем разгильдяем, которым был пять минут назад. Кагура сжала кулаки, глядя на закрытую дверь, снова неосознанно надувшись. — Интересно, — пробормотал он, выпуская дым и бесшумно выскальзывая в коридор.