Правила выживания дочери монстра

      На нашей Земле обитали не только люди, но и монстры. И я теперь была одной из них. Меня звали Настей. Тот, кто нашел меня на пороге смерти, возродил и дал вторую жизнь, обратив в себеподобную, забрал к себе, и таким образом стал моим отцом (безликие редко прибегают к размножению, предпочитая создавать семьи обращением), выводил заблудившихся детей из леса своего брата Слендера, даря им воздушные шарики, и был одним из монстров, которых люди из фандома Крипипасты называли Безликие, и был под три метра ростом, одетым в черный фрак в яркий разноцветный горошек, красную галстук-бабочку и черный цилиндр, а также всегда носил с собой чёрную трость с золотым набалдашником. Он имел лицо, состоящее из бездонных глаз и черного рта-улыбки. Также он умел выращивать из спины черные щупальца, каждый из которых имел на конце золотой бубенчик.       Он был оптимистом и всегда предпочитал решать все проблемы при помощи смеха. В легендах людей он был известен как Сплендормен. И он был руководителем Цирка, что постоянно путешествовал с места на место.       Это случилось, когда мне было шестнадцать.       В одно утро понедельника Трендер сидел на веранде кафе и пил изысканный кофе. Он отвернулся всего на секунду, а когда повернулся я уже сидела рядом, свердя его презрительным взглядом.       — Давая не будем делать вид, будто мы рады друг другу, и сразу перейдем к сути! — прошипела я. — Ты вытащил меня из моего уютного вагончика на эти шумные и людные Патриарши, чтобы что…?       «Как существо…» — сделав акцент на последнем слове, процедил Тренер, и его высокомерный голос завибрировал в моей голове, — «…из Цирка может не любить шум и толпы людей? И вообще, я ждал своего брата, а не тебя.»       — Одно другому не мешает, — уклончиво ответила я. — А насчёт отца… Что ж, он настолько занят (или просто не хочет с тобой трепаться), что ему пришлось умолять меня, а затем подкупать и угрожать, чтобы я согласилась встретится с тобой вместо него. Так что, ближе к делу!       Трендер медленно отпил глоток кофе, его пальцы с длинными, бледными фалангами изящно обхватывали чашку. Казалось, мое враждебное отношение его не просто не задевает, а даже слегка забавляет.       «Занят?» на его гладком и лишённом черт лице выступило нечто, похожее на улыбку. «Милое дитя, твой отец не «занят». Он прячется. Как и всегда, когда чувствует исходящую от меня… критику.»       Я фыркнула, скрестив руки на груди. Мое собственное тело, гибкое и неестественно легкое, все ещё иногда ощущалось как чужое. Инстинкты, до боли обостренные чувства, тень, которая вела себя слишком самостоятельно — все это было частью сделки за вторую жизнь. Но вот мой характер, похоже, не изменился ни капли.       — Он считает, что ты слишком пессимистично смотришь на вещи, — парировала я. — А ему, как известно, противно всё, что портит настроение. Так что, может, он просто оберегает свой душевный покой?       «О, он так это называет?» Трендер мягко покачал головой. «Как трогательно. А я называю это самоуверенной слепотой. Но раз уж ты здесь, исполняя роль раздражительного посланника, давай поговорим о Цирке. Вернее, о его будущем.»       Он отставил чашку, и его пальцы сомкнулись в замок. Его голос потерял оттенок легкой насмешки и стал низким и весомым, как свинец.       «Передвижение через Ольшанск… было ошибкой. Люди там не такие суеверные и запуганные, как в глухих деревеньках. Они любопытны. Упорны. И у них есть камеры. Твой отец и его «воздушные шарики» оставили слишком явный след. Охотники уже ворошат прошлое, складывая пазл.»       Меня пробрала мелкая дрожь, но я не подала вида. «Охотники». Это слово мы, обитатели Цирка, произносили шепотом. Не люди, не монстры — нечто среднее. Те, кто решил, что наше существование — это пятно на реальности, которое нужно выжечь.       — Папа справится, — сказала я, но мой голос прозвучал чуть менее уверенно, чем хотелось бы. — Он всегда справляется. Смехом и парой добрых щупалец.       «Смех — отличное оружие, пока кто-то не выстрелит в тебя серебряной пулей, приправленной полынью,» холодно заметил Трендер. «Я не собираюсь отбирать у брата его Цирк. Я предлагаю стратегическое отступление. Вернуться в Лес. Временно. Пока эта волна не уляжется.»       Леc. Владения Слендера. Место, где тени становились плотью, а реальность была тонкой, как паутина. Для отца это было бы настоящей каторгой — тишина, мрак и вечная серьезность дяди.       — Он никогда не согласится, — прошептала я, и тут до меня дошла истинная причина моего присутствия здесь. Отец не просто «не хотел трепаться». Он послал меня, потому что знал — Трендер говорит на языке логики и холодного расчета, языке, который он сам отвергал. А я, его дочь, обращенная из человека, все еще помнила, как этот язык звучит. Я была его щитом. И его самым слабым местом.       Трендер наклонился ко мне через стол. Его «глаза» казались безвоздушным пространством.       «Тогда убеди его, Настя. Ради его же блага. Или ты хочешь однажды увидеть, как золотые бубенчики на его щупальцах зальет не смех, а настоящая кровь?»       Он встал, бросив несколько купюр на стол. Его тень на мгновение накрыла меня целиком, холодная и безмолвная.       «Передай брату, что жду его ответа до полуночи. И… береги себя, племянница. В конце концов, семья — это все, что у нас есть.»       Он ушёл, оставив меня на веранде с остывающим кофе и леденящим душу предчувствием. Я смотрела на шумную улицу, на спешащих людей, которые и не подозревали, что по их городу ходят монстры, а над другими монстрами нависла тень. И впервые за долгое время я почувствовала не злость, а тяжелую, холодную ответственность. Мне нужно было спасать отца от него самого.       Я смотрела на его удаляющуюся спину, пока он не растворился в толпе, словно капля чернил в мутной воде. Его последние слова висели в воздухе, тяжелые и ядовитые, как угарный газ. «Семья — это все, что у нас есть». Легко ему говорить, когда он сам эту семью готов разорвать на части своими манипуляциями и «холодной логикой».       С грохотом отодвинув стул, я поднялась. Внутри все кипело. Часть меня, та самая, что помнила человеческую жизнь, кричала, что Трендер прав, что его предупреждение — не пустая угроза. Другая, новая, монструозная часть, шипела от ярости при одной мысли, что мы можем отступить, спрятаться, как испуганные кролики. И где? В Лесу! У дяди Слендера, где даже смех отзывается эхом предательства и тоски.       Я вышла на людную улицу. Солнце било в глаза, громкие голоса резали слух, запахи жареного мяса, пота и духов сливались в один одуряющий коктейль. Трендер ошибался в одном — я ненавидела этот шум не потому, что была существом из Цирка. Я ненавидела его, потому что он был таким… нормальным. Таким человеческим. Он напоминал мне о том, кем я была, и о той пропасти, что теперь лежала между мной и этим миром.       Мой вагончик стоял на отшибе, на старой железнодорожной ветке, давно заброшенной. Он был похож на яркую конфету — выкрашенный в полосатые цвета Цирка, с позолоченными перилами и всегда занавешенными окнами. Подойдя ближе, я услышала оттуда доносящиеся звуки — не музыку, а нечто среднее между тихим смехом и перезвоном колокольчиков. Это был отец. Он всегда «звучал», когда был в хорошем настроении.       Я вошла внутрь.       Пространство внутри было больше, чем снаружи — одна из многих странностей Цирка. Воздух был густым и сладким, пахнущим жженым сахаром и старой бумагой. И он был повсюду. Сплендормен. Мой отец.       Он парил в центре комнаты, не касаясь пола, его длинные, гибкие щупальца, увенчанные золотыми бубенчиками, переплетались в причудливый узор, словно он вязал невидимый узор из воздуха. Его цилиндр и трость лежали на бархатном диване. Увидев меня, щупальца взметнулись вверх, а бубенчики залились радостной, серебристой трелью.       «Пушинка моя! Вернулась!» — его голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, теплый и бархатистый, словно плед из смеха. «Как прошел разговор с моим вечно хмурым братцем? Надеюсь, он не слишком тебя огорчил своей вечной пасмурностью?»       Он не дал мне сказать ни слова. Одно из его щупалец нежно коснулось моей щеки, и в голове на мгновение вспыхнул фейерверк из смешных рожиц и карнавальных масок — его способ утешить.       — Огорчил? — я отшатнулась, и фейерверк погас. — Он чуть ли не напрямую назвал тебя безответственным болваном, который ведет нас всех к гибели!       Щупальца замерли. Бубенчики звякнули разок, с недоумением.       «О, это звучит как Трендер. Всегда драматизирует. Какая гибель? Из-за парочки любопытных людишек с камерами? Мы дали им представление! Немного страха, немного чуда… Они еще долго будут рассказывать эту историю у каминов».       — Они не рассказывают, папа! Они расследуют! — голос мой дрогнул. Я вспомнила леденящие слова дяди. — Он говорил про Охотников. Про серебряные пули. Про полынь.       На его «лице», в бездне глаз и растянутом рте, что-то дрогнуло. Словно тень на воде. Название «Охотники» действовало даже на него.       «Охотники… Суетливые букашки. Слишком серьезные для своего же блага».       — Трендер предлагает отступить. Вернуться в Лес. До тех пор, пока все не утихнет.       Последовала тишина. Та самая, которую отец ненавидел больше всего на свете. Щупальца медленно опустились, обвивая его тело, как плющ. Бубенчики замолчали. Сладкий воздух вдруг показался спертым и тяжелым.       «В Лес?» — его мысленный голос стал тише, в нем впервые зазвучала не игра, а что-то настоящее, усталое и старое. «К Слендеру? Ты хочешь, чтобы я заперелся в этом… в этом архиве теней и тишины? Где смех умирает, не родившись?»       — Я не хочу! — выдохнула я, подходя ближе. Впервые за этот день я говорила не как раздраженный подросток, а как его дочь. — Но Трендер сказал… он сказал, что иначе однажды увижу, как твои бубенчики зальет настоящая кровь.       Я протянула руку и дотронулась до одного из щупалец. Оно было прохладным и гладким, на ощупь напоминавшим черный бархат. Он вздрогнул.       «Он напугал тебя», — прозвучало в голове, и в этот раз это была не радость, а горечь. «Мое дитя. Мой смех. Он напугал тебя своими мрачными пророчествами».       — Он не напугал, он открыл мне глаза! — настаивала я. — Это не про трусость, папа. Это про то, чтобы быть умнее. Чтобы наш цирк мог и дальше давать представления. Чтобы мы могли и дальше смеяться. Но для этого сейчас… нам нужно отступить.       Он медленно опустился на пол, его высокая фигура на мгновение сгорбилась. Он смотрел на меня своими бездонными глазами, и мне показалось, что я вижу в их глубине не просто пустоту, а отражение бесчисленных лун, лет и потерь.       «Ты говоришь как он», — промолвил он беззвучно. «Как Трендер».       — Нет, — я покачала головой, и золотые бубенчики на моих ушах (подарок на тринадцатилетие) мелодично зазвенели. — Я говорю как твоя дочь. Которая не хочет терять отца.       Я сделала паузу, подбирая последний, самый веский аргумент. Тот, что пришел мне в голову только сейчас.       — И представь, какое грандиозное, ошеломительное представление мы устроим, когда вернемся из нашего… творческого отпуска! Мы заставим весь мир смеяться так, что они забудут обо всех своих страхах!       Воцарилась тишина. Долгая. Затем, угол его рта-улыбки дрогнул. Сначала чуть-чуть, потом все шире. Из его груди вырвался тихий, похожий на треск сухих веток звук, который перерос в знакомый, все заполняющий собою смех. Не тот, что был раньше — беззаботный и легкий, а другой, более глубокий, с оттенком старой печали и новой решимости.       Одно из его щупалец поднялось, и золотой бубенчик на его конце коснулся моего носа, звякнув коротко и нежно.       «Грандиозное представление…» — его мысленный голос снова зазвучал тепло, хотя в нем и осталась тень. «Ты права, Пушинка моя. Иногда… чтобы по-настоящему рассмешить, нужно сначала затаить дыхание. Хорошо».       Он выпрямился во весь свой почти трехметровый рост, и щупальца снова взметнулись, но на сей раз не в танце, а в острой, собранной готовности. Бубенчики зазвенели уже не беззаботно, а как сбор войск.       «Передай моему брату… что Цирк готов к путешествию. Но не как беглецы. А как… гости. С длительным визитом. И скажи ему», — здесь отец сделал паузу, и в его «улыбке» промелькнул старый, озорной огонек, — «… что его пессимизм ужасно вредит цвету лица».       Облегчение волной накатило на меня, такое сильное, что у меня подкосились ноги. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       Он подхватил свою трость, водрузил на голову цилиндр и направился к двери, чтобы отдать распоряжения труппе. На пороге он обернулся.       «И, Настя?»       — Да?       «Спасибо. Что не дала старому клоуну окончательно потерять связь с реальностью. Иногда… даже нам нужен кто-то, кто напомнит, когда пора смеяться, а когда — быть осторожным».       Он вышел, и я осталась одна в сладком полумраке вагончика, слушая, как снаружи начинается непривычная, лихорадочная деятельность. Предчувствие беды не исчезло, но теперь его теснило другое чувство — гордости и странной, пронзительной нежности. Я спасла его от него самого. И, возможно, спасла нас всех.       Теперь нужно было идти и передать ответ Трендеру. Я глубоко вздохнула, расправила плечи и шагнула в сгущающиеся сумерки, чувствуя тяжесть ответственности и странное, щемящее чувство дома. Ведь семья — это действительно все, что у нас есть. Даже если эта семья состоит из монстров, циркачей и вечно спорящих братьев.