Перст судьбы

**Посох Асклепия** — один из самых узнаваемых и древних символов, связанный с медициной и целительством. Он берёт своё происхождение из древнегреческой мифологии и культуры, где был связан с богом медицины Асклепием (или Эскулапом в римской традиции).

Посох — это длинный, прочный жезл или посох, вокруг которого мягко извивается одна змейка. Иногда на изображениях встречаются два змея, переплетающихся друг с другом, однако более распространённым и классическим вариантом считается одна змея на посохе.

— Жезл (посох): как символ поддержки, стойкости, руководства и знания, передает идею о помощи и наставлении в процессе исцеления.

— Змея: в древней культуре змеи ассоциировались с мудростью, знанием природных сил и возрождением, поскольку они меняют кожу, символизируя обновление и вечное возрождение. В контексте медицины змейка символизирует знания о природе болезней и методы их исцеления.

По легенде, Асклепий был сыном бога Аполлона и чудодейственной змеи (или нимфы Корониды), которая обучила его искусству целительства. В честь него и был создан этот символ, который служил знаком доверия и магического исцеления. В древней Греции святилища Асклепия часто украшались такими посохами, и жрецы использовали их в ритуалах исцеления.

♧♧♧

Тьма мягко обволокивала бренное, сотворённое из плоти и крови тело, как мать, бережно прижимающая к груди своё новорожденное дитя. Ласково соприкасаясь, она — вездесущая, затмевала всё, чего касался взор, подчиняя себе податливый разум и проникая в каждую его частицу на субатомном уровне. Её незримые оковы вскоре, посредством столь лукавого обмана, намертво сдавливали в тисках и пресекали малейшее поползновение, порождая растущее негодование, приводя к резистенции . — «Где я?» То была первая мысль, искрой зародившаяся внутри, словно спичкой чиркнули по коробку, и мгновенно гаснущая в азотном мраке. Долго находилась в застое, мёртвая и неподвижная, как торф на дне болота. Вот стезя — априори выбранная ею. Взбаламученная, беспардонно потревоженная, мысль всплыла на поверхность разума и, словно лягушка, которой не понравилось раннее пробуждение, съёжилась от прохлады, неторопливо оглянулась по сторонам и прыгнула обратно в свои зелёные воды, бесследно исчезнув в вязком омуте. Впоследствии, эхом ускользая в сознании и даруя ему лакомое безметежное затишье, первая послушно передала новообразовавшуюся эстафету второй, хлыстом бьющей наотмашь, как тренер, с горящими глазами, хлещущий своего рысака. Его сильная рука, не знающая жалости, грубая, словно вырезанная из дерева, в замедленной съёмке поднимается вверх, напрягается, показывая свои вздутые вены, и начинает опускаться, ускоряясь к середине кадра, словно вдыхая в него вторую жизнь, а в конце — очень быстро, хлыст, с закономерным ему звуком, рассечёт на двое накачанное мясистое лошадиное бедро. Внутри четырёхкопытного бойца всё накаляется до предела, каждую клеточку его туловища наполняет ненависть и боль, приводя в чувство само естество. — «Это смерть?» — Третья звучала трагически в бездне зарождающегося коллапсара . Первыми были пальцы. Обретая способность двигаться, указательный робко дрогнул, касаясь среднего и, медленно сгибаясь, марионеткой повёл того за собой, скользя по воздуху. Через время начала сжиматься и разжиматься кисть руки, играя похрустывающими суставами, а следом поднялась сама и гулко опустилась наземь. Одним за одним отмирали конечности, разгоняя кровь по венам. Когда пришло время сенсорной системы, тело посредством скоропостижного воздействия на него чувства осязания, спиной ощутило прохладу, соприкоснувшись с рельефом каменной стены, заросшей мхом. Проведя ладонью по полу, можно было определить ту же текстуру, сырую и шершавую. Вдогонку с обонянием, в нос ударил затхлый, едва уловимый сладкий запах разложения, с каждым вздохом распространяющийся по лёгким и медленно там оседающий. Пробывшей так долго в одном положении, в абсолютной тишине, она вдруг ощутила на своём теле тяжесть посторонних глаз, стремящихся из недр тьмы. То было некое предчувствие, ничем не обоснованное и явившееся из ниоткуда. К счастью или к сожалению, оно оказалось не безпочвенным, на ходу вскрывая карты. Сантиметр за сантиметром помещение медленно начало принимать очертания, словно кто-то подносил к стенам лампу, замирал, и через время двигался дальше без определённой цели, но не сводя с неё пристального взгляда, наблюдая. Временно переключив внимание на нечто поблескивающее от тусклого свечения, но всё же достаточно бросавшегося в глаза, чтобы отвлечь, она обнаружила около своих худых ног — кандалы. Видно, уже давно подверженные коррозии, они находились на одной из финальных стадий разрушения, без возможности реконструкции предмета. Чуть нагнувшись своим невесомым телом, кукла протянула руку и коснулась диковины кончиком ногтя. Кандалы, будто бы по мановению, податливо рассыпались, оставляя после себя лишь горстку праха испустившего дух старого экспоната, окрашеного в блекло-ржавый. Сколько он здесь пробыл? А она? Задумчиво проскользив взглядом дальше по траектории, стараясь охватить всё, что только можно, кукла приметила другое нечто. Скрываясь во мхе, россыпью успыпанные повсеместно, разрозненные останки костей выдавали себя с поличным, мерцая на тёмно-зелёном фоне белыми камнями. Приковав к себе взгляд, они иронично глядели в ответ. По крайней мере так думала кукла. Ощутив себя высмеянной на публику молчаливой братвой, мол, пойманной на вуайеризме, она скромно отвела взгляд. Само помещение оказалось замурованным склепом, без гробниц, без окон, без выхода и входа, с исписанными на стенах именами, знаками и узорами, криво выгравированными на камне резким движением рук, порывисто и небрежно. И лишь бестелесное подобие тюремщика, маячившего от праха к праху, скрашивало эту картину. То был призрак. Высокий и пугающий, как ядовитый кошмар из прерванного сна. Увеянный пылью времени и вызывающий дрожь в коленках, он был умершим, но всё ещё живущим. Загадочно скрестив руки, тюремщик аккуратно прислонился к каменной стене, тускло освещая собою холодным светом место заточения всех здесь похороненных. Сквозь вселастно смотрящего на неё мёртвым взглядом мужчину можно было рассмотреть каждую трещену в стене, каждый неровный выступ, изгиб. Эфирный друг камуфляжем сливался со всем этим крохотным миром, волею провидения изолированным от основного. Соприкоснувшись взглядом с раскалённой сталью глаз напротив, её душа вспорхнула, нетвёрдой поступью утянув за собой слабое шатающееся тело, навстречу к силуэту бледного огня. Безымянный словно бы врос в стену. Он молчаливо наблюдал с высоты своего роста за ещё неопытным и осторожным ходом марионетки, неровно ступающей оканемевшими от бездеятельности ногами. Склонив голову над хрупкой фарфоровой дивой и выразительно приподняв одну бровь, олицетворяя собой само понятие скептицизма, когда та остановилась в метре от него, он сардонически хмыкает самому себе. — Имя? По склепу разносится хриплый мужской голос, бесцеремонно нарушая застоявшуюся тишину. Его владелец откидывал от себя огромную светотень, белым факелом горящую в ночи, столь огромную, что можно было перепутать её с тенью рухнувшего Вавилона. Он умер, канув в лету, вслед за великим царством Навуходоносора. Будучи ныне королём пыли и костей, как мысленно окрестила его кукла, он вернулся с того света и с горящими глазами замер, нависая громадным исполином над чуднЫм созданием. Прикрыв дрожащие белёсые ресницы, марионетка надолго погружается в думы, мерно, чуть нахмурившись, перебирая фрагменты всплывающих в воспоминаниях имён. Тех, что она видела тридцать шесть минут и ровно три секунды назад. — Беатриче. — Тихо доносится из нежных уст. Она неторопливо складывает руки за своей субтильной спиной, вскользь касаясь ниспадающих с головы белоснежных локонов, шёлком разливающихся по плечам, лопаткам и всей спине, проказно щекоча своими мягкими кончиками поясницу. Чуть качнувшись, наклоняя тело в сторону, дева вопрошающе смотрит в ответ. Пойдёт ли? Обретая власть над смертью, кукла, созданная без души, душу обрела, бесстрастно присвоив себе чужую жизнь. Брови Навуходоносора медленно ползут вверх, одна за другой, в лёгком изумлении, скидывая на миг годсподствующий вид с лица своего хозяина. Он подозревал, но готов не был. Скользнув к ней от стены и медленно ступая, как засидевшийся в засаде хищник ступает к своей долгожданной жертве, призрак огибает марионетку, пребывая в некой прострации. Сощурившийся, он внимательно осматривает каждый сантиметр её нагого тела, в поисках… чего? Может, намёка на гнусную шутку, затейник коей непременно должен поплатиться? Голова, шея, маленькие груди, тонкий изгиб талии, бёдра, ноги. На фарфоровом теле, создававшемся без единого изъяна, не было ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Лишь ровные линии и робкий олений взгляд, направленный на него. Отсутствие догадок сбивало с толку. Чужая вздымающаяся грудная клетка — сокрушала. Кукла не просто открыла глаза. Она дышала, она шевелилась, она мыслила. Она была жива. Остановившись, он вскинул глаза к потолку и задумчиво сложил руки воедино, прижав их к губам, словно изображая видоизменённый молитвенный жест. Погрузившись в себя, бестелесый утонул в омуте мыслей, подозрений и неразгаданных загадок. Пазл не складывался, картина не вырисовывалась, он смотрел — и видел ребус, являющийся неотъемлемой частью масштабной, крайне детализированной головоломки, от количества пропавших запчастей которой, у него заболели виски, болеть которые, по идее, не должны с незапамятных времён. То была энигма , поглотившая его без остатка. Марионетка не мешала, не окликивала. Она стояла и покорно ждала, пока эфирный друг пребывал в забытье. Его зализанные назад волосы были немного растрёпаны, и несколько прядей выбилось из, если так можно назвать сие творение, прически. Наверное, он умер при параде, весь вырядившийся в рясы и напудрённый как куртизанка, словно планировал явиться на бал к Её Величеству. Тюремщик, как и подобает тюремщику, держал себя в руках, но было видно, что непоколебимый и всесильный игемон неспокоен. Вынырнув из океана бурных мыслей, он шаганул в сторону от Беатриче, порывисто махнув рукой, призывая её тенью следовать за ним. Ступая за мерцающим светом в коридоре теней, как за единственной неугасающей звездой, ведомой неведома куда, — кукла вдоль и поперёк рассматривала худую, выпремленную, натянутую как тетива спину, уверенно шагающего во мрак призрака и ведя её по усеянному костями пути. Он шёл, прихрамывая на одну ногу. Это, вероятно, было больше следствием привычки, нежели постоянной физической боли. Тело, при жизни, привыкло к ней, и даже после того, как физическая причина, а именно травма, перестала существовать. Психосоматическая хромота? Когда перед ними выросла стена, молчаливый спутник обернулся. Его прямой стан остался повернут к нечитаемым, потёртым письменам, вырезанным на камне людьми былых дней. Беспорядочно расположенные, с изогнутыми закорючками, они были все перечёркнуты и нарисованы вновь, рядом, но несколько иначе. — Это выход. — Навуходоносор лаконично проводит рукой в воздухе, указывая ладонью на стену. — Я окажу тебе услугу, и он откроется. Ты же, взамен, окажешь услугу и мне. Он протягивает руку и что-то шепчет, чтобы скрепить союз. Беатриче машинально протягивает свою в ответ, создавая иллюзию рукопожатия. — Идёт.? — Что-то щёлкает. Но где-то внутри, не снаружи, на кромках подсознания. Её пальцы скользят, проникая сквозь бестелесую ладонь призрака, ощущая кончиками пальцев невесомую моросящую прохладу, слегка покалывающую, словно она провела рукой по электролизованной утренней росе. Внимательные глаза подмечают длинные худые пальцы и немного изогнутый мизинец. Его аккуратно стрижённые ногти можно было разглядеть даже в столь бесформенном состоянии тела. Заключив сделку, видно, с самим Дьяволом, она опускает свою бледную руку, расцепляя только что образовавшийся некий союз жизни и смерти, разворачивается и строевым шагом направляется к стене, встав вплотную к ней. А дальше? Беатриче неспешно прислоняет ладони своих рук к холодной шершавой преграде, ощущая все её неровности. Слившись воедино с частью неживой природы, кукла напрягает мышцы рук, якобы веря в то, что у неё хватит сил её сдвинуть. Но одной веры и даже фантастической мощи, коей она не обладала, явно недостаточно. — Что ты делаешь, дурная? — Хриплый голос прошептал у Беатриче над ухом. — Скажи «Либериус» . Шагнув ей за спину, мужчина инсценировал прикосновение бестелесных рук к её плечам, якобы сжимая их, а после — закрыл глаза. Мнимые маленькие воображаемые челлюстные шестерёнки задвигались и заработали сами собой. В тишине прозвучал неуверенный мелодичный голос, а вслед за ним, через время, — эхо передёрнутого затвора ружья, явственный звук спуска крючка и, наконец, — выстрел. В середине стены начала вырисовываться тонкая линия, с каждой секундой всё разрастаясь и формируя огромный прямоугольник, ростом со среднестатистического человека. Грузная каменная дверь с тяжким вздохом открылась и медленно отъехала, открывая взор на узкую заросшую каменистую лестницу, полукругом ведущую вверх. С острыми выступами, где-то обвалившуюся, где-то скользкую от влаги, выступающей повсюду. Навуходоносор распахнул глаза и прерывисто выдохнул, что тоже, по мнению Беатриче, являлось следствием привычки. Кукла увидела, как они — его стальные глаза, выцветшие, зияют словно звёзды в небосводе. О чём думает этот безликий дух? Его пальцы скользнули вниз, аккуратно огибая плечи, минуя локти и, не касаясь рук, исчезли на полпути, бесследно растворившись в воздухе. Спутник ретировался от куклы куда подальше, вновь распрямился, показывая свою идеальную осанку и чуть приподняв голову, посмотрел на неё с еле заметным прищуром. Беатриче успела рассмотреть пролёгшие около его век морщинки. Они были столь незаметными, обрамляя уставшие глаза, словно их и не было вовсе. Окинув взглядом своего потустороннего друга, недолго думая, словно очарованная, она перешагнула дверной порог и скрылась в тени лестничного пролёта. Кукла осторожно ступила на мёрзлый рифлёный пол, ощутив босыми ногами резонансную перемену температур. Она с головы до ног покрылась мурашками и вдохнула чистый воздух. Не такой, как там, в склепе — затхлый и сладкий, а скорее более чистый, с нотками хладной свежести. Где-то вдалеке, уже снизу, послышался сначала долгий скрипучий звук, а потом глухой удар. Дверь, подчинившись скрытому от глаз магическому механизму, вновь закрылась, на вечность оставив пыльную, гниющую гробницу и дальше — в тайне тайн. Поднимаясь по лестнице вверх, Беатриче приходилось ладонями опирать о покрытые тонким слоем льда неровные стены, местами обваленные и заострённые, — словно тысячи маленьких иголок. Сто двадцать один, сто двадцать два… двести девяносто шесть, триста тридцать восемь… Беатриче передвигалась и запыхалась, запыхалась и запиналась, считая каждый шаг. Каждую минуту ею всё сильнее овладевало ощущение, словно эти ступени — те самые, ведущие вверх, на небеса, на эшафот. Триста пятьдесят восемь, четыреста двадцать один… Четыреста сорок четыре… Беатриче уже понятия не имела, было ли начало пути, будет ли конец? Финал непременно наступит, но какой? Может, он уже поджидает её где-то здесь, за следующим каменным пролётом? Или здесь, прямо сейчас? Кажется, она все-таки сошла с ума и ходит по кругу… Вскоре ей начало казаться, что она стоит на месте и не двигается. Само время остановилось. Что она вообще делает? Куда пытается уйти, не уходя? Может, она всё это время шла не вверх, а вниз? У неё начала кружиться голова — сколько же ещё идти? Может это всё сон, обман? Но вот, на пике отчаяния, Беатриче таки ощутила наконец перед собой ещё одну дверь, другую, ведущую в мир. В конце туннеля появился долгожданный свет, тот самый, заветный, что был ей нужен и обещан. Тот, который рассеет мрак и выведет из царства костей.