Тот, кто остался

Эндрю просыпается от того, что в комнате кто-то есть. Эта мысль пробивает сознание раньше, чем он успевает открыть глаза. Чужой. Опасно. Тело реагирует быстрее мозга — мышцы каменеют, рука инстинктивно тянется к повязкам, туда, где по старой привычке всегда должен лежать нож. А потом приходит запах. Мятный. Свежий. Чужой, но уже странно знакомый. И тепло — совсем рядом. Слишком близко. Эндрю замирает, заставляя дыхание оставаться ровным. Сквозь ресницы он осторожно рассматривает комнату. Серый утренний свет сочится сквозь неплотно задернутые шторы, рисует бледные полосы на полу. На тумбочке тихо мигает зарядкой телефон. А на кровати, рядом с ним... Нил. Он лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и спит. Рыжие волосы разметались по белой наволочке — яркое пятно в этом сером утре. Одна рука под подушкой, вторая свободно лежит на одеяле, почти касаясь руки Эндрю. Нил такой маленький — даже в полный рост он едва достает Эндрю до плеча, а сейчас, свернувшись, занимает совсем немного места на большой двуспальной кровати. Дышит тихо, ровно. Во сне его лицо расслаблено, исчезла обычная настороженность, и веснушки на бледной коже кажутся россыпью золотых искр. Он остался. Он лежит здесь. В кровати Эндрю. Эта мысль бьет под дых сильнее, чем удар клюшкой. Эндрю смотрит на спящего Нила и не понимает. Совсем. Мысли ворочаются тяжело, как камни. Кто так делает? Зачем? Он пытается вспомнить, когда в последний раз кто-то был рядом, когда он просыпался. Не в больнице после драки, где медсестры заходят по расписанию, равнодушно щупая пульс. Не в приемных семьях, где дверь в его комнату всегда закрыта, отгораживая «проблемного ребенка» от «нормальной жизни». Не в колонии, где камера на одного — не привилегия, а мера предосторожности. Никогда. Никто. Ни разу. А этот рыжий, который ворвался в его жизнь три дня назад, перевязал его раны, убрал осколки, принес еду, ключи отдал — он лежит в его кровати и охраняет его сон. В груди разрастается странное, почти болезненное чувство. Слишком много. Слишком ярко. Эндрю хочет разбудить его, выгнать, наорать, сказать, чтобы не смел больше так делать. Потому что это опасно. Потому что если привыкнуть — а потом это отнимут, как отнимали всё всегда... Он не выдержит. Он знает это точно. Вместо этого он просто смотрит. На рыжие волосы, в которых запутался утренний свет. На бледную кожу с веснушками на скулах. На голубые глаза, скрытые веками — интересно, какие они, когда открыты? Он видел их мельком, вполглаза, в те редкие моменты, когда Нил смотрел на него. Кажется, они светлые. Чистые. Как у ребенка. Нил спит беззащитно, доверчиво, открыто. Дурак. В чужой квартире, в чужой кровати, рядом с человеком, которого все называют монстром, которого боятся даже взрослые мужики в команде. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — шепчет Эндрю в тишину так тихо, что сам едва слышит. Нил не просыпается. Только вздыхает во сне, чуть хмурится и поворачивает голову, утыкаясь носом в подушку. На губах появляется тень улыбки — снится что-то хорошее. Эндрю сглатывает. В горле пересохло. Время тянется бесконечно. Эндрю мог бы лежать так вечность, рассматривая этого странного рыжего, разгадывая его как сложную головоломку. Но организм напоминает о себе — затекла шея, ноет запястье, в висках пульсирует глухая боль от недосыпа. Эндрю опускает взгляд на свою руку и замечает бантик. Тот самый, дурацкий, маленький. Нил не снял его, когда вчера перевязывал рану — просто аккуратно завязал поверх новых бинтов. Трогательный и нелепый, как записка «выздоравливай» на больничной тумбочке. Эндрю тянется к бантику, касается пальцами. Ткань мягкая, чуть влажная от пота. Почему он не снял? Почему оставил? — Ты проснулся. Голос Нила хриплый со сна, и Эндрю вздрагивает, отдёргивая руку, будто обжегся. Нил открывает глаза — и Эндрю наконец видит их в полном свете. Голубые. Чистого, прозрачно-голубого цвета, как вода в горном озере. В них плещется утреннее солнце, делая их почти золотыми по краям. Нил трет глаза кулаком — совсем по-детски — и смотрит на Эндрю с этой своей дурацкой теплой улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — Доброе утро. Выспался? Эндрю мгновенно натягивает привычную маску. Лицо становится каменным, глаза — пустыми. — Ты почему в моей кровати? — А где мне еще спать? — Нил потягивается, как довольный кот, и садится. Его макушка едва достает до изголовья кровати, когда он выпрямляется. — Диван жесткий. А здесь мягко. И ты рядом. — Он пожимает плечами. — И я не хотел уходить. — Почему? Вопрос вырывается раньше, чем Эндрю успевает его остановить. Слишком прямой. Слишком уязвимый. Голос звучит резче, чем хотелось бы. Нил смотрит на него долгим взглядом. Не отводит глаза, не прячется. В голубой радужке пляшут золотые искры от утреннего солнца. — Потому что ты просил подождать. Помнишь? «Подожди немного, я сейчас приду в себя». — Нил делает паузу, словно решая, говорить дальше. — И потому что ты выглядел так, будто тебе давно никто не желал спокойной ночи. Эндрю отворачивается к стене. В горле ком, который невозможно сглотнуть. Глаза начинает жечь — от недосыпа, конечно, просто от недосыпа. — Глупости, — голос звучит сипло, чужо. — Я не ребенок. — Я знаю, — Нил выбирается из-под одеяла, встает. Он такой маленький рядом с кроватью — рост 160 сантиметров, почти на голову ниже Эндрю. Джинсы его мятые, рубашка помята, волосы торчат в разные стороны. Он выглядит уставшим и одновременно каким-то... домашним. — Пойду сделаю завтрак. А ты иди в душ. Вода холодная помогает проснуться. Он уходит, а Эндрю так и лежит в кровати, глядя в стену. Внутри война. Часть его орет: «Это ловушка! Он что-то получит потом! Всегда получают!» Другая часть, та, которую он считал мертвой, просто дышит этим утром — впервые за долгое время. Впускает в себя тепло, свет, чужое присутствие. Запах Нила на подушке — мятный, свежий, чужой. Он проводит пальцами по бантику на запястье. Не снимает.

***

В душе Эндрю стоит под ледяной водой дольше обычного. Холод отрезвляет, прогоняет остатки сна и странной утренней слабости. Кожа покрывается мурашками, но это привычно. Это контролируемо. Он смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале. Рост 152 сантиметра — он привык быть маленьким, привык смотреть на всех снизу вверх. Привык, что его недооценивают, пока не увидят в деле. Карие глаза смотрят устало, темные круги под ними — меньше, чем вчера, но всё еще заметные. Светлые волосы мокрыми прядями прилипают к вискам. Он выглядит... почти живым. Внизу живота шевелится странное чувство. В квартире кто-то есть. Кто-то, кто не требует, не угрожает, не ждет, когда можно будет ударить побольнее. Кто-то, кто разогреет завтрак и спросит, как дела. Кто-то, кто лежал с ним в одной кровати. Эндрю не знает, что с этим делать. Когда он выходит из ванной, пахнет яичницей и свежим хлебом. Запах плывет по коридору, смешиваясь с ароматом кофе. Эндрю идет на кухню и замирает в дверях. Нил стоит у плиты, что-то напевая под нос. Рыжая голова едва возвышается над столешницей — ему приходится тянуться, чтобы помешивать на сковороде. Он чуть покачивается в ритме мелодии, которую Эндрю не узнает. На столе — две тарелки, вилки, ножи, стаканы с соком. Даже салфетки в смешной подставке, которых здесь никогда не было. Нил принес их? Купил? На сковороде шипит яичница с помидорами — откуда, черт возьми, в его холодильнике помидоры? — и поджаривается бекон. — Садись, — Нил оборачивается, кивает на стул. — Ешь давай. У тебя сегодня только легкая тренировка, я узнавал. Кевин сказал, после вчерашней съемки можешь отдыхать. Эндрю садится за стол, но к еде не притрагивается. Смотрит на Нила, который ловко переворачивает яичницу лопаткой. Маленький, рыжий, голубоглазый. Чужой. Свой. — Ты узнавал у Кевина? — Я твой менеджер вообще-то. — Нил ставит перед ним тарелку и садится напротив. — Это моя работа. — И поэтому ты спал в моей кровати? Нил усмехается, откусывает кусок хлеба. Жует задумчиво, потом пожимает плечами. — Нет. Это я уже по личной инициативе. Они едят в тишине, но это не та тяжелая, гнетущая тишина, к которой привык Эндрю. Не та, когда нужно следить за каждым словом, каждым жестом, чтобы не спровоцировать. Эта тишина... легкая. Как будто можно просто молчать и не нужно ничего объяснять. Эндрю ест. Впервые за долгое время ему не приходится заставлять себя. Яичница вкусная — помидоры сладкие, бекон хрустящий. Нил пьет кофе и иногда поглядывает на него, проверяя, ест ли. — У тебя бантик развязался, — вдруг говорит Нил. Эндрю смотрит на запястье — и правда, кончики торчат в разные стороны. Он тянется поправить, но пальцы слушаются плохо — мелкая дрожь после ледяного душа. Нил встает, подходит, и прежде чем Эндрю успевает возразить, ловко завязывает новый бантик. Пальцы Нила теплые. Они касаются кожи Эндрю всего на секунду, но этого хватает, чтобы по руке побежали мурашки. Другие — не от холода. — Готово. Нил улыбается. Эндрю смотрит на эту улыбку, на рыжие волосы, на голубые глаза, на руки, которые только что касались его, и не знает, что делать со всем этим. Слишком много чувств. Слишком непривычно. — Ты странный, — говорит он наконец. — Знаю, — соглашается Нил легко. — Идем, отвезу тебя на корт.

***

Дорога до стадиона проходит в тишине, но Эндрю чувствует себя почти спокойно. Почти. Нил ведет аккуратно, иногда поглядывает на него, но не лезет с разговорами. В салоне играет тихая музыка — джаз, который Эндрю неожиданно узнает. Майлз Дэвис. — Ты слушаешь джаз? — спрашивает он, не глядя на Нила. — Иногда. А что? — Ничего. Просто... не ожидал. Нил пожимает плечами. — Я много чего слушаю. Джаз успокаивает. Эндрю кивает, отворачивается к окну. За стеклом проплывают серые утренние улицы, люди спешат на работу, машины стоят в пробках. Обычная жизнь обычных людей. К которой он никогда не принадлежал. «Но сейчас рядом кто-то есть», — шепчет предательская мысль. Эндрю давит её, не позволяя разрастись. На стадионе они расстаются — Эндрю идет переодеваться, Нил — на трибуны с бумагами. Тренировка начинается через полчаса.

***

Разминка проходит вяло. Эндрю чувствует себя почти нормально — для его стандартов. Запястье ноет, но терпимо. Голова ясная. Он ловит несколько легких мячей, делает растяжку, слушает указания тренера. Но взгляд Тэда он чувствует спиной. Второй вратарь сидит на скамейке, сложив руки на груди, и смотрит. Не отрываясь. С таким выражением, будто Эндрю лично украл у него всё, что только можно украсть. Эндрю привык. Тэд ненавидит его с первого дня. Это нормально. После тренировки, когда все расходятся, Эндрю задерживается в раздевалке. Не потому что хочет — просто перевязка сбилась, пришлось переделывать. Нил будет ждать, но это даже хорошо. Пусть ждет. Пусть привыкает, что с Эндрю всегда так — вечно приходится ждать. Он выходит в коридор и слышит голоса. Из-за неплотно прикрытой двери мужской раздевалки доносится говор — громкий, возбужденный. Эндрю узнает голос Тэда и останавливается. — ...да вы посмотрите на него! — Тэд явно в ударе. — Опять уходит, даже не попрощавшись. Корчит из себя звезду. Думает, если он лучший вратарь, ему всё можно? — Тэд, оставь, — это Мэтт, устало. — Не твое дело. — Не мое? Да он позорит всю команду! Ходит как привидение, ни с кем не разговаривает, вечно в своем мире. И этот его новый хвост — менеджер этот рыжий. Вы видели? Таскается за ним как привязанный. — Он его менеджер, так и должно быть. — Менеджер? Да он спит с ним, наверное. Чего еще такому, как Миньярд, от людей надо? — Тэд ржет, но смех выходит нервным. — Хотя кто ж такого монстра в постель пустит? Он же псих! В колонии сидел, таблетки какие-то принимал. Говорят, он из-за них вообще кукухой поехал. Батарейки вынули, а вставить забыли. И рост у него — метр с кепкой, курица ощипанная. Тоже мне, вратарь. — Тэд, заткнись. — А что? Правда глаза режет? Он нам всю игру провалит, если сорвется. Его вообще отстранить надо, пока не поздно. Такого монстра — и в сборной! Вы бы своих детей рядом с ним оставили? Я бы — ни за что. Эндрю стоит в коридоре и слушает. Лицо его ничего не выражает — годы тренировок научили убирать эмоции глубоко внутрь, в тот холодный подвал, где они никому не помешают. В груди пустота. Знакомая, привычная. Монстр. Псих. Ненормальный. Метр с кепкой. Он слышал эти слова столько раз, что они стерлись, превратились в белый шум. Но сегодня почему-то задевают сильнее. Может, потому что утро было другим. Может, потому что рыжий лежал в его кровати и охранял его сон. Эндрю делает шаг к двери — и в этот момент дверь распахивается сам. На пороге стоит Тэд. Увидев Эндрю, он бледнеет, потом краснеет. — Чего встал? Подслушиваешь? Эндрю смотрит на него пустыми глазами. Не отвечает. Просто смотрит — и Тэд под этим взглядом сжимается, отступает на шаг. Мэтт выглядывает из-за его плеча, виновато отводит глаза. Эндрю проходит мимо них, даже не замедляясь. В раздевалку, к своему шкафчику. Молча переодевается. Пальцы чуть дрожат, когда он застегивает молнию на сумке. Он слышит, как остальные переглядываются, перешептываются. Ему плевать. Когда он выходит в коридор, Нил стоит там, прислонившись к стене. Маленькая рыжая фигура в пустом коридоре. Ждет. Увидев Эндрю, выпрямляется, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Эндрю проходит мимо, даже не взглянув. — Эндрю, — Нил догоняет его, трогает за локоть. Ему приходится почти бежать, чтобы поравняться с Эндрю, — Подожди. — Отвали, — голос ровный, безжизненный. — Ты не обязан это слушать. — Я слышал и хуже. — Эндрю продолжает идти к выходу, чеканя шаг по кафельному полу. — Гораздо хуже. — Эндрю. Нил останавливается. Не идет за ним. Эндрю делает еще несколько шагов и все-таки оборачивается. Нил стоит в конце коридора, смотрит на дверь раздевалки. Маленький, рыжий, голубоглазый. Лицо у него странное — не жалостливое, не сочувствующее. Злое. По-настоящему злое. Челюсть сжата, кулаки сжаты, в глазах — холодная ярость. — Иди к машине, — говорит он, не оборачиваясь. — Я сейчас. — Нил. — Иди, Эндрю. Я сейчас. Что-то в его голосе заставляет Эндрю подчиниться. Может, усталость. Может, любопытство. Может, то странное чувство, которое поселилось в груди сегодня утром и никак не желает уходить. Он выходит на парковку, прислоняется к машине и закуривает. Смотрит в серое небо и ждет.

***

Нил толкает дверь раздевалки и заходит. Внутри тишина. Тэд стоит у своего шкафчика, делая вид, что складывает вещи. Мэтт замер с полотенцем в руках. Еще пара игроков оборачиваются. — Ты чего? — Тэд кривит губы, но в глазах мелькает неуверенность. — Потерял своего подопечного? Он на выходе, догонишь. — Я слышал, что ты говорил, — Нил подходит ближе. Он маленький — на фоне Тэда, который выше на голову, кажется совсем ребенком. Но в голосе чувствуется сталь, от которой у Тэда дергается щека. — Про колонию. Про таблетки. Про "монстра". Про рост. — И что? — Тэд складывает руки на груди, пытаясь казаться уверенным. — Правду сказал. Ты вообще знаешь, кто он такой? Защитничек выискался. Мелкий, а туда же. — Ты не знаешь правды. — Нил останавливается в шаге от него, смотрит прямо в глаза. Ему приходится задирать голову, чтобы смотреть на Тэда, но во взгляде нет агрессии, только ледяное спокойствие. — Ты понятия не имеешь, через что он прошел. Через что его заставили пройти. Каково это — стать подопытным кроликом для экспериментальных препаратов. Каково это — проснуться и понять, что тебя использовали как мусор. А теперь ты стоишь здесь и строишь из себя крутого, поливая грязью того, кто в десять раз лучше тебя на поле. И да, он маленький. И что? Он лучший вратарь южного побережья. А ты — вечно второй. И всегда будешь вторым. — Слышь, менеджер хренов, — Тэд делает шаг вперед, пытаясь нависнуть над Нилом. Но Нил не отступает. Даже не моргает. — Ты вообще кто такой? Неделю тут, а уже строишь из себя защитника. Думаешь, он тебе спасибо скажет? Да ему плевать на всех! Он никого не подпускает, потому что внутри пустота! — Ты прав. — Нил смотрит ему в глаза и вдруг улыбается. Улыбка выходит нехорошая — холодная, опасная. — Он никого не подпускает. Потому что такие, как ты, только и ждут, чтобы пнуть. Выждать момент и ударить побольнее. Но знаешь что? Если я еще раз услышу, как ты его оскорбляешь, — Нил делает паузу, давая словам впитаться, — я сделаю так, что твоя карьера закончится быстрее, чем ты успеешь сказать «вратарь». У меня есть доступ ко всем контрактам, ко всем спонсорам. Я знаю, кому позвонить, чтобы тебя убрали из сборной. И поверь, я умею убеждать. Тэд бледнеет. Прямо на глазах цвет уходит с его лица, оставляя серые пятна. — Ты не посмеешь, — шипит он, но в голосе уже нет уверенности. — Проверь. — Нил разворачивается и идет к выходу. У двери останавливается, оборачивается. Маленький, рыжий, но сейчас он кажется огромным. — И еще, Тэд. Зависть — плохое чувство. Она тебя сожрет изнутри. А Эндрю плевать на тебя. Ему всегда было плевать. И это, наверное, самое обидное, да? Он выходит в коридор и только там позволяет себе выдохнуть. Руки дрожат. Сердце колотится где-то в горле. Он никогда так не делал — не угрожал, не давил. Но когда он представил лицо Эндрю, когда тот слушал эту грязь... Внутри поднялась такая волна ярости, что он сам испугался. Защитная реакция? Или что-то большее? На парковке Эндрю стоит у машины, курит, глядя в небо. Услышав шаги, поворачивает голову. Смотрит долго, изучающе. — Долго, — только и говорит. Нил подходит, встает рядом. Молчит, собираясь с мыслями. Ветер треплет рыжие волосы, бросает в лицо холодные порывы. Эндрю смотрит на него снизу вверх-разница в росте не сильно заметна, но тем не менее она есть. — Зачем заходил? — Эндрю не смотрит на него, но голос звучит тише обычного. — Поговорить. — Не лезь, — голос резкий, почти злой. Но под этой злостью Нил слышит что-то другое. Страх? — Я просил не лезть. Мне не нужна защита. — Знаю. — Тогда какого хера? Нил поворачивается к нему. Эндрю наконец смотрит в ответ — и видит что-то в голубых глазах Нила, от чего внутри всё переворачивается. Там нет жалости. Нет осуждения. Только... тепло? И решимость. — Потому что я не мог просто стоять и слушать эту хрень, — говорит Нил тихо. — Потому что это неправда. Ты не монстр. Ты просто... — он замолкает, подбирая слова. — Ты просто устал. Устал быть сильным. Устал доказывать, что имеешь право дышать. Устал от того, что каждый считает своим долгом ударить тебя побольнее. И знаешь что? Ты имеешь право устать. Ты имеешь право на кого-то, кто постоит рядом. Эндрю смотрит на него долго-долго. Ветер треплет его светлые волосы, задувает под расстегнутую куртку. Он даже не замечает холода. — Ты глупый, — говорит он наконец. Голос странный — сиплый, чужой. — Я же говорил. Никому нельзя доверять. — Я не прошу доверять. — Нил пожимает плечами. — Я просто... буду рядом. Если ты позволишь. Эндрю отворачивается, тушит сигарету о стену, забирается в машину. — Поехали домой.

***

В машине тишина. Нил ведет, изредка поглядывая на Эндрю. Тот сидит, уставившись в окно, и молчит. Но молчание другое — не отстраненное, а задумчивое. Они паркуются у дома, поднимаются в лифте. Эндрю стоит, прислонившись к стене, смотрит в пол. Когда двери открываются, он вдруг говорит, не глядя на Нила: — Его зовут Тэд. Он второй вратарь. Завидует, потому что знает, что никогда не будет первым. — Я запомню. — Я не просил тебя запоминать. — А я не спрашивал. Они заходят в квартиру. Эндрю проходит в гостиную, садится на диван, устало откидывает голову назад. Нил стоит в дверях, не зная, что делать дальше. Уйти? Остаться? Предложить чай? — Ты правда угрожал ему? — спрашивает Эндрю, не открывая глаз. — Да. — И что сказал? Нил рассказывает. Коротко, без прикрас. Эндрю слушает, и на его губах появляется тень улыбки. Почти незаметная. — Он, наверное, обосрался. — Немного. Тишина. А потом Эндрю открывает глаза и смотрит прямо на Нила. Взгляд тяжелый, пронизывающий. — Ты не должен был этого делать. Я не просил. — Знаю. — Тогда почему? Нил подходит ближе, садится на журнальный столик напротив дивана — так, чтобы быть на одном уровне. — Помнишь, ты спросил утром, почему я остался в твоей кровати? — Эндрю кивает. — Я тогда не ответил. Думал, ты не готов. Но сейчас... — он проводит рукой по волосам, вздыхает. — Ты спросил, зачем я это делаю. Я не знаю, Эндрю. Честно. Я просто... не могу иначе. Когда я вижу, как тебе больно, мне самому становится больно. Это звучит глупо, да? — Глупо, — соглашается Эндрю. Но в голосе нет привычной колкости. — Я знаю. Но это правда. Я не пытаюсь тебя спасти, ты не нуждаешься в спасении. Ты сильнее, чем кто-либо из нас. Я просто... хочу быть рядом. Если ты позволишь. Эндрю молчит долго. Так долго, что Нил начинает думать — ответа не будет. Потом Эндрю протягивает руку и касается его запястья. Легко, почти невесомо. — Спасибо, — тихо говорит он. — Что? — За Тэда. За то, что... не ушел. За утро. За всё. Нил смотрит на их руки. Тонкие пальцы Эндрю поверх его собственных. Такие холодные. Такие живые. Они сидят в тишине, и эта тишина говорит больше любых слов.

***

Вечером, когда Нил уже собирается уходить, Эндрю останавливает его в прихожей. — Останься. Нил замирает с курткой в руках. — Что? — На диване. — Эндрю отводит взгляд, будто ему неловко. — Завтра тренировка, Кевин опять будет орать. Не хочу, чтобы ты заснул за рулем. Нил смотрит на него. В голубых глазах — понимание. И тепло. — Хорошо, — говорит он просто. — Останусь. Ночью, лежа на диване под серым пледом, Нил слышит, как в спальне скрипит кровать. А потом — шаги. Эндрю появляется в дверях гостиной, стоит, не решаясь войти. — Не спится? — тихо спрашивает Нил. — Кошмар, — голос Эндрю звучит глухо. — Приснилось, что теперь и ты ушел. — Я здесь. — Я вижу. Эндрю стоит в дверном проеме, и в лунном свете он кажется таким уязвимым — в старой футболке, босиком, с растрепанными волосами. Совсем не тот ледяной вратарь с обложек журналов. Просто человек. Которому страшно. — Иди сюда, — Нил приподнимается, откидывает край пледа. — Ложись. — Я не... — Эндрю. Иди сюда. Эндрю колеблется секунду, потом подходит и ложится рядом. На самый край, будто готовый сбежать в любую минуту. Нил накрывает его пледом, укутывает со всех сторон. — Спи, — шепчет он. — Я рядом. — Обещаешь? — Обещаю. Эндрю закрывает глаза. Дышит неровно, но постепенно дыхание выравнивается. Нил смотрит на него, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на расслабленное лицо. В груди разрастается тепло. И Нил понимает — он никуда не уйдет. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Он осторожно касается волос Эндрю, перебирает пряди — так же, как тогда, в первую ночь. И шепчет в тишину: — Ты не монстр. Ты просто человек, которому слишком долго никто не говорил, что он важен. Эндрю во сне вздыхает, поворачивается, утыкается носом в плечо Нила. И засыпает окончательно — впервые за долгое время без кошмаров. Нил не спит. Он охраняет его сон.