История повторяется

Рейвен ненавидела свои дни рождения. Нет, конечно получать подарки ей нравилось, а вот остальная часть… Все эти бесконечные посиделки с родственниками, все эти бесконечные объятия, поцелуи, пожелания быстрее окончить учебу и найти парня были хуже самых изощренных пыток. Но приходилось терпеть, ведь кто ее, собственно говоря, спрашивал? Она ещё раз оглядела себя в зеркало. Черные волнистые волосы (от отца им досталось немного кудрявости), серо-голубые глаза. Наверное, странное сочетание, но, как всегда подмечал дядя Пагсли, именно на ней это смотрелось весьма выигрышно. Теплые, мягкие черты отца и холодные, резкие черты матери. Вместе ее родители создавали удивительный контраст. Как описывала бабушка Мортиша: «Такие разные, но такие похожие». Родителей она почти не помнила. Только урывками, изредка, обрывочно. Но это было так давно, что единственная память о них — это фотографии, которые Рейвен украла из мусорного пакета, потому что дядя хотел их выбросить. Он думал, что избавился от них. Хаха, наивный! Рейвен не так просто обвести.  Теперь все эти фото надежно спрятаны у нее в шкафу, в тайном отсеке. Она достает их иногда, когда не с кем поговорить. Когда скучает. Конечно, никто об этом не знает. Иначе она провалиться сквозь землю от стыда. В буквальном смысле. Так, ладно, надо уже выходить из своей комнаты. Она здесь и так задержалась минут на десять. И тут она обнаружила под дверью комнаты какой-то сложенный листок. Странно. Его точно не было, когда Рейвен заходила в комнату. Это очередные «теплые» слова от одноклассников? Ну, если так, то чего тянуть? Рейвен так считала: не надо оттягивать неизбежное. Ну, кроме смерти разумеется. Она взяла бумагу и в этот же момент поняла, что это не от одноклассников. Слишком потрепанный листочек, слишком старый. ( А уж в старых листочках она смыслила много — семейная библеотека Аддамсов была полна как и новых, так и старых, видавших виды книг.) Да и бумага на ощупь была слишком мокрая, тонкая — будто вот-вот разорвется. Одноклассники не стали бы использовать такую бумагу. Но от кого это тогда? Только минуту спустя она заметила на листочке иниациалы. «У.А».  «Судя по подчерку, это выводилось в спешке», — подумала Рейвен. Письмо кстати, почему-то весило тяжелее, чем обычная бумага. Кто может быть этим или этой «У.А»? Стоп, нет, нет, нет, не может быть… Но вариант только один: Уэнсдей Аддамс. Её мама.  Та самая, которой не стало 12 лет назад.  Та самая, о которой говорить было не принято, и отвечали ей на вопросы о ней лишь шаблонными фразами. Но почему на письме её инициалы? Рейвен не на секунду не сомневалась, что это была мама. Это было предчувствие? Или просто глупая надежда увидеть человека, которого она даже не помнила, и по которому сильно скучала?  Да, ей стыдно это признавать, но родителей ей не хватало очень сильно. Дрожащими пальцами она открыла письмо. «Рейвен. Если это письмо дошло до тебя, значит, дядя Фестер всё ещё способен нарушать правила. Это обнадёживает. Не зря я на него положилась. С днём рождения. Твой отец просил передать поздравление отдельно. Мы в разных камерах, нам дают видеться только по средам. А сегодня понедельник. Он думает, что ты унаследовала мой ум и характер. Я склонна считать, что ты больше пошла в него. Может быть, однажды мы с ним узнаем, кто был прав. Мы находимся в Уиллоу Хилл уже почти двенадцать лет. Отсюда нет выхода. Сюда нет входа. Наши способности пытаются выключить, забрать. Но пока что их попытки с треском проваливаются. Это уже даже становится смешно. Если ты когда-нибудь решишь нас увидеть, тебе придётся дождаться совершеннолетия. Правила изменились 3 года назад. Несовершеннолетних теперь сюда официально не пустят, якобы это небезопасно. Если в тебе проявились видения — не доверяй всему подряд и пытайся копать глубже. Истина редко бывает очевидной и редко лежит на поверхности. Если ты Хайд — контролируй отчаяние. Оно разрушительнее любой камеры. Если твой Хайд пробудится, то обратного пути уже не будет. Примечание от твоего отца: не доверяй незнакомым взрослым, которые слишком стараются казаться добрыми и втереться в доверие. Мы выдержим. Надеюсь, ты тоже. — У.А.» То есть, мама все это время была жива? И папа тоже был жив? Ей лгали? В голове начало пульсировать. Да какого черта? Тут она заметила, что на пол что-то выпало из письма. Рейвен наклонилась. Кольцо. Серебряное, старое. С буквой «А». Очевидно, фамильное. Рейвен коснулась его и словно куда-то провалилась. Светлый, незнакомый Рейвен дом, оттеланный коричневыми и черными цветами. Не смотря на мрачную атмосферу, в помещении было уютно. В колебельке лежала весело смеющаяся девочка лет трех-четырех. К ней подошла мама — такая, какой Рейвен видела её на фотографиях. Статная, красивая, все одетая в черное. Но при виде дочери уголки ее губ дрогнули. Мама взяла её на руки. Ее неприбранные волосы слегка щекотали Рейвен лицо, а сама она пыталась достронутся до медальона на ее шее. Подошел папа — тоже точно такой же, каким Рейвен видела его на фото. Веселый, добрый, и в его глазах была безграничная любовь. — Тайлер. Завтра последний суд. Если мы выиграем, ты понимаешь, что это значит? — Конечно! Мы будем свободны! — Ты будешь свободен. Я же говорила: я вытащу тебя из этого бюрократичного ада. Папа подошел и положил руку маме на плечо. — Спасибо, Уэнсдей. Спасибо за всё.  Теперь солнце исчезло. Погода была холодная, дождливая. В доме уже не было уюта, вещи вывернуты, а у порога стояла большая фура. — Нет, нет, нет! — она узнала голос отца. Трое мужчин, явно крепче его, силой тащили его в проход, папа не мог им сопротивляться. — Вы не имейте права! Я не опасен! В его голосе слышалось неприкрытое отчаяние. И уже не было надежды. Отца затолкали в машину, как какое-то животное. Рейвен хотелось придушить собственными руками всех, кто был к этому причастен, но увы, здесь её никто не не видел, не слышал и не чувствовал. — Не смейте! Голос мамы, обычно спокойный (из отрывочных и небольших рассказов бабушки Мортиши), сейчас надломился и в нем слышалось то же отчаяние. Она не могла ничего сделать. — Пагсли!  И тут Рейвен поняла, что дядя все это время буквально стоял у неё за спиной, а на руках держал её саму — маленькую и испуганную. Он смотрел остраннено, будто ничего серьезного не происходило. Будто не его сестру и её мужа сейчас увозят в самый настоящий пыточный ад, а будто это незнакомые ему люди, которых он видел в первый раз. — Я тебе этого никогда не прощу! — это было последнее, что успела сказать мама, прежде чем ей вкололи какой-то шприц, предположительно, со снотворным. С её шеи сорвали медальен. Тот самый, какой она видела в прошлом видении.  — Вот, — мужчина протянул его Пагсли. — Он может быть заколдован, а колдовать нашим пациентам нельзя, — его губы растянулись в отвратительной, змеиной улыбке. Приторные улыбки родственников по омерзительности и рядом не стояли. Дядя молча взял медальен. Кадр снова сменился. Белые стены, едва горящая лампочка, жесткая кровать. Уиллоу Хилл. Мама сидела на кровати, скрестив руки на груди. Спокойная, как и всегда. Безупречная  осанка. Но по глазам было видно, что она… устала. Она похудела. Так выглядят люди, которых очень долго пытались сломать.  — Вам это с рук не сойдет, — еле слышно прошептала она. — Клянусь. Я выйду отсюда. Другая палата. Те же белые стены, жесткая кровать. Только теперь на ней сидел папа. Он выглядел хуже мамы — волосы отрасли, похудел он еще сильнее, а во взгляде не было уверенности. Ничего не было. Только пустота. Его сломали. *** — Рейвен! — голос дяди вывел её из видения. — Дядя Пагсли…  Она поднялась, опираясь на него. — Как ты? — обеспокоенно спросил он. — Все хорошо. Нет. Но ему она пока об этом не расскажет. — Тогда спускайся к столу, все уже ждут. Дверь за дядей закрылась. Чертов предатель! Просто стоял и смотрел, как родителей увозят в Уиллоу Хилл! А остальные тоже хороши — все всё знали, но никто ничего не сказал! Они просто предпочли об этом забыть и вырвать ее родителей из памяти и семейной истории. Предпочли самое легкое — молчать. — Так, успокойся, вдох, выдох, — сказала Рейвин себе. — Они узнают, что это такое — что-то от меня скрывать. *** За столом было как всегда — шумно, весело, все что-то обсуждали, говорили тосты. Но Рейвен было не до всего этого. Она ждала момента. Когда все заговорили о семейных ценностях, она поняла, что время пришло. — Я хочу сказать тост, — уверено объявила она.  Все согласно закивали. — За всех тех, кто лгал мне все эти годы. Все выпучили глаза от удивления. — О чем ты, милая? — проворковала бабушка Мортиша. — О своих родителях. Я думала, они мертвы. Что больше их не увижу.  Тишина. — Но оказалось, вы все лгали мне. Я все знаю. Знаю, что они живы и заперты в Уиллоу Хилл. Вот только ответьте мне на вопрос — почему вы лгали мне? Это настолько стыдно? Или что? — Мы лишь хотели защитить тебя, — дядя Пагсли виновато опустил голову. — Лишив меня выбора и правды. Несколько минут все просто молчали, не зная, что сказать или сделать. — Откуда ты знаешь? — вдруг подала голос прабабушка по маминой линии. — У тебя были видения? — А это не важно, — сухо отрезала Рейвен.  — Говори! — вдруг крикнул дядя Пагсли. — Откуда ты знаешь? — Мама написала мне письмо. Бабушка Мортиша усмехнулась. — Все-таки, даже Уиллоу Хилл не под силу справиться с Уэнсдей. Горжусь своей дочкой! — И спокойно живешь с тем, что её заперли в психушке.  Рейвен повернулась к дяде. — Их… их ведь увозили на твоих глазах. Ты… ты все видел! И ничего не попытался сделать! Просто стоял и смотрел! Её голос сорвался на крик. — Ты не знаешь всего! — Конечно, вы ведь это скрыли! *** Рейвен сидела в своей комнате, обхватив руками голову. Она не знала, что больше её бесило — решение всех лгать или реакция родственников на то, что она все знает. И не знала, что было больнее — что родителей у неё забрали или то, что всем было все равно. И все-таки… наверное ей не стоило срываться. Или стоило? Она не знала. Она открыла тайник в шкафу, в котором лежали старые фото. Вот её первые день рождения. Она в забавном черном платьице, на руках папы. Фотографирует, скорее всего, мама. Вот родители гуляют. Фотографировал вроде Пагсли — дядя никогда не умел хорошо и красиво поставить кадр. Но даже не смотря на это, снимок был по-своему красив. Очень, листва, солнце. Она на руках у мамы, папа обнимает их обоих. Она вспоминает крики мамы и папы, когда их увозили. — Я вытащу вас оттуда, — прошептала Рейвен в темноту. — Обещаю.