Рукопись из Иерусалима

Вот история, рассказанная устами Давида, сына Иессеева, пастуха, певца и воина, ставшего царём Израильским, но навсегда оставшегося тем, чья душа прилепилась к душе другого человека. --- Я, Давид, сын Иессеев, из Вифлеема, пишу это на склоне лет. Рука моя, ещё крепко держащая меч, дрожит теперь над свитком, когда я вспоминаю... Вспоминаю светлые кудри и смех, который был дороже мне всех песнопений мира. Я пишу это не для летописцев, а для себя, для вечности, где я надеюсь однажды снова встретить его. Всё началось не тогда, когда я убил Голиафа, и не тогда, когда Саул поставил меня над войском. Всё началось со взгляда. Я был ещё юн, пахнул овечьей шерстью и потом, стоял перед царём с головой великана в руках, тяжёлой и окровавленной. Народ кричал, женщины плясали и пели: «Саул поразил тысячи, а Давид — десятки тысяч!». Саул смотрел на меня с тяжёлой, мрачной ревностью, а я чувствовал себя чужим в этом шумном стане. И вдруг я увидел его. Ионафан, царевич, наследник престола, стоял по правую руку от отца. Он был строен, как кедр ливанский, но в стане воинов не было никого прекраснее его. В его глазах, синих, как небо над Хевроном, не было ни капли той ревности, что жгла взгляд Саула. В них был только свет и удивление. Он смотрел на меня, пастуха, так, словно увидел посланца Божьего. И в тот миг душа моя, Давидова душа, встрепенулась и потянулась к его душе, словно две струны на одном кинноре запели в унисон. Вскоре мы говорили. Ионафан подошёл ко мне, когда я стоял у шатра, всё ещё сжимая пращу. Он взял меня за руку, и от его прикосновения по коже моей побежал жар, не похожий на жар битвы. — Не бойся, — сказал он, и голос его звучал мягче елея. — Рука моя не упадёт на тебя. Душа твоя сегодня обнажилась перед всем народом, и душа моя узнала душу твою. С того дня мы стали неразлучны. Мы говорили об отарах и о битвах, о Боге и о звёздах. Я пел ему псалмы, сложенные в ночном поле, а он учил меня владеть мечом и копьём. Но главное было не в словах. Помню тот вечер у ручья. Войско стояло лагерем близ Гивы. Мы отошли от шатров, и прохладная вода смывала с нас пыль дневных переходов. Луна ещё не взошла, и только первые звёзды дрожали в тёмной воде. Ионафан скинул с себя хитон и остался наг, как Адам в раю до грехопадения. Лунный свет, наконец пробившийся сквозь ветви, осеребрил его плечи, его спину, сильные ноги воина, покрытые пылью походов. Я смотрел на него и не мог отвести взгляда. Красота его была не женской, не слабой — это была красота творения, совершенство, вышедшее из рук Творца. Он заметил мой взгляд, повернулся и улыбнулся той особенной улыбкой, что была только для меня. — Что ты смотришь так, пастушок? — спросил он тихо. — Или никогда не видел, как воин моется? — Я видел много воинов, — ответил я, и голос мой дрогнул. — Но такого, как ты, не видел никогда. Ты прекрасен, Ионафан. Не как женщина, а как... как утренняя звезда среди облаков. Он шагнул ко мне из воды, и я, повинуясь порыву, сбросил свою грубую набедренную повязку, оставшись перед ним таким же нагим, каким родился. Я не стыдился своей худобы, своих мозолей, своей молодости. Я хотел быть перед ним таким же открытым, как была открыта ему моя душа. Он подошёл, взял моё лицо в свои ладони — ладони воина, пахнущие железом и кожей, — и поцеловал меня. То был не поцелуй брата или друга. То была печать, которой души скрепляют свой вечный союз. Потом он снял с себя свою одежду. Не просто одежду, а знаки своего достоинства. Он снял свой хитон, тонкого египетского виссона, и надел на меня, пахнущего овчинами. Снял с пояса меч свой, снял лук и драгоценную перевязь, и всё это отдал мне. Я стоял, облачённый в одежды царевича, и чувствовал на себе его тепло, его запах — запах кедра и мирры. А он остался в моей простой одежде, словно говоря этим: отныне нет ни царя, ни пастуха, есть только я и ты, и души наши равны пред лицом Вечности. В ту ночь мы лежали рядом, под одним плащом. И тела наши говорили на языке, древнем, как мир. Это не было буйством похоти, какой предаются язычники в своих капищах. Это было священнодействие. Я касался его груди, на которой не было и тени волос, гладкой, как полированный камень, но живой и горячей. Он водил пальцами по моим плечам, по моей спине, исследуя каждую впадинку, словно пытаясь запомнить меня на ощупь навеки. Мы целовали друг друга — губы, шею, ключицы, — и каждый поцелуй был слаще меда. В слиянии нашем не было стыда, было лишь бесконечное доверие и желание отдать себя друг другу без остатка. И когда утром я проснулся в его объятиях, голова моя покоилась на его плече, и сердце билось в такт с его сердцем, я понял: это и есть счастье. Это и есть то, ради чего стоит жить и умирать. Но счастье наше было подобно росе на траве — прекрасно, но недолговечно. Глаз Саулов, ревнивый и безумный, следил за мной. Несколько раз Ионафан спасал меня от отцовского копья. Помню, как Саул метал в меня тяжёлое копьё, когда я играл для него на кинноре, желая успокоить его дух. Копьё вонзилось в стену, задрожав, а я выбежал в ночь. Ионафан вышел ко мне в поле. Мы обнялись, и я чувствовал, как дрожит его сильное тело. — Беги, Давид, — шептал он, прижимая меня к себе. — Отец ищет убить тебя. Бери моих людей, беги в пустыню. — А ты? — спросил я, сжимая его руки. — Пойдём со мной. Брось всё. Брось этого безумного царя, брось дворец. Мы уйдём к филистимлянам, куда угодно, только бы быть вместе. Он покачал головой, и слёзы — впервые я видел слёзы на глазах этого воина — блестели при свете луны. — Не могу. Он — отец мой. Помазанник Божий. Если я уйду с тобой, это будет мятежом. Я не могу поднять руку на отца. Но и жить без тебя... — он задохнулся. — Клянись мне, Давид. Клянись, что когда Господь истребит всех врагов твоих с лица земли, ты не истребишь милости Твоей к дому моему вовек. И даже когда нас не будет, когда никого из нас не останется, ты сохранишь любовь эту для семени моего. Я поклялся ему тогда самой страшной клятвой. Мы поцеловались в последний раз на этом поле. Поцелуй наш был солёным от слёз. Я чувствовал вкус его слёз на своих губах, и горечь эта не изгладилась из памяти до сих пор. И плакали мы вместе, но плач наш был беззвучен, чтобы стража не услышала. Я ушёл в пустыню, унося в сердце его образ. Прошли годы скитаний. Я скрывался в пещерах, собирал вокруг себя обиженных и должников. Я дважды щадил жизнь Саула, помня о своем Ионафане, не желая омрачать его сердце кровью отца. А вести доходили страшные. Говорили, что Саул совсем обезумел, что Ионафан почти не выходит из шатра. Я писал ему письма на клочках кожи, но не смел посылать — всякого гонца могли схватить. И грянул час. Гора Гелвуйская. Филистимляне собрали огромное войско. Лук Ионафанов не знал промаха, но стрел было много, а врагов — ещё больше. Я не был там. Я воевал далеко на юге, с амаликитянами. Но весть пришла ко мне на третий день. Воин в разорванной одежде, с пеплом на голове, упал передо мной на колени. — Бежал народ Израильский... — голос его прерывался. — Много пало народа... и сыновья твои, сыны Сауловы... Ионафан... и Аминадав... и Малхисуа... пали. Слова его звучали будто издалека. Я схватил его за одежды. — Ионафан? — переспросил я. — Царевич Ионафан? Ты лжёшь! — Мертв, господин, — выдохнул гонец. — И Саул мертв. Поразил сам себя, чтобы не достаться необрезанным. Я разодрал на себе одежды. Разодрал до пояса, до самой груди. Рвал на себе хитон, тот самый, подаренный им когда-то, и ткань трещала под моими руками, как трещало моё сердце. Вой, дикий, звериный, вырвался из моей груди. Я катался по земле, посыпал голову пеплом, рвал на себе волосы. Люди мои стояли вокруг и плакали, глядя на меня, потому что никогда не видели своего вождя в таком отчаянии. Я не ел, не пил семь дней. Я не мог говорить. Перед глазами стоял он: то смеющийся, с луком в руках, то серьёзный, целующий меня в губы под звёздами, то лежащий на поле брани, с пробитым сердцем филистимской стрелой. Я не видел его тела, но чувствовал его холод. А потом горе вылилось в песнь. Я, певец, должен был оплакать своего друга. И я взял киннор, и полились слова. Я назвал её «Плачевная песнь», и велел научить сынов Иудиных стрелять из лука в честь него, лучшего стрелка. Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих! как пали сильные! Не рассказывайте в Гефе, не возвещайте на улицах Аскалона, чтобы не радовались дочери Филистимские... Я пел о Сауле, о царе, о его доблести. Но потом голос мой дрогнул, и я запел о Нём. Скорблю о тебе, брат мой Ионафан! Брат мой. Не по крови, но по духу. Ближе всякого брата. Ты был очень дорог для меня! И тут я не стал лгать. Не стал притворяться, что любовь наша была лишь братской. Я сказал вслух, пред лицом всего народа, пред лицом Бога, всю правду: Любовь твоя была для меня превыше любви женской! Да, так я и спел. Любовь моих жён, прекрасных Мелхолы и Авигеи, любовь наложниц, даривших мне детей, была сладка. Но та, первая, та единственная любовь к Ионафану была слаще. Слаще мёда и сотов. Потому что это была любовь, в которой души обменялись одеждами и стали одной плотью, одним дыханием, одним сердцем на двоих. И я проклял гору Гелвуйскую: Горы Гелвуйские! да не сойдет ни роса, ни дождь на вас, и да не будет на вас полей с плодами, ибо там повержен щит сильных, щит Саула, как бы не был он помазан елеем. Там упал щит мой. Моя защита. Моя радость. Моя жизнь. Я стал царём. Я завоевал Иерусалим. Я привёл туда Ковчег Завета, пляша пред Господом, как простой пастух. У меня были жёны и дети, власть и слава. Дворец мой из кедра был полон золота. Но часто, очень часто, особенно в лунные ночи, я выходил на кровлю и смотрел на север, туда, где лежала гора Гелвуйская. И мне чудилось, что ветер доносит его голос, его смех. Я старел, тело моё изнывало от битв и холода, но в душе моей он оставался всё тем же юным царевичем с синими глазами и кудрями, светлыми, как пшеница в жатву. Я сдержал свою клятву. Я разыскал сына его, Мемфивосфея, хромого на обе ноги, и посадил его за свой стол, как одного из царских сыновей. Глядя на него, я искал в его лице черты отца, но находил лишь слабую тень. Теперь я стар. Ложе моё не согревается даже отроковицей Ависагой Сунамитянкой. Холод смерти уже подбирается к моему сердцу. Но перед тем, как закрыть глаза, я вижу не битвы, не трофеи, не золото. Я вижу ручей, лунный свет и его, Ионафана, идущего ко мне из воды с улыбкой на устах. Иду к тебе, любимый. Подожди меня там, за рекой, где нет ни Сауловых копий, ни филистимских стрел. Где души наши, уже никогда не разлучаясь, будут вместе в вечном свете, и любовь моя к тебе будет длиться дольше, чем длилось царство моё земное. Аминь.