Milan 26

Утро наступило слишком рано. Будильник прорвал тишину номера в 5:45 — резко, безжалостно, как стартовый пистолет. Илья нащупал телефон вслепую, ткнул в экран, и звук оборвался. — Твою мать, Малинин, — донеслось с соседней кровати глухо, в подушку. Илья покосился туда. Максим Наумов — его сосед по комнате, коллега по сборной — даже не поднял головы. Просто зарылся лицом в подушку ещё глубже, будто пытался закопаться в ней с головой. — Sorry, — шепнул Илья виновато. Макс только рукой махнул, не отрывая лица от ткани, и что-то пробурчал — не то проклятие, не то просьбу заткнуться и дать поспать. Илья полежал ещё минуту, глядя в потолок и чувствуя, как сосед ворочается, пытаясь снова провалиться в сон. Где-то за окном уже просыпался Милан, но здесь, под одеялом, хотелось остаться навсегда. Наумов уже тихо посапывал. Но Илье нельзя. Он сел. Посидел секунду, глядя в одну точку на стене. Потом встал и побрёл в ванную, стараясь ступать бесшумно. Душ включил почти не глядя — горячая вода ударила по плечам, и Илья выдохнул, прислонившись ладонями к прохладной плитке. Стоял так минуту, другую, давая воде разбудить тело. Глаза всё ещё слипались, но пар наполнял кабинку, и постепенно мышцы начинали оживать. Он провёл ладонями по лицу, потом по волосам, зарылся пальцами в мокрые пряди, откидывая их назад. Вода стекала по спине, по плечам. Он простоял под ней дольше обычного — не потому что хотелось, а потому что не хотелось выходить. Там, за стеклом, начинался день. Съёмки. Интервью. Люди. Вопросы. Улыбки. Здесь, под водой, было просто тепло и тихо. Но таймер в голове тикал. Он выключил воду, постоял ещё секунду, стряхивая с себя остатки сна, и вышел. Завернулся в полотенце, провёл рукой по запотевшему зеркалу — на него смотрело своё же лицо, ещё сонное, но уже готовое. Одевался быстро — джинсы, худи, кроссовки. Схватил протеиновый батончик со стола на всякий случай и бутылку воды. Ари наверняка привезёт свой термос, будет ворчать, что Илья опять ничего не ел, но это потом. На выходе из номера он обернулся. Наумов так и лежал, укрытый с головой, только тёмная макушка торчала из-под одеяла. Малинин хмыкнул тихо и вышел, стараясь закрыть дверь максимально бесшумно. В 6:40 он уже сидел в машине. Салон пах кожей и чужим парфюмом — водитель, кажется, только что сам проснулся. Милан проплывал за затемнёнными стёклами серой, ещё сонной лентой: пустые улицы, закрытые ставни магазинов, редкие прохожие, кутающиеся в куртки. Илья откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Рядом Ари уже говорил по телефону — быстро, энергично, как всегда. Его голос перетекал с английского на русский, когда он общался с кем-то из своих, потом снова на английский, и где-то между ними проскальзывали редкие армянские слова, которые Илья уже давно выучил, но всё равно не всегда понимал контекст. Ари жестикулировал свободной рукой, даже сидя в машине, даже разговаривая — он не мог иначе. — Yeah, yeah, I said he’d be there at eight. No, he won’t be out earlier, he’s got training after lunch. I know, but… Илья слушал этот голос как фон. Как белый шум, под которым так удобно проваливаться в дремоту. Слова не цеплялись, не имели значения. Он просто плыл. Где-то на задворках сознания мелькнуло вчерашнее — холл, крики, игра. И лицо. Профиль. Улыбка, ни к кому не обращённая. Машина ехала в утро, а он был где-то между.

***

Илья моргнул, выходя из машины, и на секунду ослеп — свет бил в лицо даже сквозь опущенные веки. Он зажмурился, потёр глаза кулаком, как ребёнок, и выдохнул. — Давай, соня, — Ари легонько подтолкнул его в спину. — Нас уже ждут. Внутри павильона было жарко. Софиты грели так, будто это не февраль в Милане, а июль где-нибудь в Лос-Анджелесе. Пахло кофе, пластиком и чужими духами. Люди сновали туда-сюда с таким видом, будто от каждой секунды зависела судьба человечества. Фигуриста сразу перехватили. — Сюда, пожалуйста, — девушка с гарнитурой в ухе взяла его под локоть и повела куда-то вглубь павильона. — Сначала грим. Он кивнул, хотя не особо вслушивался. Просто шёл за ней, переставляя ноги на автомате. Гримёрка оказалась маленькой комнаткой, забитой вешалками с одеждой и столиком с зеркалом в лампочках. Пахло пудрой, лаком для волос и чем-то сладким — то ли духами, то ли чаем, который остывал на столике в углу. Илью усадили в кресло, и он сразу обмяк, откинувшись на спинку. Глаза слипались, тело всё ещё жило по своему времени, не синхронизированному с этими ранними подъёмами.  — Привет, Илья, я Валерия, буду делать из тебя красоту, — раздалось откуда-то сбоку. Чистый русский. Никакого акцента. Илья приоткрыл один глаз, потом второй. В зеркале напротив отражалось его усталое лицо — тени под глазами, взгляд чуть рассеянный, волосы торчат в разные стороны. Он посмотрел на своё отражение, потом на женщину, которая уже раскладывала кисти у зеркала, и улыбнулся — негромко, будто про себя. — Ну конечно русская, — сказал он с лёгкой, почти обречённой усмешкой, но в голосе не было ни раздражения, ни удивления — только тёплое осознание. Валерия рассмеялась — звонко, открыто. — А ты думал? В Италии без нас никуда, — она подошла ближе, встала у него за спиной, рассматривая его лицо в зеркале. — Очень красивый, но сонный. Будем будить. Малинин хмыкнул, наблюдая за ней в отражении. В ней чувствовалась та самая лёгкость, которую он любил в людях — без лишней дистанции, без заискивания, просто живое тёплое общение. — Будите, — разрешил он. — Я только за. Она улыбнулась и вдруг запустила пальцы ему в волосы — не грубо, а скорее игриво, взлохматила их, приподнимая пряди и рассматривая, с какой стороны лучше начать. Илья даже не дёрнулся — наоборот, чуть прикрыл глаза, позволяя. Было приятно. — Густые, — заметила она скорее для себя, чем для него. — Хорошие. Укладывать легко. — Рад, что мои волосы одобрили, — усмехнулся парень, не открывая глаз. — Спишь, что ли? — она легонько щёлкнула его по макушке. — Не-а. Just chilling. Она засмеялась снова. — Окей. Сейчас будем творить. Она отошла на секунду, вернулась с огромной косметичкой — такой, в которой поместилось бы всё содержимое его спортивной сумки — и водрузила её на столик. — Так, — Валерия склонила голову, разглядывая его лицо уже профессиональным взглядом. — Ты какой хочешь? Натуральный? Илья приоткрыл глаза от её смеха и посмотрел на неё в зеркало. — Мне всё равно, — хмыкнул он. — Вы спец, вам виднее. Главное, чтобы глаза не щипало — у меня линзы. А в остальном — делайте что хотите. — О, доверие — это приятно, — она довольно кивнула. – И давай на ты, у нас разница в возрасте минимальная, мне не комфортно. Илья кивнул, ответив улыбкой. Кисточки запорхали по лицу — то прохладные, то тёплые. Валерия работала быстро, но без спешки, и всё время говорила. Не замолкала ни на секунду, но это не раздражало — наоборот, создавало тот самый уютный фон, под которым хотелось просто сидеть и слушать. — Тяжёлое утро? — спросила она, растушёвывая что-то у него на скуле. — Ага, — промычал Илья, не разжимая губ. — Всё ещё сплю. — Ой, бедный, — в её голосе не было жалости, только понимающая усмешка. — Олимпиада — это праздник, но только для болельщиков и туристов. — Да не, мне все нравится, — улыбнулся Илья одними уголками губ, чтобы не мешать ей работать. — Молодец, но кофеин тебе точно не помешает. — Я бы и от воды не отказался. Она что-то растушевала у носа, потом вдруг отстранилась, оценивая. — Хорошо. Теперь пудра и всё. — Я терпеливый, — отозвался фигурист с улыбкой чеширского кота. — Вижу. Лежишь солдатиком, даже не дёргаешься. Многие дёргаются. — А смысл? — он чуть приоткрыл один глаз, глянул на неё. — Ты же знаешь, что делаешь. — Умный мальчик, — одобрила Валерия и легонько хлопнула его кисточкой по носу. — Не открывай глаза пока. Он засмеялся и снова закрыл глаза. Дальше она рассказывала — про Милан, про то, как смешно итальянцы говорят по-английски, про олимпийскую деревню, в которую её не пускают, но она всё равно прорвётся, про фигуристов, которых она уже когда-то красила. Илья слушал, иногда хмыкал, иногда вставлял короткие реплики — и чувствовал, как уходит утреннее оцепенение. Не то чтобы он проснулся — скорее, ему стало тепло и хорошо вот так сидеть, слушать её болтовню и чувствовать, как кисточки касаются лица. — Глаза открой, — скомандовала она наконец. Он открыл. В зеркале на него смотрел он сам — но какой-то другой. Более живой, что ли. Глаза не красные, взгляд чётче, кожа ровная. Ничего лишнего, ничего «нарисованного» — просто он, только выспавшийся. — Ну как? — Валерия стояла сзади, опершись подбородком о его плечо и тоже глядя в зеркало. Их отражения улыбнулись друг другу. — Прикольно, — Илья покрутил головой, рассматривая себя под разными углами. — Я как будто поспал часок. — Лучше, чем часок, — поправила она. — Часик тебе б не помог. А я помогла. — Помогла, — согласился он и улыбнулся ей в отражение той самой своей улыбкой — широкой, тёплой, открытой. — Спасибо. Ты крутая. — Я знаю, — она погладила его по макушке — легко, по-дружески, будто они были знакомы сто лет — и отошла собирать кисти. — На волосы тебе в соседнюю дверь, меня на это не хватит. Илья встал, потянулся — хрустнуло в плечах, в спине. Посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Поймал её взгляд. — Ты правда крутая, — повторил он просто. — Иди уже, — отмахнулась она, но улыбнулась. — А то Ари там с ума сойдёт. Он вышел из гримёрки с лёгкостью внутри, которой не было, когда он заходил. Интервью для американского телевиденья должно было пройти в небольшой студии неподалёку от арены — бежевые стены, мягкий свет, два кресла напротив друг друга и огромная камера на колесах, которая смотрела прямо в душу. Илья зашёл туда уже другим человеком. Кофе от Ари сделал своё дело, грим от Валерии добавил свежести, а главное — он наконец-то начал просыпаться по-настоящему. Тело ещё помнило утреннюю ватность, но голова работала чётко. В студии уже суетились: кто-то проверял звук, кто-то поправлял свет, девушка с клипбордом уточняла у оператора ракурсы. — Илья! — давняя знакомая продюсерша, рыжая Джен, чмокнула его в щёку. — Ты шикарно выглядишь! Выспался? — Ага, — соврал Илья с абсолютно честным лицом и улыбнулся так, что Джен засмеялась. — Врёшь ведь. — Немножко. — Садись, сейчас Джейд подойдёт, и начнём. Джейд — ведущий одного из спортивных американских шоу, высокий седеющий мужчина с идеальной улыбкой и той расслабленной уверенностью, которая бывает только у людей, проработавших в эфире лет двадцать. Он появился через минуту, пожал Илье руку крепко, по-мужски, и сразу включил свой «эфирный режим» — тёплый, но с хитринкой. — Ну что, чемпион, готов к бою? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив. — Всегда готов, — Илья откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. — Вопрос только — к какому? К интервью или к прокату? Джейд рассмеялся: — К обоим. Но начнём с первого. — Легко. Запись пошла. — Илья, мы с тобой говорили перед прошлой Олимпиадой, — ведущий сделал паузу, чуть склонив голову. — Помнишь? Тогда тебя не взяли в Пекин. Как думаешь — зря? Илья внутри чуть дёрнулся. Вопрос был из тех, которые он не любил. Не потому что было больно — нет, с этим он давно справился. Просто потому что ответа на него не существовало. Только домыслы. Но снаружи ничего не изменилось. Улыбка осталась на месте, даже стала чуть шире — защитная реакция, отработанная годами. — Слушай, — он чуть пожал плечами, сохраняя лёгкость в голосе, — мы никогда не узнаем, как бы всё сложилось. Правда? Я тогда был зелёный, — он усмехнулся, — трясся на каждом старте. Думаю, федерация выбирает тех, кто по их мнению стабильнее. Это их работа. — А сейчас? — Джейд подался вперёд с хитринкой в глазах. — Не трясёшься? Илья рассмеялся — открыто, с той самой малининской лёгкостью, которая располагала с первой секунды. — Честно? — он понизил голос, будто собирался выдать секрет. — Немного есть. Но теперь я уже не такой юный, — он подмигнул, — и у них нет выбора. — Люблю честных людей! — он протянул руку через разделяющее их пространство. Они хлопнули ладонями прямо в кадре, и даже оператор за камерой улыбнулся. — Я, знаешь, — ведущий откинулся в кресло, всё ещё улыбаясь, — уже двадцать лет веду эфиры и интервью. И каждый раз, — он сделал паузу, — Каждый раз трясусь перед началом. Представляешь? Столько лет, а внутри всё как в первый раз. — Серьёзно? — Илья приподнял брови. — Честное слово. Так что фраза «страшно, значит живой» — рабочая. — Хорошая фраза, — довольно кивнул атлет. — Буду пользоваться. Джон улыбнулся и перевёл взгляд в камеру, возвращаясь к профессиональному тону, но тепло в голосе никуда не делось. — Ладно, вернёмся к серьёзному. Как настроение перед короткой программой?

***

На арену он приехал сразу после интервью. Воздух здесь пах по-другому — льдом, пластиком трибун, разогретым кофе из автоматов, чьими-то чужими духами, которые смешивались с запахом хлорки от уборки. Этот запах включал в нём что-то настоящее.  Коридоры гудели. Люди сновали туда-сюда с бейджами, волонтёры в ярких куртках объясняли кому-то дорогу, спортсмены из других сборных проходили мимо с сумками через плечо. Где-то вдалеке слышен был глухой звук падения — кто-то отрабатывал прыжки в зале для разминки. Кто-то громко смеялся за поворотом. Олимпиада дышала. Илья свернул в нужный коридор, толкнул тяжёлую дверь и оказался в зале. Помещение было почти чёрным. Чёрные стены без единого окна, чёрный резиновый пол, который слегка пружинил под ногами, чёрные маты вдоль стен — толстые, широкие, на которых можно было сидеть, лежать, растягиваться. Вдоль одной стены тянулись балетные станки — тоже чёрные. В другой стене — зеркала во весь рост, в которых отражались лампы под потолком. Зал был почти пуст. Только в дальнем углу кто-то из японцев делал растяжку у станка, наушники в ушах, взгляд в одну точку. Рядом с ним на мате сидел тренер с планшетом. Илья прошёл к свободному месту у стены, скинул рюкзак, сбросил кроссовки. Остался в носках. Мат под ногами был прохладным и упругим. Он сел, прислонившись спиной к стене, вытянул ноги, потом подтянул колени к груди, потом снова вытянул — просто чтобы почувствовать тело. Достал телефон, воткнул наушники. В ушах заиграл NF. Тот самый альбом, под который он часто настраивался перед стартами. Тяжёлые биты, честные тексты про давление, про ожидания, про то, как не сломаться, когда весь мир смотрит. Илья закрыл глаза. Пальцы сами собой отбивали ритм по колену. Он выдохнул, потянулся, закинув руки за голову. Хрустнуло в плечах. Хорошо. Он не заметил, как провалился в полусон — так, краем сознания. Не спал, нет. Просто отключился от реальности ровно настолько, чтобы не думать ни о чём. — Илюх! Голос отца выдернул его обратно. Илья моргнул, возвращаясь в зал. Роман стоял рядом с большим бумажным пакетом, прижимая его к себе одной рукой. — Еда приехала. Илья вытащил наушники и отложил телефон. Роман подошёл ближе, протянул пакет. Тот был тёплым, не дали остыть. — Держи. Там всё, как ты любишь. — Спасибо, пап. Илья принял пакет, поставил рядом. Роман присел на корточки напротив, глядя, как сын запускает руки внутрь и начинает вытаскивать контейнеры. — Когда ж ты завтракать начнешь? — спросил мужчина не как вопрос, а как констатацию факта. — Не хотелось совсем. А сейчас голодный как волк. — Я вижу, — Роман усмехнулся. — Там сок есть, не давись в сухомятку. Илья уже жевал, поэтому просто кивнул и показал отцу большой палец вверх. Роман хлопнул его по колену и встал. — Я пойду, там мама звонила. Ты ешь, потом выходи, через пол часа лед наш. — Угу, — с набитым ртом отозвался фигурист. Роман задержался на секунду, глядя на сына. Взгляд был коротким, но тёплым — отец всегда так смотрел, когда волновался, но не хотел показывать. Роман ушёл, дверь мягко закрылась за ним. Илья жевал и смотрел в чёрную стену напротив. Вкус был правильный. Домашний почти — насколько может быть домашним ресторанный ужин в чужой стране. Илья чувствовал, как с каждым куском уходит последняя утренняя ватность. Еда делала своё дело — тело насыщалось, мозг прояснялся, и внутри разгоралось то самое знакомое пламя, которое он знал лучше всего. Олимпиада жила своей жизнью. А он был её частью. Он доел, аккуратно закрыл пустые контейнеры, сложил их обратно в пакет. Отставил в сторону. Потянулся — долго, с хрустом, закинув руки за голову, прогнувшись в спине. Потом встал на мате, сделал пару наклонов вперёд, касаясь ладонями пола. Размял шею — медленно, аккуратно. Тело отзывалось хорошо. Усталость ушла, осталась только лёгкость и тот самый холодный огонь где-то в животе. Он подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя — свежий после макияжа, уже почти незаметного. Волосы растрепались, пока он ел, падали на лоб привычными прядями. Он поправил их машинально, провёл рукой по затылку. В отражении за его спиной фигуристы собирали маты, собираясь уходить. Илья улыбнулся своему отражению — коротко, будто сам себе. — Good luck guys , — сказал он громко, получая аналогичное пожелание в ответ. Коридор гудел. Где-то открылась дверь, и оттуда вырвался холодный воздух со льда — кто-то только что зашёл с арены. Пахло свежестью, металлом и тем особым озоном, который бывает только рядом с катком. Илья шёл не спеша, лавируя между людьми, и в какой-то момент увидел отца. Роман стоял к нему спиной и разговаривал с кем-то из тренеров. Но когда сын появился в коридоре, он сразу обернулся — будто почувствовал. — Всё хорошо? — спросил он привычно, подходя ближе. Илья кивнул, протягивая ему бутылку с водой и кофту. Роман принял, коротко глянув на сына — тем своим тренерским взглядом, который видел всё: и состояние, и настрой, и то, как коньки зашнурованы. — Нормально, — ответил Илья. Роман кивнул в ответ и чуть сжал его плечо — быстро, но весомо. — Погнали. Илья улыбнулся, достал из кармана наушники и воткнул их в уши. Без музыки, просто чтобы были.  Он развернулся и пошёл дальше по коридору — туда, откуда тянуло холодом и светом. К выходу на лёд. Илья шёл, чувствуя, как с каждым шагом нарастает гул. Трибуны гудели где-то там, за стенами, за тяжёлыми дверями, за всем этим бетоном и стеклом. Он слышал их даже сквозь наушники — низкий, ровный шум. Стены коридора были увешаны плакатами спонсоров, олимпийскими кольцами, указателями. Где-то позади хлопали двери, слышались голоса волонтёров, цоканье коньков других спортсменов. Но Илья ничего этого не замечал. Свет ударил в глаза — яркий, заливающий всё вокруг. Лёд лежал перед ним идеальной белой гладью. Трибуны взорвались. Крики, аплодисменты, свист — всё смешалось в один сплошной восторженный гул. Илья улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, которая включалась у него автоматически, когда рядом были люди. Он поднял руку, помахал кому-то в сектор А, потом повернулся к сектору В, помахал ещё раз. Взгляд скользнул по арене сам собой — цепляясь за знакомые лица, за мелькание волонтёров, за тренеров, сгрудившихся у борта. Илья ещё не вышел на лёд, но уже чувствовал его спиной — холод, свет, ожидание. И среди всего этого шума, среди чужих курток и чужих разговоров, он увидел их. Рафаэль стоял у борта — как всегда, и что-то увлечённо обсуждал с небольшим кружком людей. Его руки двигались в привычном ритме — он что-то объяснял, жестикулировал, настаивал. Рядом с ним, чуть в стороне, но в центре этого разговора, стоял Гуменник. Илья узнал его сразу. Даже со спины, даже в толпе, даже не видя лица. Высокий — значительно выше Рафаэля, выше почти всех вокруг. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост, открывали линию затылка, чёткую, благородную. Хвост чуть покачивался, когда он поворачивал голову, слушая тренера, — мягко, плавно, будто он не просто стоял, а покачивался в такт какой-то своей, внутренней музыке. На нём была бело-бирюзовая олимпийская кофта — форма нейтральных спортсменов, мягкая, без флагов и лишних нашивок. Кофта расстёгнута, и под ней Илья увидел костюм. Белая рубашка с длинными рукавами. На рукавах темнел замысловатый рисунок — розы, оплетённые чем-то тёмным, похожим на разводы крови. В свете софитов этот узор казался почти живым, пульсирующим. Поверх рубашки — коричневый жилет, идеально сидящий по фигуре, подчёркивающий плечи, тонкую талию, осанку. Красиво. Дорого. Необычно. Илья поймал себя на том, что рассматривает детали дольше, чем нужно. Рядом с Петей стояла Вероника Дайнеко, его тренер. Она просто стояла, уткнувшись в телефон, но при этом улыбалась краем губ, явно прислушиваясь к разговору Рафаэля и Пети. Илья подошёл ближе. Коньки цокали по твёрдому полу. В этот момент Рафаэль заметил его. Лицо тренера мгновенно расплылось в тёплой, почти отеческой улыбке. — Илья! — Рафаэль оторвался от борта и шагнул навстречу, раскрывая руки для объятий. Илья рассмеялся от неожиданности, но тут же шагнул в эти объятия, хлопнув тренера по спине. Объятие было крепким, тёплым, пахло знакомым парфюмом. Одновременно он свободной рукой вытащил наушник. — Готов? — спросил мужчина, отпуская его. — Всегда готов, — ответил Илья, отсмеиваясь. Голос прозвучал громче обычного — без музыки в ушах арена навалилась на него всей своей звуковой мощью. Илья перевёл взгляд. Пётр смотрел на него. Спокойно, ровно, без лишних эмоций. Тёмные глаза, обрамлённые тёмными же ресницами, смотрели прямо. В них не было вызова, не было интереса — просто внимание. Как смотрят на человека, с которым ещё вчера сидел в одном холле, который сегодня выходит на ту же арену. Даже без коньков он был высоким, а в коньках — тем более. Хвост качнулся, когда он чуть склонил голову в знак приветствия. Илья замер внутри. Всего на долю секунды. На вдох. На удар сердца. Малинин моргнул и улыбнулся — чуть шире, чем нужно, скорее для того, чтобы скрыть эту долю секунды замешательства — и перевёл взгляд на Веронику. — Здравствуйте, — сказал он по-русски, кивая ей. Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё ещё пульсировало то странное ощущение. Вероника подняла глаза от телефона и улыбнулась ему. — Привет, Илья, — ответила она. Голос у неё был мягкий. — Удачи сегодня. — Спасибо, — кивнул он. — Постараюсь. Петя ничего не сказал, только чуть склонил голову в ответ на приветствие — едва заметное движение, которое можно было и не заметить, если бы Илья не смотрел. Но он смотрел. Краем глаза, боковым зрением, но смотрел. И заметил. Рядом зашевелился Роман. Он стоял чуть позади, но теперь шагнул вперёд, вставая рядом с сыном. — Пётр, — он протянул руку, и Петя шагнул ближе, пожимая её. Твёрдое рукопожатие, короткое, но уверенное. — Рад видеть. Как тренировка? — Спасибо, — ответил Петя коротко, но с достоинством. Голос у него был низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Всё нормально. Готовимся. Роман кивнул, задержав взгляд на молодом фигуристе на секунду дольше, чем требовала простая вежливость. Было в этом взгляде что-то — то ли оценка, то ли вопрос. Потом Роман повернулся к Веронике, и тут его лицо изменилось — стало мягче, теплее, будто он увидел что-то давно забытое, но очень родное. Маска строгого тренера спала, обнажив живого человека. — Вероника, — он шагнул к ней и легонько приобнял за плечо. Дайнеко улыбнулась ему в ответ с той особенной теплотой, которая бывает только у людей, связанных общим прошлым — прошлым, которое осталось в другой стране, в другой жизни. — Сколько лет. Как ты? — Ром, — кивнула она, убирая телефон в карман куртки. — Ты совсем не меняешься. — Ты тоже, — усмехнулся он. — Всё так же с телефоном, сколько раз не встречались всё в нем. Она засмеялась негромко: — Работа. Связь с федерацией, с родителями... Сам знаешь. — Знаю, — Скорняков вздохнул. Взгляд его стал чуть отстранённым, будто он заглянул куда-то далеко. — Как там?.. Он не договорил, но Вероника поняла. Пожала плечами: — По-разному. Но мы держимся. А ты? Десять лет уже не виделись? — Одиннадцать, — поправил он тихо. Илья смотрел на них краем глаза, но основное внимание было занято другим. Он стоял рядом с отцом, чувствуя тепло его тела, слыша его голос, но внутри пульсировало что-то другое. Он снова посмотрел на Петю. Тот стоял почти напротив, чуть в стороне от Вероники и Романа, и теперь не отводил взгляда. Смотрел прямо на Илью. Спокойно, открыто, без вызова, но и без робости. Просто смотрел. Илья поймал этот взгляд и вдруг понял, что не может отвернуться первым. Это была бы слабость. Секунда. Две. Три. На трибунах кто-то крикнул имя Ильи, и это выдернуло его из странного оцепенения. Он моргнул, улыбнулся — широко, по-своему — и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Ладно, я пошёл. До свидания, рад был познакомиться. Роман чуть сжал его плечо — коротко, привычно, ободряюще. Рафаэль кивнул. Вероника улыбнулась. Петя просто смотрел. Илья развернулся, шагнул к борту, перешагнул через него — и оказался на льду. Трибуны снова взорвались. Крики, аплодисменты, свист — всё это обрушилось на него, окутало, понесло. Илья улыбался, махал в ответ, скользил по льду, чувствуя, как лезвия режут идеальную гладь, как ветер от движения холодит лицо. Он выдохнул. Лёд принял его. Своя стихия. Своя территория. Но краем сознания, где-то глубоко, он всё ещё видел перед собой высокую фигуру у борта, тёмный хвост, белую рубашку с розами и короткий взгляд, который, возможно, ничего не значил. А возможно, значил всё. Никто не знал. И пока не хотел знать. Впереди была музыка. Всё остальное могло подождать.

***

Вечер опустился на Милан неожиданно — будто кто-то щёлкнул выключателем, и за панорамными окнами арены зажглись огни города. Внутри же время текло иначе: тягуче, вязко, сбиваясь с ритма. Петя стоял у выхода на лёд. До выхода оставалось двадцать минут — смешной срок, когда вся жизнь уже сжалась в точку. Он чувствовал, как под рёбрами пульсирует что-то тёплое и живое. Не страх — нет. Скорее трепет. Тот самый, с которым захлопываешь последнюю страницу любимой книги. Вероника Анатольевна стояла рядом, чуть сзади, и тёплыми ладонями растирала ему плечи. Её пальцы — настойчивые, но бережные — скользили по мышцам, которые он и так уже разогрел до предела в зале. — Дыши, — сказала она негромко. — Ты готов. Гуменник кивнул, не оборачиваясь. Взгляд его был прикован к узкой полоске льда, видневшейся за стеной. Гул этот был глухим, но живым — он проникал сквозь стены, просачивался в кровь, заставлял сердце биться чуть чаще. Рядом кучковались ребята из его разминки. Максим Наумов стоял чуть поодаль со своим тренером — они о чём-то переговаривались вполголоса, но Максим то и дело бросал взгляд в сторону выхода. Ловил момент. Донован Каррильо — сидел на корточках у стены, накинув капюшон, с закрытыми глазами. Каждый настраивался по-своему. Время летело незаметно. Секунды слипались в минуты, минуты — в один сплошной, тягучий ком. А потом на арене раздался голос диктора. Сначала приветствие на итальянском, потом на английском. Объявляли начало первой разминки мужской короткой программы. Петя выдохнул. Глубже, чем обычно. — Ну, с Богом, — услышал он за спиной голос Вероники Анатольевны. И в этот момент Максим отделился от своего тренера и подошёл к нему. — Петь, — сказал он просто. Глаза у Максима были добрые, в них сейчас не было ни тени соперничества — только человеческое, тёплое. — Просто кайфани. Сегодня наш день. Твой день. Россиянин посмотрел на него. Коротко кивнул. И ответил — тихо, но твёрдо: — Ты тоже насладись этим днём. Они обнялись. Быстро, хлопнув друг друга по спине. Но в этом жесте было что-то большее, чем просто «удачи». Будто они оба знали: сегодня каждый из них выйдет на лёд и отдаст всё. А остальное — уже не важно. Объявление грянуло неожиданно громко: — Представляем Петр Гуменник! Имя прокатилось по арене эхом. Где-то на трибунах закричали, захлопали. Петя шагнул в проход. Он не пошёл — выбежал, будто срываясь с места. Ноги сами понесли его вперёд, и на бегу он взмахнул рукой, приветствуя камеру, которая выскочила прямо перед ним. Улыбка — лёгкая, почти незаметная — тронула губы. Он ступил на лёд. Лёд принял его — упруго, надёжно. Петя выдохнул, поднял голову к трибунам и помахал уже широко, открыто. Люди ответили — криками, флагами, чьими-то разноцветными плакатами. Он был здесь. — Максим Наумов! Максим вылетел следом, такой же быстрый, такой же собранный. За ним — остальные. Раскатка началась. Петя скользил по льду, привыкая к его упругости, к этому особенному, ни с чем не сравнимому чувству — когда ты на льду, и тысячи глаз смотрят только на тебя. Волнение не ушло. Но теперь оно было другим — не тем, что сковывает, а тем, что толкает вперёд. Он был готов. Разминка началась в приглушённом свете. Пётр оттолкнулся и пошёл по дуге, пробуя лёд. Лезвия слушались идеально — вчерашняя заточка, свежий лёд, никакой вязкости. Он сделал несколько широких шагов, набирая скорость, и вдруг, без предупреждения, ушёл в четверной. Сальхов. Винты — раз, два, три, четыре — и приземление. Мягкое, почти невесомое. Лёд даже не скрипнул. Зал выдохнул — не криком, а одобрительным гулом, который прокатился по трибунам, как волна. Где-то хлопнули в ладоши, кто-то свистнул. Петя не оборачивался, но спиной чувствовал этот восторг. Тысячи глаз следили за каждым его движением — и за ним, и за Максимом, который в этот момент заходил на свой прыжок в другом конце арены, и за Донованом, и за остальными ребятами из первой разминки. Они были как планеты на одной орбите — каждый по своей траектории, но вместе создавали это невероятное, живое зрелище. Петя сделал ещё один круг, пробуя рёбра, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на трибуны. Лица сливались в цветную рябь — флаги, плакаты, чьи-то руки, поднятые вверх. Он не искал никого конкретно, просто позволял взгляду скользить по этим рядам, впитывая энергию, которая шла оттуда. Шесть минут — смешной срок. Когда катаешься, они превращаются в песок, утекающий сквозь пальцы. Не успел он моргнуть, как разминка подошла к концу. Фигуристы один за другим покидали лёд. Максим махнул ему рукой на удачу и скрылся за бортом. Петя остался один. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Такая, в которой слышно, как стучит сердце. Лёд простирался перед ним пустой и белый, и только тени от софитов ложились на него причудливыми узорами. Сейчас объявят. Сейчас включится музыка. И обратного пути уже не будет. Петя глубоко вдохнул. Холодный воздух наполнил лёгкие, обжёг горло. Он поднял голову к трибунам — они ждали. Тысячи глаз, затаивших дыхание. — А теперь... — голос диктора прорвал тишину, — Пётр Гуменник! Зал взорвался. Атлет шагнул в центр. Свет стал ярче, резче, но он уже не замечал этого. Только лёд под ногами, только музыка, которая вот-вот начнётся, и это бесконечное, сладкое, пугающее мгновение перед прыжком. Он стоял в центре льда, замерев в стартовой позе. Музыка ворвалась в тишину неожиданно — хотя он ждал её, ловил каждую секунду перед стартом, всё равно первый аккорд вальса 1805 Эдгара Акопяна ударил по нервам натянутой струной. Не резко, а плавно, как дыхание, которое наконец позволили себе сделать. Как вздох после долгого погружения. Петр плыл по льду, будто не касаясь его. Лезвия резали гладкую поверхность почти беззвучно, оставляя за ним тонкие, сверкающие следы. Руки раскрылись шире, голова чуть запрокинулась, и в этом жесте было столько доверия к моменту, что зал выдохнул единым вздохом. Тысячи людей — казахи, русские, итальянцы, японцы, американцы — все они, забыв о своих фаворитах, смотрели сейчас только на него. Но внутри всё сжалось. Нервы пришли не сразу — они накатили волной, когда он уже начал движение. Не страх, нет. Скорее, осознание: это происходит. Прямо сейчас. Первая Олимпиада. Первый шаг на этот лёд в статусе участника главного турнира четырёхлетия. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Лёд вдруг показался слишком твёрдым, свет слишком ярким, а тишина между нотами — оглушительной. Он чувствовал, как предательски дрожит где-то глубоко внутри эта нервная дрожь, но внешне — ни единого намёка. Лицо спокойно, плечи расслаблены, взгляд по-прежнему устремлён вдаль. Только лезвия знали правду: шаг чуть короче, чем нужно, дуга чуть уже. Первый прыжок. Каскад. Он шёл на него, чувствуя, как адреналин зашкаливает, заставляя сердце биться где-то в висках. Четверной флип — самый надёжный, самый отточенный на тренировках. Толчок, мощный выброс в воздух, и мир перевернулся. Раз, два, три, четыре оборота — и приземление. Нога дрогнула. Совсем чуть-чуть — на миллиметр, на долю секунды. Лезвие коснулось льда не идеально ровно, и он сразу же, не давая себе времени на раздумья, докрутил второй прыжок — тулуп, два оборота, лишь бы устоять, лишь бы не упасть, лишь бы сохранить этот каскад. Устоял. Но лёд будто ушёл из-под ног. Он знал — сразу знал, ещё в воздухе, — что было неидеально. Что-то не так. Малейшая неточность, и судьи увидят. И когда на табло за его спиной высветилось жёлтое "REPLAY", — по залу прокатился сдавленный гул. Петя не остановился. Музыка продолжала звучать, вальс кружил его, и он двинулся дальше, не давая себе права застыть и думать о плохом. Только вперёд. Только следующий элемент. Следующий прыжок — четверной лутц. Самый сложный в его арсенале. Тот, который он вкладывал в программу как главное украшение. Разбег. Дуга назад-наружу. Толчок зубцом — резкий, мощный, выносящий в небо. Он ушёл в воздух, считая обороты где-то на автомате, там, где тело помнит всё лучше головы. Раз, два, три, четыре — касание. Лёд встретил его упруго, идеально. Приземление было чистым, как слеза. Никакой помарки, никакого недокрута — идеальный вылет, идеальное ребро, идеальная дуга выезда. Он даже не пошатнулся. Но на табло снова загорелось жёлтое "REPLAY". Снова ревью. В этот раз — проверка. Судьи хотели убедиться, что ребро было чистым, что обороты докручены, что прыжок безупречен. Петя краем глаза увидел этот значок, но лицо его осталось невозмутимым. Ни тени раздражения, ни тени сомнения. Он знал: прыжок был хорош. Пусть проверяют. В этот момент, казалось, даже воздух на арене застыл. Трибуны затаили дыхание, наблюдая за судьями, за табло, за ним. Где-то в секторах послышались разочарованные вздохи — болельщики, которые понимали, что баллы уходят. Но Пётр... Пётр вдруг отпустил. Где-то внутри щёлкнуло. Нервы, которые душили его первую минуту, которые заставляли дрожать мышцы, вдруг отступили. Осталась только музыка. Только лёд. Только этот вальс, который кружил его, заставляя забыть о баллах, о ревью. Он поднял голову. Посмотрел прямо перед собой — не в зал, а сквозь него, туда, где зал сливался с тенями. И улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. Никто не заметил — только лёд, только музыка, только он сам. Вальс 1805. Музыка, в которой есть и грусть, и надежда, и свет. Он чувствовал её сейчас каждой клеткой. Тройной аксель. Разгон — длинный, плавный, набирающий скорость. Толчок — и он в воздухе. Три с половиной оборота. Самый непредсказуемый прыжок, который может предать в любой момент. Но сегодня лёд был с ним. Чистый. Такой, каким он должен быть. Воздух послушно держал его, обороты легли ровно, и приземление — мягкое, кошачье, без малейшего намёка на ошибку. Лезвие вошло в лёд, и лёд принял его, будто прощая за предыдущие помарки. Заряд ушёл в спину, в руки, в ту самую едва заметную улыбку, которая теперь уже не пряталась. Петя заскользил дальше, и в этом скольжении было столько свободы, что зал отозвался одобрительным гулом. — Аааа! — прокатилось по трибунам. Аплодисменты, свист, чьи-то восторженные крики. Вращение — четвёртый уровень. Идеальные центры. Чистые рёбра. Ни одного смещения — будто его приклеили к этой точке льда. Зал заворожённо следил за этим вращением. Кто-то даже перестал дышать — так это было завораживающе красиво. Дорожка шагов — четвёртый уровень. Музыка вела, а он отдавался ей без остатка, забыв, где кончается лёд и начинается он сам. Руки жили отдельной жизнью, описывая в воздухе узоры, которые никто не запомнит, но которые останутся в сердцах тех, кто это видел. В секторе казахских болельщиков уже не просто кричали — там скандировали. Человек пятьдесят, может, больше, с флагами Казахстана, с плакатами, с раскрашенными лицами, они встали и орали так, что их было слышно даже через весь этот оглушительный шум арены. Рядом с ними — российские болельщики с флагами и плакатами на которых изображен Петя. Они плакали, обнимались, кричали до хрипоты, размахивая флагами так, что те хлопали на ветру. Второе вращение — снова четвёртый уровень. Он закружился в финальной позе, собирая в это вращение всю энергию, всю музыку, всю душу, которую вложил в этот прокат. Лёд будто вращался под ним, трибуны вращались где-то далеко, а он был центром этого вращения — неподвижным, спокойным, собранным. И финал. Поза. Грудь вздымается от дыхания. Лицо спокойно, только глаза горят тем особенным огнём, который бывает у людей, сделавших то, что должны. Тишина. На одну секунду, а потом — взрыв. Крики, аплодисменты, свист — всё смешалось в один сплошной, оглушительный восторг. Кто-то выкрикивал его имя, кто-то просто орал от восторга, не в силах сдержать эмоции. Гуменник поклонился. Глубоко, низко, положив руку на сердце. Потом выпрямился, коротко вздохнул и поехал к бортику — ровно, спокойно, ничем не выдавая бури внутри. Вероника Анатольевна уже ждала его с распростёртыми объятиями. — Молодец, — шепнула она, прижимая к себе. — Молодец. Ты сделал это. Он кивнул, позволив себе на секунду закрыть глаза. Тёплые руки тренера, знакомый запах её духов — это возвращало в реальность, успокаивало. — Всё хорошо, — ответил он тихо. Голос звучал ровно, без дрожи. Они отошли в зону kiss and cry и сели. Петя поднял руку, коротко махнул в камеру. Оператор взял их крупным планом, но Петя уже смотрел на экран перед собой. Цифры прыгали, складывались, выстраивались в итоговую сумму. Судьи не торопились. Он сидел спокойно, смотрел на табло и ждал. Вероника Дайнеко молчала рядом, не дёргалась, не комментировала — просто ждала вместе с ним. В зоне kiss and cry всегда так: время растягивается, каждая секунда длится вечность, а ты сидишь и смотришь, как прыгают эти цифры, зная, что уже ничего не изменить. Петя перевёл взгляд на лёд — тот самый, с которого только что уехал. Пустой, залитый светом, ждущий следующего. Снова поднял глаза к табло. Наконец цифры перестали прыгать и застыли. Техническая оценка: 48.43. Компоненты: 38.29. Итог: 86.72. Петя смотрел на них несколько секунд. Лицо оставалось непроницаемым — ни разочарования, ни радости. Только лёгкое, едва уловимое движение бровей, будто он что-то прикидывал в уме, сверял со своими ожиданиями. Потом моргнул и коротко кивнул сам себе. Принял. Вероника Анатольевна чуть склонила голову, вглядываясь в цифры. Её губы тронула едва заметная улыбка — не широкая, не показная, а та, которая бывает у тренеров, когда они понимают: их спортсмен сделал всё, что мог, а оценки — это уже не главное. — Хорошо, — сказала она негромко, почти одними губами. — Ты молодец. Петя повернул голову к ней, встретился взглядом. Никаких лишних слов не потребовалось. Она знала, что он не любит громких эмоций. Он знал, что она поддержит, даже если просто промолчит. Сзади, за спинами операторов кто-то кричал его имя — болельщики не унимались. Казахский сектор всё ещё скандировал, русские подхватывали. Гуменник встал, когда объявили следующего участника. Вероника Анатольевна поднялась следом. Они вышли из зоны kiss and cry, и Петя на секунду задержался у выхода, бросив взгляд на табло, где его имя всё ещё горело рядом с итоговой суммой. Он развернулся и направился не в коридор, а чуть в сторону — туда, где стояло кресло для лидирующего спортсмена. Небольшая зона, отгороженная от основного потока. Место, где ты сидишь и смотришь, как другие пытаются тебя сместить. Петя опустился в кресло, вытянув ноги. Лёд отсюда был виден идеально — вся арена как на ладони. На льду уже был следующий фигурист, но Петя смотрел куда-то сквозь, в одну точку. Вероника Анатольевна задержалась рядом. — Принести что-нибудь? Воду? — Телефон, — сказал он негромко. — Если можно. Она кивнула и ушла. Он остался один. В кресле лидера, пусть и временного. Смотрел, как на льду кружит очередной фигурист, и внутри было пусто и спокойно. Сделано. Первый шаг. Теперь оставалось только ждать. 86.72 держалось. Когда первая разминка закончилась, он всё ещё был первым. Объявили вторую разминку, и Петя остался в кресле. Теперь на лёд выходили те, у кого рейтинг выше, кто мог его сместить. Он смотрел, как они разминаются, как пробуют прыжки, как ловят кураж. Первым из второй разминки выступал Стивен Гоголев. Петя знал его — канадец с русскими корнями, крепкий, стабильный. Такие часто выстреливают, когда фавориты ошибаются. Гоголев закончил прокат. Уехал в kiss and cry. На табло начали прыгать цифры. Петя смотрел не отрываясь. Техника: 48.91. Компоненты: 38.50. Итог: 87.41. На 0.69 выше. Россиянин моргнул. Посмотрел на табло ещё раз, будто проверяя, не ошибся ли. Нет, всё верно. Его имя сместилось на вторую строчку, сверху горело другое — CAN. GOGOLEV STEPHEN. Он сидел неподвижно ещё несколько секунд. Потом коротко выдохнул — не разочарованно, а скорее принимающе. Встал, поправил кофту, сунул телефон в карман. Вероника Анатольевна уже стояла рядом, готовая идти. — Нормально, — сказала она тихо. — Всё по делу. Петя кивнул. Посмотрел на лёд в последний раз, где уже объявляли следующего участника, и развернулся. Он пошёл в коридор. Туда, где было тише, где не висело табло с чужими фамилиями, где можно было просто выдохнуть и переключиться на произвольную. Коньки цокали по плитке, уводя его всё дальше от арены. В голове уже раскладывалось новое. Впереди была произвольная. А это — просто этап.

***

Пётр сидел на низком диване в пустом коридоре, закинув голову назад и прикрыв глаза. Ноги вытянуты, руки расслабленно лежат на коленях. Он уже переоделся — мягкая толстовка вместо костюма, джинсы, кроссовки. Волосы распущены, тёмные пряди растрепались, падали на лоб, касались щёк, закрывали шею. Он даже не пытался их убрать. Мышцы ног гудели. Он уставился в телевизор, висящий на стене напротив. Там шла трансляция. Кто-то из второй разминки уже закрывал её, но Петя не всматривался — просто смотрел, позволяя картинке мелькать перед глазами. Мысли были где-то далеко, в произвольной, в том, как исправить сегодняшние помарки. Шаги в коридоре он услышал краем сознания. Кто-то шёл — цоканье коньков по полу, значит, фигурист. Петя не повернул головы. Здесь постоянно кто-то ходил. Шаги стихли рядом. Петя поднял взгляд. Малинин. Он стоял в двух метрах, уже в костюме. Коньки на ногах в чехлах, волосы слегка растрёпаны. Он смотрел на Петю — не мимо, не сквозь, а именно на него. — Привет, — сказал он просто. Петя чуть кивнул в ответ, не меняя позы. — Привет. Илья шагнул к дивану и сел рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце — ровно так, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Тоже откинулся, закинул ногу на ногу, уставился в телевизор на стене. Несколько секунд они сидели молча. На экране кто-то прыгал, зал аплодировал, диктор что-то говорил по-итальянски. — Хороший прокат, — сказал Илья наконец. Голос звучал легко, с той самой привычной для Малинина интонацией — будто они сто лет знакомы, будто это просто разговор двух друзей в коридоре. — Мне понравилось. Он повернул голову к Петру. Петя сидел расслабленно, подбородок утопал в воротнике толстовки, тёмные волосы падали на лицо, закрывая часть щеки. Из-под чёлки блестели глаза — спокойные, чуть усталые. — Спасибо, — ответил он негромко. — На каскаде правда лоханулся. Мог лучше. Илья хмыкнул. Коротко, понимающе. Кто, как не он, знал это чувство — когда прыжок, который сто раз делал на тренировках, вдруг подводит в самый ответственный момент. — Зато лутц хороший, — сказал Илья. — Мне вообще твой лутц нравится. Он говорил и смотрел на Петю. Сначала в глаза, потом — сам того не замечая — скользнул взглядом ниже. На то, как губы Пети чуть приоткрылись, собираясь с ответом. На то, как они двигаются, когда он говорит. — Спасибо, — повторил Петя. — Тренирую много. Илья кивнул. И снова посмотрел на его губы. Всего на секунду. На долю мгновения, которую никто бы не заметил. Он и сам не заметил — так, привычка, которая давно в нём сидела. С детства, наверное. Всегда смотрел на то, как люди говорят. На их рты, на их улыбки, на то, как двигаются губы. Мама говорила, что это потому что он будущий музыкант. Илья не спорил. Но сейчас, глядя на Петю, он вдруг поймал себя на том, что смотрит дольше обычного. На то, как тёмные пряди касаются щёк. На то, как воротник толстовки прячет подбородок. На то, как губы чуть кривятся в лёгкой, усталой усмешке. Он отдёрнул взгляд, снова уставился в телевизор. — Слушай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — А ты всегда такой спокойный после прокатов? Петя усмехнулся — чуть шире, чем до этого. — Носиться сил нет, — ответил он. — Ноги ватные. — А, ну да, — Илья кивнул. — Я знаю. Они снова замолчали. Но молчание было не тяжёлым — скорее, удобным. Таким, когда можно просто сидеть рядом и не придумывать, что сказать. На экране очередной фигурист закончил прокат, зал аплодировал. Илья скосил глаза на Петю — тот смотрел на телевизор, но взгляд был отсутствующим. — О чём думаешь? — спросил американец. Петя повернул голову. Их глаза встретились. — О произвольной, — ответил он. — О том, что надо делать всё чисто. Илья кивнул. Помолчал. — Получится, — сказал он вдруг. Просто так, без причины. — У тебя получится. Петя посмотрел на него внимательнее. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? Или просто отражение света от телевизора? — Спасибо, — сказал он тихо. Илья улыбнулся — коротко, уголком губ. И снова посмотрел на его губы. Всего на миг. Сам не замечая. На экране объявили следующего участника. Они сидели рядом, на низком диване, в пустом коридоре, и между ними было что-то ещё, чему оба пока не придавали названия. — Слушай, — Гуменник чуть повернул голову, вглядываясь в профиль Ильи. — А ты как? Готов? Илья усмехнулся в экран. — Должен быть. Тренировался вроде. — Не волнуешься? Вопрос повис в воздухе. Илья задумался на секунду — не над ответом, а над тем, почему этот вопрос от Пети звучит иначе, чем от всех остальных. — Волнуюсь, — признался он наконец. — Наверное. Но это нормально, да? Если не волнуешься — значит, не живешь. Петя кивнул, соглашаясь. — Я тоже волновался. Перед флипом прям накрыло. — По тебе не скажешь. — Это снаружи, — Петя чуть усмехнулся. — Внутри всё иначе. Илья хмыкнул понимающе. Помолчал, потом добавил: — У меня тоже так. Маска спокойствия, а внутри — ад. Родители говорят, я в этом в них. — В кого? — В маму, наверное. Она всегда улыбается, когда страшно. А папа — тот вообще каменный. Петя представил эту картину и улыбнулся — тепло, по-настоящему. — Хорошо, когда есть в кого. — Yeah. Они замолчали. На экране кто-то заходил на прыжок, сорвал, зал разочарованно выдохнул. Петя проводил взглядом фигуриста до бортика и вдруг почувствовал, как сильно забиты ноги. Мышцы гудели, тянули, хотелось просто откинуться и не двигаться. — Устал? — спросил Малинин. — Ноги гудят, — признался Петя. — Сейчас бы просто лечь и не шевелиться. — А чего не ляжешь? — Илья пожал плечами. Он первым сполз по спинке вниз, принимая полулежащее положение. Петя посмотрел на него, усмехнулся и сделал то же самое. Их головы оказались рядом. Сантиметры. Илья смотрел в потолок, но краем глаза видел, как двигается кадык на горле Пети. Как ресницы лежат на бледной коже. Как губы чуть приоткрыты. Сглотнул. Отвёл взгляд. — Вообще, — голос Петра тихий. — Я когда на лёд выходил, думал: лишь бы не упасть. А когда начал кататься — всё ушло. Илья слушал. Смотрел, как двигаются его губы. — Я знаю это, — ответил он. — Когда адреналин... ну, этот, отпускает, и ты просто плывёшь. — Да, — Петя повернул голову. — Именно. Их глаза встретились. Близко. Илья почувствовал, как внутри разливается неловкость. — Твой прокат правда хороший был. Я не соврал. — Спасибо, — Петя чуть улыбнулся. — Посмотрим на твой. — Посмотришь, — Илья усмехнулся. — Я сегодня злой. — Злой? — В хорошем смысле. Like, hungry. Петя хмыкнул. Помолчал. — А чего ты хочешь от этой Олимпиады? Кроме медалей. Илья задумался. — I don't know... Наверное, почувствовать, что я здесь не просто так. Что всё, что я делал — не зря. А ты? Петя смотрел на него долго. — Я уже почувствовал. Илья замер. — Это из-за проката? — спросил тихо. Петя не ответил. Просто смотрел. Илья вновь перевёл взгляд на его губы. Чуть приоткрытые, сухие, с маленькой трещинкой в уголке. — Ты воду... — начал и задумался над словами. — Много воды пьешь? У тебя губы сухие, будто dehydration. Петя моргнул. Провёл языком по уголку. — Обычно много. Иногда забываю пить. — Надо пить, — сказал Илья. — Почек всего две. Они сидели так — полулёжа, голова к голове. На экране кто-то прыгал. Зал аплодировал. Диктор говорил на итальянском. — А ты всегда такой? Петя чуть повернул голову в ответ. Теперь они смотрели друг на друга. Близко. — Какой? — Не знаю. — Илья пожал плечом, насколько позволяла поза. — Собранный. Будто ты всё время inside себя, что ли. Петя подумал. Потом ответил: — Наверное. Я вообще не очень...ну, не люблю шум. После проката особенно. Хочется тишины. — А я люблю, — усмехнулся Илья. — Мне надо, чтобы вокруг всё кипело. Чтобы люди, чтобы talking, чтобы эмоции. Иначе чувствую, будто я…ну, empty. — Пустой, — подсказал Петя. — Да. Пустой. Они помолчали. Потом Петр спросил: — А сейчас? Тут тихо. Не пусто? Илья посмотрел на него. Внимательно. Дольше, чем нужно. — Сейчас норм, — сказал он уверенно. Гуменник кивнул. Отвёл взгляд первым — но только чтобы снова уставиться в экран, где мелькали чужие прокаты. — Смотри, — сказал он вдруг, кивая на телевизор. Илья глянул мельком. — А, Грассль. Норм парень, но сегодня без шансов... — он не договорил, просто хмыкнул. — Что? — Да ничего. Просто я знаю, что могу лучше. Петя усмехнулся. — Самоуверенный. — Realistic, — поправил Малинин с улыбкой. Пауза снова повисла в воздухе, но теперь она была другой. Тёплой. Уютной. Такой, когда можно молчать и не чувствовать неловкости. Где-то в конце коридора раздался голос. Громкий, требовательный, с хорошо знакомыми интонациями. — Илья! Ты время видел? Малинин дёрнулся, будто его током ударило. Голова автоматически повернулась на звук — там, в отдалении, стоял Роман. Руки в бока, взгляд строгий, но не злой. Таким взглядом отцы смотрят на детей, которые заигрались и забыли о деле. — Три проката до разминки, подъём! Илья выдохнул — коротко, с лёгкой досадой, но без раздражения. Он знал, что отец прав. Знал, что пора. Он встал с дивана. Но не сразу ушёл — замер на секунду, глядя в телевизор, будто хотел запомнить этот момент. Потом повернулся к Пете. На лице — та самая широкая улыбка, открытая, тёплая, с белозубым оскалом, от которой у всех вокруг почему-то поднималось настроение. — Приятно было пообщаться, — сказал он легко. — Ещё раз поздравляю с дебютом. Really good job. Он протянул руку. Петя, всё ещё сидящий полулёжа, чуть приподнялся, чтобы пожать её. Ладони встретились — тёплые, сухие, с хорошим, крепким рукопожатием. Илья хлопнул своей второй рукой сверху — по-свойски, по-дружески. — Спасибо, — ответил Петя. — Удачи тебе. Really good luck. Илья хмыкнул, довольный, что Петя подыграл с английским. Отпустил руку и, не оглядываясь, пошёл в сторону отца — быстрым, размашистым шагом, каким ходят спортсмены, когда надо собраться и включиться. Роман не двинулся следом сразу. Вместо этого он подошёл к дивану. Петя, увидев это, быстро поднялся — воспитание не позволяло разговаривать с взрослым человеком сидя в развалку. Роман протянул руку. Петя принял её двумя руками, как знак особого уважения к старшему, к тренеру, к человеку, который в этом спорте давно. — Поздравляю, — сказал мужчина. Голос у него был глубже, чем у Ильи, с той особенной тёплой хрипотцой, которая появляется у людей, много говорящих. — Очень хороший прокат. Рад, что ты тут. Пётр кивнул, встречая его взгляд. — Спасибо большое, — ответил он искренне. — Мне очень приятно. Удачи вам. И Илье. Скорняков коротко улыбнулся, сдержанной улыбкой — и, не говоря больше ни слова, подмигнув, развернулся и быстрым шагом пошёл догонять сына. Петя остался один. Он выдохнул. Медленно опустился обратно на диван. Провёл рукой по волосам, убирая их с лица. Посмотрел на экран — там всё ещё кто-то прыгал. Но мысли были не о них.

***

Мимо то и дело проходили фигуристы. Кто-то уже откатал и теперь брёл расслабленно, с мокрыми волосами, в растянутых кофтах и с пустыми глазами — то состояние, когда адреналин схлынул, и тело требует только одного: лечь и не двигаться. Кто-то, наоборот, носился по коридорам с бешеным взглядом, накручивая себя перед выходом. Японцы о чём-то оживлённо переговаривались у автомата с водой. Французская пара одиночников синхронно потягивалась у стены. Рядом на диван плюхнулся Вова Литвинцев. — О, живой, — сказал он, тяжело дыша и закидывая ногу на ногу. — Ну ты дал сегодня. Петя повернул голову, коротко улыбнулся. — Старался. — Старался он, — Вова фыркнул. — У тебя там всё нормально было? По лицу не поймёшь. Петя пожал плечом. — Да нормально. В первой половине накрыло немного. А потом отпустило. — Бывает, — Вова кивнул. И добавил, помолчав: — У меня вот не отпустило. Вышел — и как будто не я. Прыжки мимо, вращения... Даже сам не знаю, что это было. — Перегорел? — Не знаю. Может. Или просто день не мой. — Вова усмехнулся, но как-то легко, без горечи. — Зато в произвольной оторвусь. Там терять нечего. — Прорвёшься, — сказал он просто. — Ага. Ты тоже держись. Они помолчали. Вова смотрел в экран, Петя — куда-то в сторону, провожая взглядом проходящих мимо людей. В голове прокручивалось своё — прокат, оценки, разговор с Ильёй. Телефон в кармане толстовки завибрировал. Петя не сразу обратил внимание. Но телефон вибрировал настойчиво, и он всё же достал его, глянул на экран. Уведомление из телеграмма. Незнакомый номер. Баннер с сообщением на английском: «Got ur number from Misha Shaidorov» Петя нахмурился. Миша Шайдоров? Он нажал на уведомление, переходя в чат. И замер. На аватарке — Илья. Малинин. С кошкой. Черный пушистый комок прижимается к его щеке, а Илья улыбается в камеру. Глаза счастливые, дурашливые, волосы растрёпаны. Петя не сдержался — уголки губ дрогнули, потом ещё, и вот уже на лице расплылась тёплая, совершенно неконтролируемая улыбка. — Ты чего лыбишься? — Вова покосился на него. — Да так, — Петя мотнул головой, пряча экран. — Смешное прислали. Вова хмыкнул и вернулся к экрану. Петя снова уставился в телефон. Палец сам собой нажал на аватарку — увеличил, разглядывая кошку, Илью, эту дурацкую милую сцену. Потом вышел обратно в чат. Незнакомец. Надо переименовать. Он нажал на контакт, стёр и напечатал: «Малинин». Палец завис над экраном. Потом Петя добавил в конце скобку — улыбающийся смайлик. Стереть? Оставил. Сообщение от Ильи так и висело. Пётр почувствовал, как внутри разливается странное тепло. Где-то в груди, под рёбрами, будто солнце включили. Это было...приятно. Не просто приятно — льстило. Что Илья, которым Петя сам давно восхищался, глядя на его четверные в записи, вдруг захотел написать ему. Ему. Пальцы сами выстукивали ответ, пока голова пыталась придумать оправдания.

Пётр Гумменик:

Я продам этот номер твоим фанаткам.

Отправил. И сразу понял, что улыбается. Как дурак. В пустом коридоре. Перед ничего не подозревающим Вовой. В телефоне зависла галочка. Прочитано. Петя ждал. Смотрел на экран, на аватарку с кошкой, на эти три точки и «печатает», которые то появлялись, то исчезали. Внутри было странно. И приятно. И волнительно — будто он снова вышел на лёд, только вместо прыжков — эти дурацкие сообщения. Илья хотел общаться. Илья взял его номер. Илья сидел там, где-то в другом конце арены, может, тоже сейчас улыбался в экран. Петя откинул голову на спинку дивана, не в силах сдержать улыбку. Рядом Вова что-то говорил про произвольную, но Петя не слушал. И через несколько секунд пришло сообщение. Малинин): Wanna hang after my skate? Петя перечитал дважды. Трижды. Потом полез в чат GPT, потому что говорящий Илья — это хорошо, но пишущий — увольте. «Погулять. После того, как Илья откатает». Понял. Внутри что-то ёкнуло — и понеслось. Мысли закрутились, сталкиваясь, перебивая друг друга. Первая — горячая, восторженная: да. Конечно, да. Илья Малинин только что позвал его гулять. Илья Малинин, чьи прокаты он пересматривал десятки раз, чьим четверным восхищался, сидя в телефоне после тренировок. Вторая — холодная, расчётливая: ноги гудят. Молочная кислота разлита по мышцам так, что даже сидеть тяжело. После проката хочется только одного — добраться до кровати и вытянуться, чувствуя, как тело наконец расслабляется. Гулять? Сейчас? После всего? Петя смотрел в экран, и внутри всё боролось. Желание — и усталость. Азарт — и осторожность. Любопытство — и страх. Он выдохнул. Пальцы сами набрали ответ — осторожный, скользкий, оставляющий пространство для манёвра.

Пётр Гумменик:

Откатай, а там посмотрим.

Отправил. И сразу, не давая себе времени передумать или добавить что-то ещё, нажал кнопку выключения. Экран погас. Телефон полетел в карман. Петя поднял глаза на экран телевизора, висящий на стене. Там уже объявляли следующую разминку. Мелькнуло знакомое имя. Илья. Через пару десятков секунд он выйдет на лёд. В своём костюме, с этой американской улыбкой, с этими горящими на лёд глазами. Петя откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. В груди колотилось. — Ты чего? — спросил Вова, заметив его напряжённое лицо. — Да так, — Петя мотнул головой. — Ничего. Смотри, разминка началась. Вова послушно уставился в экран. А Петя сидел и слушал, как гулко стучит сердце, и ждал. Ждал, когда на льду появится он.