Milan 26

Свет за окном начинал незаметно сереть, тот особый предрассветный час. Милан застыл в этой серой мгле, редкие машины изредка прорезали тишину далёким шумом шин по мокрому асфальту. В номере было тихо. Слишком тихо для двоих людей, которые не спали. Илья так и сидел, отвернувшись к окну, обхватив колено руками. Петя не двигался, застыл, как статуя, боясь пошевелиться и нарушить эту хрупкую, тягучую тишину. Воздух между ними всё ещё вибрировал от того, что произошло. От объятий, от касаний, от этого немого разговора без слов. Илья не смотрел на него. Смотрел в окно, за которым ничего не было видно, и молчал. Петя смотрел на свои руки. Тишина давила. — У тебя есть девушка? — спросил блондин. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Будто он спросил о погоде или о том, что заказывать на завтрак. Петя вскинул брови. Вопрос застал врасплох, не содержанием, а неожиданностью. Зачем это сейчас? Зачем ему это знать? — Нет, — ответил он сразу. Коротко. Четко. Тишина повисла снова. Илья не оборачивался. — А у тебя? — добавил Петя, когда молчание стало слишком тяжёлым. Илья хмыкнул. Чуть заметно качнул головой. — Ну... отношений нет. Nothing serious. Он говорил легко, будто обсуждал расписание тренировок. Без надрыва, без этого липкого напряжения, которое висело между ними минуту назад. Петя ждал. Илья наконец повернул голову. Взгляд был прямым, открытым, без тени той борьбы, что только что разрывала его изнутри. — Я сейчас скажу что-то странное, — начал он. — Но я надеюсь, ты поймёшь. Петя нахмурился, но кивнул. — Ты же знаешь Эмбер? Петя кивнул. Конечно он знает. — Когда-то... она рассказала мне о людях, которые «not typical». Которые будто любят всех. Илья говорил спокойно. Будто читал лекцию или объяснял что-то элементарное. — Типа бисексуалы и пансексуалы, — добавил он. Замолчал. Посмотрел на Петра — выжидающе. Петя хмурился, внимательно слушая. Внутри у него уже складывалась картинка, он давно понял, куда Илья клонит. Но верить в это...верить, что это происходит сейчас, с ним, здесь — было слишком. — Я жил с этими мыслями, — продолжил Малинин. — Эти дни с тобой заставляют каждый день об этом вспоминать. Он снова посмотрел вниз. На свои руки. На кровать между ними. — Если честно, я говорю это просто ради интереса. Потому что знаю — рано или поздно мне придётся принять в себе кое-что… Он не договорил. — Илья, — перебил Петр. Голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я не понимаю, что ты хочешь. Ты бисексуал? Илья поднял брови, в этом жесте было что-то почти смешное. Неловкость? Удивление? Или просто «я сам не знаю». — Bisexual, pansexual, — пренебрежительно усмехнулся Малинин. — Who cares? Петя замолчал. Переваривал. — Я не из тех людей, которые осуждают за это, — сказал он наконец. — Если тебя волнует именно это, то всё ок. Мы можем так же общаться. Он сам не понимал, зачем это говорит. Может, чтобы сбежать. Чтобы свести всё обратно в безопасное русло. Чтобы завтра утром проснуться и забыть этот разговор, эти объятия, этот вечер. — Мне приятно, что я заслужил такое доверие, — добавил Петя осторожно. — Но я не понимаю, почему я? Илья посмотрел на него. Долго. Внимательно. В его взгляде не было ни смущения, ни страха — только этот странный, спокойный интерес. — You’re really difficult. — сказал Малинин и встал с кровати. Движение было резким, но без агрессии, просто решил, что разговор окончен, и пошёл делать то, что нужно. Он скрылся в ванной, и через секунду оттуда послышался звук воды — сначала робкий, потом уверенный, напористый. Шум падающей струи заполнил тишину номера, заглушая мысли, заглушая страх, заглушая всё. Дверь он оставил открытой. Петя смотрел в этот проём, в этот прямоугольник тёплого света, и не мог пошевелиться. В голове было пусто. И одновременно слишком полно, мыслями, которые не складывались в слова, чувствами, которые не имели названия, импульсами, которые толкали в спину. Каждая клетка тела кричала что-то своё, и этот хор был невыносим. Он ничего не понимал. Или делал вид, что не понимает — для собственного спокойствия. Чтобы не делать того, о чём потом пожалеет. Чтобы не шагнуть туда, откуда нет возврата. Плыть. Ждать. Не двигаться. Это было безопасно. Но тело уже не слушалось. Оно поднялось само — без команды, без разрешения, без страха. Мышцы сократились, позвоночник выпрямился, ноги понесли его вперёд, пока голова придумывала оправдания: проверить, всё ли в порядке, спросить что-то, просто убедиться. Петя подошёл к двери. Остановился в проёме. И замер. Первое, что он увидел — свет. Тёплый, жёлтый, он падал на Илью со всех сторон, выхватывая его фигуру из темноты, как музейный экспонат, как что-то бесконечно ценное. Илья стоял у раковины, наклонившись вперёд. Вода лилась щедро, жадно, разлетаясь брызгами по белому фаянсу, по зеркалу, по его рукам. Он умывался, будто пытался смыть с себя всё, что накопилось за эту ночь. Ладони зачерпывали воду снова и снова, лицо было мокрым. Петя смотрел и не мог оторваться. Светлые волосы Ильи намокли — крашеный блонд с серебристым отливом, сейчас они потемнели от воды, стали тяжёлыми. Мокрые пряди спадали на лоб, на глаза, прилипали к вискам длинными влажными прядями. Вода стекала по ним вниз — к переносице, к кончику носа, срывалась тяжёлыми каплями в раковину. Илья не обращал внимания. Просто убирал их движением головы — резким, почти сердитым, и они снова падали, ещё более мокрые, ещё более тёмные, ещё более живые. Капли висели на кончике носа — острого, с горбинкой. Петя смотрел на этот нос и почему-то думал о том, как странно, что такая маленькая деталь может быть такой... совершенной. Капли стекали по губам — верхняя имела выраженный контур, будто волнистый, нижняя была чуть припухшая, тронутая усталостью. Влага блестела на коже. На лбу, на висках, на скулах — всюду, куда попадала. Петя смотрел на его руки. Руки, которыми Илья делал то, что никто в мире не умел. Руки, которые выносили его в воздух на четыре с половиной оборота. Сейчас они были просто мокрыми, просто человеческими. Петр перевёл взгляд на его грудь. Белая футболка с флагом США намокла спереди — от ворота вниз, тёмное влажное пятно расползалось по ткани, делая её почти прозрачной. Там, где ткань прилипала к коже, проступали очертания. Ключицы — отчётливые, острые, с ямочкой у основания шеи. Вода стекала с подбородка Ильи прямо на футболку, оставляя новые тёмные пятна, и Петя следил за каждой. Когда Илья глубоко вздыхал, а он вздыхал часто, тяжело, футболка натягивалась на груди. Петя чуть склонил голову, рассматривая. Он видел, как двигаются мышцы плеч — дельтовидные, округлые, напрягающиеся при каждом движении рук. Видел, как перекатываются мышцы шеи, когда Илья поворачивает голову. Видел, как джинсы сидят на бёдрах — низко, на самых выступающих косточках таза, открывая полоску кожи над поясом. Там, внизу живота, куда вода не попадала, но пар делал кожу влажной и блестящей, угадывались мышцы пресса. Кожа там была светлой, гладкой, идеальной. Петя смотрел и не мог оторваться. Внутри разгоралось что-то. Оно поднималось выше, к груди, к горлу. В кончиках пальцев пульсировало — хотелось дотронуться, провести по мокрой коже, по этим рукам, по этим плечам, по этой груди, по этой полоске живота над джинсами. Хотелось убедиться, что это реально. Что он реальный. Что это всё реальное. Он видел этого человека каждый день в новостях, на видео, на фотографиях. Видел его на льду — собранного, сильного, недосягаемого, одетого в сверкающие костюмы, окружённого толпами фанатов, улыбающегося в камеры. Но никогда не видел его таким. Живым. Уязвимым. Мокрым. Тёплым. Таким, до которого можно дотронуться. Таким, который стоит сейчас в двух метрах, согнувшись над раковиной, и даже не знает, что за ним наблюдают. Или знает. И не против. Петя стоял в дверях, опираясь о косяк, и смотрел. Не в силах пошевелиться. Не в силах уйти. Не в силах сделать что-то, что разрушит этот момент. Вода всё лилась. Тишину нарушил его собственный голос. Он прозвучал тихо, почти интимно, будто слова рождались где-то в самой глубине и выползали наружу против воли. — Убегать — это защитная реакция? Илья вздрогнул. Всё его тело дёрнулось — плечи, спина, руки, замершие над раковиной. Он не слышал, как Петя подошёл. Не знал, что за ним наблюдают. Глаза были закрыты — он просто стоял под шум воды, пытаясь спрятаться от всего мира за своими веками. Провалиться в эту темноту, исчезнуть, не думать. Резко выпрямился. Движение было нервным, почти испуганным. Рука метнулась к крану, вода перестала литься и тишина стала оглушительной. Давящей. Почти невыносимой. Илья взял полотенце. Не оборачиваясь. Смотрел в зеркало — прямо перед собой, на своё отражение. Начал вытирать руки. Медленно. Слишком медленно. Потом лицо — промокнул щёки, лоб, шею. Каждое движение было нарочито спокойным, но пальцы чуть дрожали, и Гуменник видел эту дрожь. Он следил за каждым движением. За тем, как полотенце скользит по коже. За тем, как напрягаются мышцы предплечий, когда Илья сжимает ткань. — Просто не вижу смысла продолжать, — сказал Илья. Голос звучал ровно. Спокойно. Без эмоций. Слишком спокойно. Будто он отрезал что-то ножницами. Он всё ещё смотрел в зеркало. Или сквозь него. Куда-то вглубь, где не было ни Пети, ни этой ванной, ни этой ночи. Где можно было спрятаться от всего, что только что произошло. — Я сказал. Ты услышал. Всё. — Ладно, — ответил он тихо. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. Это «ладно» было не согласием — это было принятие. Принятие того, что Илья сейчас не готов. Что он закрывается. Что ему нужно время. Повисла пауза. Тягучая, как мёд. Густая, как кровь. В ней можно было утонуть. — Я правда нормально отношусь ко всем видам ориентаций, — сказал Петя. Голос звучал ровно, буднично, будто они обсуждали погоду или технику четверных. Но внутри у него всё дрожало и он сам не понимал, откуда берутся эти слова, почему он их говорит, зачем. — Меня не волнует это. Меня волнует только то, какой человек. Он помолчал. Сглотнул. — А ты хороший. Ты мне нравишься. Илья усмехнулся. Коротко. Почти беззвучно. Но Петя увидел это в зеркале, как дрогнули его губы, как напряглись скулы, как что-то мелькнуло в глазах и тут же исчезло. Он развернулся. Кинул полотенце в раковину, даже не глядя, попал ли. Сделал шаг — один, второй. Остановился слишком близко. Влажный, горячий, с мокрыми волосами, падающими на лоб. От него пахло водой, усталостью и чем-то ещё — тем самым, что Петя уже научился подмечать. Губы поджаты. В глазах то самое скрытое раздражение, которое он пытался спрятать за усталостью. Но оно просачивалось наружу, в напряжённой линии челюсти, в слишком ровном голосе, в том, как он смотрел куда-то сквозь, а не в глаза. — Sorry I turned you into part of my self-discove. — сказал он. — Я должен был разбираться с этим сам, не тянуть тебя в это. Петя смотрел на него. Видел, как узкие от усталости глаза сужались ещё сильнее. Американец боролся со сном из последних сил, и это было видно по каждому его движению. Веки тяжелели, ресницы опускались и снова поднимались с огромным трудом. Илья не стал ждать ответа. Обогнул его — близко, слишком близко, задел плечо, влажной тканью футболки коснулся его руки. Этот контакт длился долю секунды, но Петр почувствовал его всем телом. И он вышел из ванной. Вода больше не лилась. Но внутри всё ещё шумело. Петя выдохнул. Весь воздух, который он, казалось, задерживал минутами, нет, часами, всей этой бесконечной ночью, вырвался наружу одним долгим, дрожащим выдохом. Лёгкие горели, будто он правда не дышал всё это время. Он запустил обе руки в волосы. Пальцы вцепились в длинные пряди, сжали их у корней, потянули. Глаза зажмурились так сильно, что под веками вспыхнули разноцветные искры. Слишком много. Всего слишком много. Мысли — хаотичные, бешеные, не складывающиеся в слова. Чувства — такие новые, такие странные, такие огромные, что они, казалось, не помещались в грудной клетке, распирали рёбра изнутри, искали выхода. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Ни один прыжок, ни одна победа, ни один идеально приземлённый квад не давали и сотой доли того, что сейчас разрывало его на части. Петя открыл глаза. Посмотрел на свои руки в зеркале — бледные, дрожащие. Подошёл к раковине. Вода. Нужна вода. Он включил кран. Набрал полные ладони, пока они не превратились в маленький бассейн, и опрокинул себе в лицо. Холод обжёг. Резко, больно, но это было приятно. Это возвращало в реальность. Вытаскивало из того липкого, горячего марева, в котором он тонул. Он стоял, оперевшись руками о раковину, и смотрел, как вода уходит в слив. Капли падали с его лица, с волос, с подбородка и всё это было частью того, что только что случилось. Он не знал, сколько так простоял. Секунды. Минуты. Время снова исчезло. Придя в себя, он выпрямился. Посмотрел на дверь. Ручка. Белая, деревянная, обычная. Но сейчас она казалась границей между двумя мирами. Там — Илья. Здесь — он. Петя замер. Рука зависла над ней в воздухе. Страх сковал движения. Боялся? Да. Боялся выйти туда, где снова придётся что-то делать. Где снова придётся смотреть в глаза. Где снова придётся решать, говорить, двигаться. А он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Не знал, как теперь быть. Но стоять здесь вечно тоже нельзя. Он вышел. Тихо. Медленно. Без единого звука. Прикрыл дверь за собой — щелчок замка прозвучал оглушительно в тишине. Прошёл в комнату. Остановился у самого порога. Илья лежал поперёк кровати. Звездой. Раскинув руки и ноги в разные стороны. Он даже не пытался лечь нормально — просто рухнул, как подкошенный. Петя подошёл ближе. Бесшумно, стараясь не спугнуть тишину. Илья дышал шумно, на грани лёгкого храпа, с той самой гнусавостью, которая уже начала казаться родной. Грудная клетка вздымалась и опускалась в ровном, тяжёлом ритме. Петя склонился над ним. Коснулся бедра — легонько, почти невесомо. Подтолкнул в разные стороны, пытаясь расшевелить. — Илья, — голос тихий, боящийся нарушить сон. — Ляг нормально. Утром всё болеть будет. Малинин поморщился. Скривился, будто от яркого света. — И сними мокрую футболку. Блондин замычал в ответ. Лениво, раздражённо, не открывая глаз. Что-то нечленораздельное, что должно означать «отстань». Но Петя не отставал. Ждал. Смотрел, как морщится его лицо, как двигаются губы, как ресницы вздрагивают. И внутри снова всё переворачивалось. Илья дёрнулся с усталым вздохом. Будто мама только что разбудила его в школу. Он медленно провёл ладонями по лицу, растирая глаза, щёки, переносицу — так, будто пытался вернуть себя в реальность. Движения были неторопливыми, сонными, немного рассеянными. Он выглядел человеком, который ещё не до конца проснулся и не собирается просыпаться. Он встал и стянул с себя мокрую футболку. Одним движением — через голову, не глядя, не думая, не выбирая. Кинул её на тумбочку рядом с кроватью. Промахнулся, но не обернулся. Футболка упала на пол. Спина была спортивной, плотные мышцы, играющие под кожей при каждом движении, даже самом незначительном. Чёткая линия позвоночника, уходящая вниз, с каждым позвонком, угадывающимся под кожей. Лопатки выступали, когда он чуть поводил плечами, перекатывая усталость.  И в этой спине было что-то почти болезненно красивое. Ниже, к пояснице, спина становилась ещё более уязвимой. Две неглубокие ямочки над линией ремня — такие простые, такие обыкновенные, вдруг притягивали взгляд сильнее всего. Плечи у фигуриста были аккуратные. В них чувствовалась сила, но тихая, привычная. Вся его спина казалась не вылепленной для красоты, а выработанной для движения. И Петр смотрел. Не с вожделением. Не с желанием. Просто — рассматривал. Как рассматривают красивую вещь. Как задерживаются взглядом на том, что притягивает само по себе, без всякой причины. Илья стоял с закрытыми глазами, не двигаясь. Он даже не знал, что его рассматривают. Просто существовал в этом полусне, и его тело было расслабленным, открытым. Он развернулся. Руки потянулись к ремню. Пальцы нащупали пряжку, начали расстёгивать — медленно, неуклюже, будто он учился этому движению заново. Голова чуть запрокинулась, губы приоткрылись — он дышал тяжело, ровно, как спящий. В этом движении живот напрягся и линии стали чётче. Вертикальная полоса проступила резче, косые мышцы обозначились глубже, низ живота, там, где кожа переходит в линию джинсов, стал ещё более выразительным. Петя перевёл взгляд на лицо Ильи. Спокойное. Расслабленное. Чуть нахмуренное. Пётр опустил взгляд и тут же почувствовал, как по плечам и спине пробежали острые, холодные мурашки. Он внезапно осознал пространство между ними. Воздух. Тишину. Своё присутствие. Он видел подобное сотни раз. Раздевалки, поездки, общие номера. Голые торсы, спины. Но сейчас всё было иначе. Сейчас было слишком тихо. Слишком близко. Будто он существует в другом ритме. В этом теле не было вызова. Не было намерения быть увиденным. Оно просто было. Рабочее, выносливое, отточенное. Тело, которое выдерживает ледяной воздух, резкие приземления, вращения до головокружения. Тело, которое падает и поднимается снова. И, возможно, именно эта естественность сбивала с толку сильнее всего. Илья выглядел почти прозрачным в своей сонной замедленности, как будто ещё мгновение, и он упадает лицом в подушку и забудет обо всём. А Пётр стоял и не мог понять, почему ему так трудно просто отвернуться.