Встретимся в следующем марте

      На катке было достаточно малолюдно. Возможно, дело было в том, что на время олимпиады часть поехала поддержать товарища, а может, и своевольный тренер Чхве устроил каникулы. Последние юниоры неторопливо покидали лёд, чтобы передохнуть и позаниматься в тренажёрном зале или хореографией. Можно сказать, что остался только тренерский штаб и особо упрямые спортсмены. Кейл уверенно прошёл мимо главного катка на дополнительный, аргументируя, что для проката лёд там значительно лучше сейчас и не нужна заливка.       Молча следуя за ним, Чхве Чонсу и Альбер изредка переглядывались. Хенитьюз чувствовал себя в школе как у себя дома и не стеснялся этого.       — Не могу поверить, что ты подрался с ребёнком, — пробормотал Чхве Чонсу, закатывая глаза. — Тебе вообще не стыдно за себя?       — Разве это драка? Так, попробовали друг друга на вкус, — очаровательно улыбнулся Альбер, ни капли не смутившись.       — Фу, говоришь, как мерзкий старикашка, тебе не идёт, — сетовал тренер, качая головой. — Ты видел его прокаты раньше? Что думаешь?       — Мельком, — рассеянно ответил Альбер, смотря в спину уверенно шагающему Хенитьюзу. Когда он только успел достать свою сумку и коньки? — Трансляция не может в полной мере передать атмосферу, это нужно увидеть своими глазами. Точно так же и музыка раскрывается не в записи, а на живом выступлении.       — Говоришь, как твоя мать, — хмыкнул Чхве Чонсу, задумчиво смотря на лёд. — Этот парень способен удивлять. Однако я поставил ему временный запрет на четверные и сложно комбинированные прыжки, пока он не восстановится. Не ожидай многого.       — Я уже говорил, что это не имеет значения.       Они подошли к бортику, пока Хенитьюз надевал коньки и шнуровал их. Тот выглядел серьёзно и собранно. Облачённый во всё чёрное с ярко контрастирующими алыми волосами. Глядя на него, Альбер испытывал смешанные чувства. Кейл интересовал и раздражал одновременно. Хотелось то ли поддержать его сумасбродство, то ли вступить в прямую конфронтацию. Отправив короткое сообщение технику, чтобы тот включил нужную музыку для проката, Хенитьюз достал неоново розовыми чехлами, ослепляя своей претенциозностью.       — … Он достаточно своеобразен. — Вдруг сказал Кроссман, глядя, как Кейл гордо шагает ко входу на лёд.       — Ты последний человек, от которого я хочу это слышать, — фыркнул Чхве Чонсу.       Сняв чехлы и оставив у стены, Хенитьюз ступил на каток и остановился в центре, ожидая начала музыки. Он принял стойку, чуть заведя левую ногу назад, уперевшись зубцами в лёд. Выпрямив спину и расправив плечи, чуть наклонился корпусом в сторону, мягко приподняв правую руку.       Чхве Чонсу бросил осторожный взгляд на Кроссмана. Тот застыл, скрестив руки на груди, и неотрывно наблюдал за Кейлом. Стройный и поджарый, грациозный и тонкий, казалось, коснись его, и он сломается на множество льдинок. Высокий рост делал его заметным среди других людей, а алые волосы — будто пожар, привлекал взгляд. Бледное, почти болезненное лицо, чуть прикрытые в ожидании музыки веки. Темперамент Хенитьюза полностью изменился. Как пианист и композитор, Альбер привык проводить ассоциации ощущений и эмоций с классическими этюдами. Если раньше он напоминал «Лестницу дьявола», то сейчас ассоциировался со звучанием «Зимнего ветра». Даже в тихой и застывшей позе вокруг него кружилась энергия, будто обдуваемая потоками холодного и шквального ветра. Альбер готов был поклясться, что видел вокруг него небольшие снежные вихри. С нетерпением Кроссман ждал, какую же музыку Хенитьюз выбрал и какое катание покажет.       И вот первые звуки композиции заставили содрогнуться. Это была самая неожиданная для Альбера из возможных композиций: «Liebestraum No. 3». Музыка о самом чистом и высшем проявлении любви, где даже смерть над нею не властна. Умри с ней и возродись, таи и береги, как святыню. Эмоциональный ноктюрн, излюбленная классика во всём мире. Кроссман понимал её по-своему, и было невероятно интересно, как расскажет историю этой музыки Хенитьюз.       Меж тем, пока Альбер предавался собственным мыслям, Кейл начал двигаться. Плавно и грациозно, медленным шагом скользил вперёд, вскинув руки. Словно вопрошал у неба, за что дарована была человеку столь сильная любовь. За какие грехи и во имя чего нести столь тяжкий крест? Он был подобен кораблю, несущемуся и подгоняемому нотами. Простое и мягкое скольжение, руки словно оставляли мазки в воздухе, рисуя картину. Пепельно-бледное лицо, поджатые губы. Смирение во взгляде ради чего-то высшего и более важного, чем собственная жизнь. Хенитьюз скользнул перед ними, как призрак, оставляя после себя линии и круги от вращений. Он действительно не делал сложных прыжковых элементов, ограничиваясь либелой, бильманом, заклонами и другими классическими вращениями. Мягкий «кораблик» с сильным прогибом в спине. Исключая технику на высокие компоненты, выражал телом сильную, граничащую с безумием любовь, без вульгарной страсти.       Упав на колени, словно в измождении, понуро опустив голову и ссутулив плечи, словно на исповеди, фигура Кейла казалась незначительной и маленькой. Как грешник, посмевший возжелать любви, что была сильнее слова божьего и естественного течения жизни — смерти. Перед великим судом, обессилено подняв голову к небу, встав на одно колено, вновь поднимается на импульсе, как если бы вложил в это движение все жалкие крохи оставшихся сил. Доказывая, что это чувство достойно всех жертв. Под конец трепетных мучений следует расцвет. Как переживший бурю и шквальный ветер цветок, сумевший всё-таки распуститься. Так и человек, переживший муки любви, сумел сберечь её и наслаждаться каждым мигом.       — Какая, говоришь, у него травма? — не отрывая взгляда от Кейла, тихо спросил Альбер.       — Трещина межпозвоночного диска, — приподняв бровь от изумления, ответил Чхве Чонсу.       — Ха? — восторженно хмыкнул Кроссман, видя, что тот через боль выполнял такие сильные прогибы в спине, не выказывая дискомфорта. — Кто ставил ему программу?       — Эту? — уточнил Чхве Чонсу и заметил мягкий кивок головы мужчины. — Он сам её поставил не так давно. Короткая программа для чемпионата. Прыжки не самая стабильная его сторона, но вот артистизм и ощущение музыки у него отличное. Когда закончит карьеру, станет хорошим хореографом. С руками оторвут.       Альбер следил за каждым его движением не моргая. Такая интерпретация третьего ноктюрна была ему ближе всего. Не воспевание любви, а тяжесть её. Немного извращённая, как преследование, где ты гонишься за нею, растворяясь в этом чувстве полностью. Возлюбленный, за которым ты спустишься по лестнице в ад и возносишься до самых ворот рая. Пересечёшь миры, войдёшь в круг перерождения, чтобы бессмертные души нашли друг друга вновь. И хотя Кроссман выглядел внешне спокойным, стоя с непроницаемым лицом, сердце в груди билось настолько сильно, что физически становилось больно. Наблюдая за таким Хенитьюзом, в его голове звучала незнакомая музыка, а пальцы, против воли, настукивали ритм по пластиковому бортику. Прямо сейчас хотелось сорваться до ближайшего фортепиано и сыграть композицию, заполонившую сознание.       Стоящий рядом Чхве Чонсу с удивлением наблюдал за возбуждённым и нетерпеливым состоянием Кроссмана. Он знал этого мальчишку слишком хорошо. Альбер был очарован прокатом настолько, что его глаза горели. Страстные, полные восхищения, будто он готов сжечь дотла этот мир, лишь бы мгновение проката Кейла длилось вечно. Это был взгляд влюблённого творца на свою музу. Придя к этой мысли, Чхве Чонсу самоуничижительно улыбнулся и посмотрел на Хенитьюза. Когда-то он готов был отдать все медали и достижения ради одного подобного взгляда. К сожалению, его образ никогда не отражался в её взгляде. Что за ирония?       Музыка смолкла, и Кейл, преклонив одно колено, опирался о него локтем, стараясь восстановить дыхание. Пот струился по его лицу, и плечи чуть выдались вперёд, чтобы снять нагрузку со спины. Однако при всём дискомфорте он выглядел довольным прокатом. Глядя в его горделивое и немного надменное лицо с ребячливой улыбкой, Кроссман и сам против воли улыбнулся.       — Я же говорил, — крикнул Кейл, рывком поднимаясь с колена, и на полной скорости понёсся в их сторону, сверкая по-лисьи хитрыми глазами.       Врезавшись в бортик и чуть не перевалившись через него, Хенитьюз смеялся в лицо Альберу, сокращая расстояние между ними. Оказавшись вплотную, почти нос к носу, Кроссман рассеянно смотрел на озорного парнишку перед ним, чьи сияющие глаза напоминали мерцание зимних звёзд.       — Дяденька, разве я не великолепен?       Он улыбался, и Альбер вторил ему. Этот маленький энергетический шарик приковывал взгляд и пробуждал из самых низов души утраченные и сокрытые чувства. Кроссману казалось, что его будто обдало свежим ветерком. Очень необычное ощущение.       — Ты был неплох, — Альбер кивнул и на сей раз сам облокотился локтями на бортик, заставляя Кейла немного отодвинуться. — Я готов подписать с тобой эксклюзивный контракт.       — Не так быстро, — невинно моргнув, как садовая маргаритка, Хенитьюз не мог скрыть своего хитрого взгляда. — Теперь хочу посмотреть, насколько вы хороши. Если ваша музыка на приемлемом уровне, так и быть, я выступлю в шоу.       Они смотрели друг на друга с явным вызовом. Кто сломается первым? Казалось, выстави руку между ними — ударит током. Два азартных и крайне ядовитых человека напоминали запертых в одном ведре гадюк. Ещё каких-то пару секунд, и они начнут активно змеится.       Чхве Чонсу прикрыл глаза ладонью, не в силах смотреть на эту душераздирающую картину. С одной стороны, ребёнок, которого он знал почти с пелёнок, а с другой — воспитанник, которым безмерно гордился. В нём боролось два противоречивых чувства: «больно наблюдать, как кто-то издевался над стариками» и «как старая свинья посмела пожевать его ядовитый плющ, который он так бережно растил?». Выбор без выбора, обоих было чрезвычайно жалко в этой ситуации, но больше всего Чхве Чонсу жалел себя! Угораздило же его стать между этим молодым молотом и прочной наковальней.       — Хорошо, с удовольствием покажу тебе своё мастерство, — хмыкнул Альбер, наклоняясь ещё ближе к бледному лицу Хенитьюза. Тот поджал красные губы, но не отстранился, выдерживая томный взгляд мужчины напротив. — Готов приехать ко мне домой?       — Дяденька, я очень занятой человек, сообщите заранее дату встречи, и я посмотрю, смогу ли выделить вам время, — нахально улыбнувшись, Кейл всем своим видом показывал, что ему абсолютно плевать на мировую известность Кроссмана. Как маленький принц, без капли стыда и неловкости заявлял свои права на чужую территорию.       У Альбера руки чесались от того, как хотелось провести с ним пару воспитательных бесед. Этот сумасбродный характер, надменное поведение и неприкрытая гордыня… чёрт побери, были настолько сексуальными, что Кроссман усомнился в собственном рассудке. Его никогда не привлекали парни, особенно младше него на восемь лет и с таким ублюдочным характером. Выносить его было невозможно, но и игнорировать тоже выше любых сил!       Подумав о том, что студия не готова, а пианино привезут в лофт только на следующей неделе, Альбер прикинул, сколько времени ещё потребуется на уборку и настройку инструмента.       — В марте, — сказал Кроссман, чуть прищурив холодные, почти что серые глаза. — Числа четвёртого подойдёт?       — Это почти через две недели, — Кейл нахмурился, задумчиво уставившись в несчастное лицо тренера за спиной Альбера. — У меня будут плотные тренировки перед чемпионатом.       — Ты всё ещё на реабилитации, — напомнил ему Чхве Чонсу.       — Так что, маленькая звёздочка? Соизволит ли столь талантливый и невероятный фигурист посетить моё скромное жилище, чтобы оценить уровень этого ничтожного композитора? Удостоите ли вы своим сиянием развеять мрак в моём мрачном уголке? — С притворным благоговением, на одном дыхании проговорил всю эту чушь Кроссман.       — … — Чхве Чонсу впервые видел настолько бесстыдного человека, готового так унижаться перед ребёнком. Возможно, перелёт что-то сломал в его мозгу?       — Хорошо, надеюсь, вы меня не разочаруете, дяденька, — сладко пропел последнее слово Хенитьюз, видя, с какой охотой Альбер шёл на поводу его игры. — Докажите, что ваш музыкальный гений — не очередная пиар-компания, а вы действительно чего-то стоите.       Не понятно сколько времени они ещё простояли вот так, сверля друг друга пронизывающими взглядами, если бы не подбежавший маленький мальчик. Ребёнку было на вид лет восемь, чуть смуглая кожа и копна чёрный вьющихся волос забавно подпрыгивала во время бега. Смотря на Хенитьюза взволнованными большими голубыми глазищами, похожими на блюдца, затараторил:       — Тренер Чхве, там, там! У главный ворот, там! — размахивая руками, галдел ребёнок.       — Раон, сколько раз я говорил тебе не бегать по школе? И говори нормально, — вернув себе серьёзный вид, спокойно переспросил Чхве Чонсу. Альбер про себя присвистнул, этот прохиндей даже был похож на настоящего тренера в такие моменты.       — Там! Приехал! Тот! Стрёмный! Немец! — закричал во всё горло Раон, по-мультяшному подпрыгивая на месте.       Альбер прыснул со смеху, отчего ямочка проступила на правой щеке. Кейл задумчиво посмотрел на него, а потом отвернулся, избегая вопросительного взгляда Кроссмана.       — Ни дня спокойствия в этом дурдоме, — закатив глаза к потолку, Чхве Чонсу устало вздохнул. — Веди уже к этому «стрёмному немцу». И вообще, Раон Миру! Что за словечки? Кто научил тебя таким вульгарным словам?       Раон невзначай посмотрел на Кейла. Тот делано отвернулся, будто его сильно заинтересовал большим табло на стене. В свою же очередь Кроссман внимательно пригляделся к голове Чхве Чонсу. Удивительно, как за столько лет у него не появилось седых волос? Может, дело в краске?