Дракон без Песни

      Провожалки лордов были по несколько раз — официально и неофициально.       Официально мы всей семьёй стояли цепочкой, как витрина династии, и вежливо говорили «пока-пока» всем Великим Домам. Одни кланялись, другие играли в «мы верные псы», третьи просто отбывали повинность, считая минуты до отъезда.       А неофициально уже отдельно ходил я, когда все потихоньку собирались к отъезду и толпа расползалась по двору, по конюшням, к каретам.       Чисто ради сверстников. К тем, с кем вероятность ещё пересечься, когда мы станем постарше — в этой жизни очень высока.       К Ланнистерам. К Баратеонам. И, да. К Старкам.       Конечно же, я всегда с сопровождением: охрана и кто-то из гвардейцев. На этот раз — Ливен.       Забавно устроено. Наедине мы можем с ними разговаривать спокойно, почти по-человечески. А стоит мне оказаться на виду — среди знати, простолюдинов и толпы, — как правила щёлкают, будто замок: гвардеец превращается в статую. Молчать. Не вмешиваться. Смотреть, не слышать.       Начал со Старка.       Брандон собирался уезжать со взрослой компанией — лорды, рыцари, знаменосцы, северная делегация почти в полном составе. Их было много: серые плащи, тяжёлые меха, суровые лица, как будто все они уже мысленно стоят по колено в снегу.       Хоть мы и уладили драку так, чтобы пахан не истерил и не было скандала, волк, разумеется, затаил на меня обиду.       По многим причинам. Что там по слухам в замке, по пунктам?       Первое: я пытался увести у него девушку. Неправда. Привет и спасибо, Барбри.       Второе: я высмеивал его, называя латентным геем. Правда.       Третье: я издевался над его причёской. Неправда. Наоборот — мне она нравится.       И самое главное — вишенка на торте. За всё это я якобы получил от него п*зды в больших объёмах. А вот это — целиком правда.       Короче, маленький минус в репутацию моего дома. Маленький — потому что мы дети. Вот если бы я был взрослым и отхватил от него — тогда это было бы позорище.       Хмурый северянин стоит, полуобернувшись к своим. Слушает лорда Дастина и делает вид, что вокруг не существует ни людей, ни солнца, ни меня.       — Старк! — выкрикиваю я.       Разговоры вокруг на миг притихают. Северяне как по команде напрягаются. Брандон оборачивается резко. И вся его компания заметно каменеет. Особенно взрослые.       Лорд Дастин при этом напрягается сильнее всех. Я подхожу — не бегом, но уверенно.       — Я не хочу, чтобы между нами остались обиды, — говорю спокойно, глядя Брандону прямо в глаза.       Голос Старка становится холоднее, чем северный ветер:       — Не понимаю, о чём вы говорите, Ваше Высочество.       Враньё уровня: «земля круглая? впервые слышу».       Я протягиваю руку. Секунда тянется густо и вязко.       Со сжатой челюстью «Лохматый» отводит взгляд. Атмосфера вокруг подмораживается. Северяне замирают.       Но лорд Дастин смотрит на него так, что там прямыми буквами написано: «Даже не вздумай отказать». И для уверенности слегка толкает его локтем.       Брандон нехотя жмёт руку. Сжатие крепкое, честное. Но в нём больше злости, чем примирения.       — Думаю, в Винтерфелле… — начинаю я, собираясь сказать что-то вроде «когда-нибудь вспомнишь это с улыбкой».              Не успеваю.       Старк отпускает мою руку и резко разворачивается. Выглядит он словно оскорбленная девица и, демонстративно поднимая подбородок, идёт прочь — к коню.       Шаги быстрые, напряжённые, как будто он только что пересёк тонкий лёд и теперь хочет оказаться на твёрдой земле подальше от меня.       Ливен сужает глаза.       Лорд Дастин смотрит ему вслед ошарашенно. На лице смесь «какого х*я?» и «ну, ты у меня получишь!».       Его сын Виллем и другие сверстники, мгновение замявшись, бегут следом за Брандоном — дружная стая, не бросающая своего вожака.       — Да, чтоб тебя... — начинает шипеть его воспитатель.       — Оставьте, лорд Дастин, — говорю я ровно. — Пройдёт время. Может, что-то поменяется.       Он смотрит на меня долгим, внимательным взглядом. Потом кивает.       — Как скажете, Ваше Высочество. Надеюсь, вы не сочтете это за оскорбление?              Я вздыхаю и подытоживаю:       — Если придираться к каждому жесту и слову, Семь Королевств уже давно были бы в огне.       А ведь, действительно. Почему я вообще так лоялен к Старку после всего?       Наверное, потому что он не перешёл границу. Он был рядом, но не шагнул.       Хорас Рамбтон, например, переступил — когда шептал про инбридинг и мёртвых младенцев в моём роду.       А у Старка уровень максимум «ой, а вдруг кронпринц шпагоглотатель?». Что-то в этом духе.       Для меня это разные вселенные.       Плюс Брандон — наивно-тупой. А Хорас — коварно-умный. Со вторым хуже всего: они не импульсивные, они выбирают, куда бить. Поэтому к первому болвану я… да, более снисходителен.       Честно… я не верю, что Старки могут быть настолько идиотами и при этом держать Север восемь тысяч лет. Я слышал их байки про варгов и древовидцев, да. Про «кровь оборотней», про то, как лес смотрит глазами людей. Хорошо, допустим.       Но магия — это не замена мозгам, это усилитель. Чтобы удерживать целый регион тысячелетиями, нужны не только легенды, но и голова на плечах: дисциплина, расчёт, договоры, смекалка, привычка думать наперёд.       А тут пока… мрак. Туман. Пустая стена, по которой стучишь — и звук такой, будто там вообще ничего нет.       Вернувшись в настоящее, я заметил, что где-то чуть поодаль, уже внутри кареты, мне помахала Барбри. Сидела, в карете Рисвеллов.       Высунулась из окна, облокотилась на раму. Махнула так, будто это лёгкое, ни к чему не обязывающее «пока». Но я уже знаю: у неё почти любое движение — комбинация из трёх уровней подтекста.       Я смотрю на неё. И не отвечаю: ни кивка, ни взмаха. Ни даже полуулыбки. Просто прохожу взглядом мимо.       От моей реакции она сначала едва заметно поджимает губы. В глазах мелькает что-то вроде сожаления. Или уязвлённой надежды, которую никто не обещал исполнять.       А затем выражение её лица мгновенно меняется. Мягкость исчезает, будто её там не было. На лице всплывает новая маска — жгучая. Взгляд становится злым и сердитым.       Она резко дёргает рукой — и шторы захлопываются. Окно превращается в чёрный прямоугольник как закрытая книга.       Я бормочу себе под нос:       — Плюс одна обиженная королева драмы.       И иду дальше — к Баратеонам.       Не так давно меня накрала мысль: Джейме нож подарил. А Станнису ничего не дал... И тогда я вспомнил про свой макетик кораблей.       Тот самый набор, который я сам делал: лёгкие корпуса, съёмные мачты, можно менять паруса.       Штормовая семья сосредоточена вокруг своей кареты и лошадей.       Стеффон и Кассана чуть поодаль — как отдельный маленький кусок семейной идиллии, которая вселенная зачем-то временно поставила в Королевскую Гавань, чтобы потом забрать.       Я прошу гвардейцев на некоторое время дать мне пространство — хочу поболтать с Баратеонами наедине. По-дружески, по-душевному. Без того, чтобы стража маячила у меня за спиной. Пусть просто будут рядом, неподалёку — чтобы правила соблюдались.       Они молча кивают. И, как по команде, чуть отходят в сторону — ровно настолько, чтобы не висеть над плечом, но оставаться в пределах одного шага до беды.       Прощание со Станнисом проходит сухо. Но он старается, реально старается. Стоит неловко, будто не знает, куда деть руки. Губы жёстко сжаты, но глаза внимательные.       Я протягиваю ему коробку.       — Подарок. Модели кораблей и карты. Если будет скучно — можешь осаждать кого-нибудь у себя на столе.       Станнис моргает, будто не уверен, что вообще имеет право это взять. Потом осторожно принимает.       — Благодарю, мой принц, — отвечает он поклоном. — Я… разберусь.       Это у него, между прочим, почти эмоциональная реплика.       Стеффон в этот момент косым взглядом замечает коробку и на секунду превращается в ребёнка, которому показали новую игрушку.       — Дай отцу тоже глянуть, что там… — он уже наклоняется.       — Тебе что, мало своих подарков?! — рявкает Кассана так, что даже ближайший конюх вздрагивает.       Тон такой, что ясно: ещё полсекунды — и она шлёпнет мужа по руке. Стеффон замирает, как провинившийся мальчишка. Кашляет и делает вид, что ничего не было. И снова натягивает на себя серьёзного лорда.       Касанна мягко обращается ко мне:       — Мой принц, вы не представляете, как мы будем рады вашему приезду в Штормовой Предел. Так ведь, Стеффон?       И без лишней деликатности тычет мужа локтем.       — Да, разумеется, — подхватывает он. — Штормовой Предел всегда открыт для вас.       От картин больше всех счастлива именно леди Баратеон.       Не Оленна, не Миниса, не Джоанна — именно она. У неё эмоции не живут — они маршируют: открыто, без намёков.       Стеффон тем временем всё-таки не выдерживает и заглядывает в коробку, которую держит Станнис.       — Ну-ка… паруса съёмные? А это крепление для тарана?       В глазах Баратеона-старшего вспыхнул огонёк.       — Сте-еффон, — голос Кассаны становится ещё строже.       Она не кричит второй раз. Лорд Баратеон с усилием отрывается от содержимого и снова поворачивается ко мне.       Мы болтаем несколько минут. А затем со Станнисом перекидываемся парой фраз отдельно.       Я напоминаю про настолки, про тренировки, про турнир, где он следил за каждым поединком, в отличие от большинства детей, которые в какой-то момент переключаются на еду и шум.       — Когда увидимся, подберём развлечение посложнее настольных игр, — говорю я. — Если, конечно, не устанешь быть серьёзнее всех вокруг.       Он хмурится, не понимая, шутка это или нет.       — Надеюсь, не устану, — отвечает честно.       Мы быстренько попрощались.       Станнис — ноль по части светской болтовни и душевных прощаний. Не его специализация.       Зато остаётся ощущение связи. Годы это размоют, возможно — сотрут. Но сейчас — мы разошлись на хорошей ноте. Как приятели.       Я разворачиваюсь и иду к львам. К их точке сбора. Моя стража снова ко мне подтягивается.       Навстречу, почти не замедляясь, идут двое Ланнистеров. Взрослые.       Один — тяжёлый взглядом, лет двадцать с лишним. Второй — легче, моложе, на вид шестнадцать–семнадцать. Узнаю обоих сразу. Братья Тайвина.       Я перехватываю их на шаг. Мне нужно всего лишь уточнить, где карета Джейме.       Младший — Герион — добродушно удивляется:       — О! Чудной принц-художник… вы правда пришли с ним попрощаться?       Ливен вскидывает бровь. Тигетт тут же коротко толкает брата локтем — без злости, но так, что смысл понятен даже стенам.       — Обращайся как положено.       И уже мне — с выверенным кивком, будто по уставу:       — Ваше Высочество.       Герион моргает, виновато улыбается шире.       — Прошу прощения, мой принц, — и сразу кланится следом. — Если вы ищете Джейме… они там, за амбарами. Стоят дальше, у ворот.       Я киваю.       — Спасибо, милорды. Выручили.              Они проходят мимо и удаляются, а я иду дальше — туда, где стоят их кареты.       У одной из них стоит Джоанна. Занята: суетливо раздаёт слугам распоряжения, дирижируя отъездом. Рядом от скуки торчат малыши-близнецы.       Остальная ланнистеровская родня уже разбрелась по своим маршрутам.       Тайвин остаётся в замке. Как и положено человеку, который, по сути, рулит половиной королевства.       Джейме явно рад меня видеть. Его лицо светлеет, словно он увидел друга по играм, а не королевского принца.       Серсея… по выражению лица по ходу рассчитывала, что придёт попрощаться именно Рейгар. Ха-ха.       Ну, формально по этой части ей это пока простительно: ребёнок. А наивные надежды пока ещё не запрещены.       Она стоит чуть в стороне и смотрит в сторону Красного замка — смесь ожидания, гордости и тонкой обиды на мир, который не подаёт ей всё сразу на золотом блюде.       Королевская охрана снова рассасывается в стороне, оставляя мне нужную дистанцию.       Я задерживаюсь рядом с Джейме и мы начинаем болтать о всякой ерунде: его любимые моменты, как он оценил поединки, кого бы хотел увидеть ещё и т.п.       Его сестра то выходит из кареты, то обратно внутрь — явно подслушивает. Далеко не уходит, но делает вид, что занята чем-то чрезвычайно важным: проверяет подушки, поправляет платье, что угодно, лишь бы оставаться в зоне слышимости.       Мальчик-лев же из-за разговоров оживляется, размахивает руками, вспоминает удары, приёмы, чуть не наступает на собственный плащ.       И в какой-то момент мне становится почти неловко. Почти.       — Береги себя, Зубастый, — неожиданно говорит Джейме тише и начинает запинаться. — Ты относишься к моей семье лучше, чем многие. И тот эпизод со Старком… я не забуду. Спасибо.       Он имеет в виду всё сразу: нож, настолки, ту драку, картины — и прочие странные куски времени, где мы умудрились стать чем-то вроде друзей.       — Старайся сам в яму с бедой не нырять, — отвечаю. — Я художник, но реставрацией рыцарей, разбитых жизнью, не занимаюсь.       — Реста... чего? — сделал недоуменное лицо Ланнистер.       — Ай, забей, — устало махнул я рукой.       Он смеётся живым смехом:       — В любом случае, мы будем очень рады, если ты приедешь к нам в гости.       Голос у него искренний, открытый до глупости. Кареты выстроены цепочкой. Люди суетятся, слуги подхватывают сумки. Обычный отъезд. Но всё равно — привкус финала.       — Удачи тебе, Златовласка, — говорю я и хлопаю его по плечу. — И да, насчёт проблем: просто держись подальше от её источника.       Йо. Привет пассивно-агрессивным намёкам. Я бросаю быстрый, абсолютно невинный взгляд на Серсею. Чисто случайно — просто глаз сам повернул.       У неё от раздражения дёргается уголок рта. Руки сцеплены.       Стоящая неподалеку Джоанна вмешивается:       — Дети, идите к карете. Я скоро подойду.       Они следуют её указанию. Серсея задерживается на полдолю секунды, будто собирается что-то сказать. Потом резко разворачивается и уходит следом. Шлейф её платья вздрагивает, как хвост рассерженной кошки из-за моей фразы.       Джоанна поворачивается ко мне. Взгляд уже не «леди Ланнистер на публике», а настоящий: усталый, внимательный, чуть грустный.       — Ваше Высочество, — начинает она, и тон у неё не церемонный, а человеческий. — Я понимаю, что немного неудобно об этом просить. Но я бы хотела, чтобы вы не распространялись о том инциденте... в покоях короля.       Слово «инцидент» звучит так аккуратно, что Эйрис бы умилённо кивнул.       Джоанна со сдержанным волнением продолжила:       — Прошу вас, это затрагивает честь моего и вашего дома.       Мудрая женщина. А у меня внутри на секунду поднимается волна раздражения. Не на неё — на сам факт, что подобное было.       Я не стану в это вникать. И не хочу ничего знать. Было ли у них что-то с Эйрисом или нет — оставлю вопрос открытым.       — Да, я понимаю, миледи, — отвечаю я. — Если кому и следует извиняться, то, пожалуй, моей семье. С нашей стороны.       Она недоверчиво хмыкает и прищуривается.       — Вам, наверное, уже не раз говорили, что вы ведете себя старше своего возраста, — произносит она. — Будьте осторожнее.       Я пожимаю плечами.       — Да-да, знаю. Как и то, что мне талдычат, как я похож на своего отца.       Это я специально так бросаю — легко, небрежно, будто меня это не задевает. Хотя задевает. Хотя бесит.       — Это правда, — спокойно отвечает Джоанна. — При первом впечатлении так и кажется.       — О боги, я та-а-ак счастлив услышать подобное, — протягиваю я с щедрой порцией сарказма. — Жаль, только мне не разрешают истерики по расписанию. Какая досада.       Она хихикает. Настоящим, живым смехом, где нет ни тени лести. Как будто её действительно позабавила эта реплика.       — Он не всегда был таким, мой принц… — тихо говорит она, чуть отворачиваясь, словно смотрит не на меня, а куда-то в сторону, в прошлое. — И я всё же соглашусь с королевой. Первое впечатление о вас ложное. Вы совсем на него не похожи.       Она протягивает руку к моему лицу. Нарушая устав, этикет и правила двора. Её мягкая ладонь осторожно касается моей щеки.       Движение такое естественное, что я в первый момент даже не успеваю среагировать. Просто замираю. Тёплые пальцы, лёгкий запах её духов — что-то цветочное.       В пару шагов моя охрана заметно, хоть и едва, напрягается — а дорнийский гвардеец остаётся расслабленным. Более того: ухмыляется.       Я сам тоже слегка теряюсь. Меня вообще довольно редко трогают вот так — по-человечески, а не как священный экспонат.       — Помимо той прекрасной картины, я не поблагодарила вас за то, что вы вступились за моего сына, — нежно говорит Джоанна. — Спасибо.       Так. Значит, всё же узнала. Интересно, кто растрепался. Джейме? Или кто-то третий? Хотя уже не важно.       — Вы вырастете прекрасным принцем, — добавляет она улыбаясь. — Жаль, что, кроме Джейме, Серсее не удалось узнать вас поближе.       В её интонации сейчас больше сожаления, чем расчётливости. Женщина опускает руку и смотрит мне прямо в глаза — будто пытается увидеть во мне кого-то другого.       Где-то у ворот зовут:       — Леди Джоанна! Мы готовы!       Она кивает. Разворачивается, собираясь уходить. Шлейф её платья мягко скользит по каменному полу, золотые львы на ткани мерцают в свете последних лучей солнца.       — До скорой встречи, юный дракон. У меня есть личный долг перед вами. А Ланнистеры всегда платят по долгам.       Джоанна напоследок нежно улыбается, делает лёгкий поклон и скрывается в карете.       Серсея уже сидит внутри, смотрит из окна — прямо на меня. В её взгляде столько противоречий, что можно открыть отдельный трактат. Румянец заметен. Хмурость — тоже.       Я чуть наклоняю голову в бок. Она, как ни странно, рефлекторно отвечает тем же. Совсем чуть-чуть. И мне кажется, что её румянец становится ещё ярче.       Джейме, забравшись следом, высовывается на миг:       — Эйр! Приезжай в Утёс! И в Ланниспорт! Я покажу тебе всё! Зал Героев! Золотую Галерею!       Он смеется, открыто, звонко, как ребёнок, у которого впереди ещё нет ни клятв, ни позорных прозвищ.       Кареты трогаются. Колёса громыхают по камню, лошади фыркают. Львы Запада покидают Королевскую Гавань.       Я стою и смотрю, как они удаляются, пока последний золотой отблеск на гербе не исчезает за поворотом.       Ветер со стороны залива доносит запах моря и догорающего праздника. Где-то вдалеке смех, где-то — ссоры, жизнь продолжается, будто ничего особенного не произошло.       Вечером я развалился в своих покоях. В руках — книга по истории, на коленях — тяжесть прожитого дня, а в голове — привычная каша из «надо было иначе» и «да пошло оно, я живой».       Мы занимались с Мелвином историей. Я сам попросил поставить уроки. Именно, по истории — чтобы отвлечься и повторить материал.       Но турнир всё равно не выходил из головы.       — Как думаешь… как всё прошло? Со Старком вышло паршиво?       Мейстер легко улыбается.       — На самом деле всё не так уж и плохо, как вы думаете, — отвечает он ровно. — Да, лорд Старк не питает к вам симпатии. И, вероятно, не питает её к вашей семье в целом. Но вы заслужили его уважение. И уважение северян. А это, поверьте, намного важнее.       Понятно. То есть с Брандоном нам не быть друзьями. Максимум — признает, что я не совсем мусор. Для северянина это почти признание в любви, да.       И даже если лично с Брандоном дружбы мне не светит, у Старков, к счастью, не один человек в комплекте. Нед… по моим смутным знаниям, не такой горячий как брат. Тише, ровнее, спокойнее. С ним шанс есть.       — Более того, — продолжает Мелвин и чуть наклоняется вперёд. — Вы тесно сблизились с Баратеонами и Ланнистерами. И теперь все Семь Королевств знают о ваших художественных талантах. Некоторые даже называют это даром Валирии.              — Иными словами, — говорю я, закрывая книгу пальцем. — Я больше приобрёл, чем потерял. Это… хорошо.       Мелвин вздыхает.       — Но и у всего есть обратная сторона. Некоторые уже задались вопросом: зачем вообще восьмилетний ребёнок уделяет столько времени главным знаменосцам короны. Для чего?       Ожидаемо… Типа младший хочет подлизаться или набрать влияние. Плохо, что так думают. Но с этим ничего не поделать. А влияние на верховных лордов нужно. Даже если отношения приходится выстраивать с пелёнок.       Обидно только, что кронпринц сам и пальцем не пошевелил. Наоборот, иногда казалось, что он лишь всё усугублял. Ну ладно… брат есть брат.       После триумфа с картинами надо бы затаиться, чтобы хайп стих. Слишком много внимания — плохо. Слишком мало — тоже плохо. Нужна мера.       Касаемо Брандона — да, наверное, мне не следовало его провоцировать. Надо было быть мягче. Дипломатичнее.       Но драка… Драка того стоила. Ещё как стоила.       Турнир закончился. И в моих воспоминаниях он останется самым ярким.       Были и другие. Но вряд ли — настолько же запоминающиеся.       Спустя какое-то время от верховных лордов — Ланнистеров, Баратеонов, Тиреллов и Талли — в мой личный адрес потянулись подарки. За портреты. Их было просто дохерище. И, разумеется, больше всех — от Ланнистеров.       Мне, конечно, приятно. Реально приятно: это круто. Вот только проблема в том, что полезного там для меня — кот наплакал. Драгоценности, одёжка, бижутерия… Некоторые даже хотели подарить питомцев — пони, собачку, сокола, что-то такое. Но я отказался.       С учётом того, что пахан способен использовать даже несчастную живность для шантажа — как это было с Огнехвостом, — мне такое «счастье» не надо. Отбой.       Пришли и личные — от Джейме и Станниса. Станнис передал практичное охотничье снаряжение для поездок, а Джейме — редкие дорогие книги. Конечно, их презенты прошли через их родителей: те подсказали, помогли и достали.       Всё это работало по логике «подарок за подарок» — что-то вроде негласного обмена любезностями.       И, разумеется, потом я всё это буду продавать. Кроме личных подарков от кентов — они и полезнее, и на память останутся. А остальное… в золото.       Теперь же хотелось бы сделать ремарку.       Ведь, светлая полоса заканчивается — и моя жизнь входит в тёмную.       Пройдёт какое-то время — и люди начнут шептаться, будто мои картины прокляты.       Не потому, что в них есть магия. А потому что две прекрасные дамы, успевшие засесть у меня в памяти, одна за другой погибнут при родах… леди Джоанна и леди Миниса.       Именно поэтому — и из-за очередных младенческих смертей в моей семье — я буду метаться и выгорать, продавливая принципы асептики и одновременно пытаясь приручить антисептику.       С боем, с ошибками и с отчаянием.       Не из упрямства. А потому что иначе внутренний дракон, в виде пятна, просто разорвёт меня изнутри.        Начнёт с мизинца, а потом заберёт весь палец целиком. А следом — руку. И меня.