Саундвейв и Бластер: жизнь многодетных родителей-одиночек

Часть первая: Открытие

Виноват был телевизор. Саундвейв мониторил человеческие каналы связи — рутина, ежедневная, бесконечная. Сотни частот, тысячи голосов, миллионы бессмысленных обрывков чужой жизни, которые он фильтровал, сортировал и отбрасывал. Внутри него Рамбл не спал. Рамбл редко спал, когда Саундвейв работал у мониторов, потому что обрывки перехваченных трансляций просачивались через внутренние динамики, и это было единственное развлечение, не требующее датапада. Обычно — ерунда. Новости. Реклама. Музыка. Но сегодня: «...не забудьте поздравить своего папу! День отца — третье воскресенье июня! Покажите ему, как вы его цените! Подарите ему то, чего он действительно заслуживает — отдых, покой и вашу благодарность...» Рамбл замер. «...потому что папы не просят ничего для себя. Они несут на себе всё — и никогда не жалуются...» Рамбл сглотнул. «...скажите ему „спасибо" — просто „спасибо" — и вы увидите: этого достаточно.» Рамбл лежал в темноте грудного отсека и смотрел в потолок, который был внутренней стороной грудной панели Саундвейва. Панели, которая защищала их. Всегда. От всего. — Эй, — прошептал он. — Кто не спит? — Я считаю, — отозвался Рэтбэт. — Что значит — не сплю. — Я охочусь, — сказал Рэведж. Потом, после паузы: — Мысленно. — Френзи? — Мнгх. — Это «да» или «нет»? — Это «заткнись, я сплю». Что значит — не сплю. Благодаря тебе. — Лазербик? Щелчок клюва. Утвердительный. — Слышали трансляцию? Тишина. Потом: — День отца, — сказал Рэтбэт. Тихо. Задумчиво. — Ага. Снова тишина. Долгая. Наполненная мерным гулом искры Саундвейва — той самой искры, осколками которой они все являлись. — У людей есть день, когда они говорят отцу «спасибо», — сказал Рамбл. — Специальный день. Целый день. Только для этого. — У нас нет отца, — сказал Рэведж. — У нас — носитель. — У нас есть Саундвейв, — сказал Рамбл. — Который нас выносил. Который нас носит. Который ест за семерых, потому что мы — шестеро. Который ни разу за четыре миллиона лет не сказал «хватит». Который... — Мы поняли, — перебил Френзи. — К чему ты ведёшь? Рамбл набрал воздуха в вентиляцию. — Может... устроим ему День отца?

Часть вторая: Планирование

Идея была принята единогласно. Что само по себе было историческим событием — шесть кассетиконов ни разу в жизни не соглашались единогласно. Ни по одному вопросу. Никогда. До сегодняшнего дня. — Итак, — Рэтбэт развернул воображаемую презентацию. — Что дарят на день отца? Я изучил человеческие традиции. Варианты: галстук, носки, кружка с надписью «лучший папа», завтрак в постель, самодельная открытка... — Рэтбэт, — сказал Рамбл. — Мы — кибертронцы. — Я адаптирую. Не перебивай. Очевидно, носки и галстук отпадают. Кружка... теоретически можно выгравировать что-то на кубе энергона, но это непрактично — он его выпьет. Открытка — возможно, но Саундвейв не сентиментален. — Саундвейв хранит наши первые голосовые записи, — тихо сказал Рэведж. Все уставились на него. — Что? Я видел файл. В его личном архиве. Зашифрован, но я узнал голос Рамбла. Ему было два дня. Он пищал. — Я не пищал! — Ты пищал. Высокая частота. Очень пронзительно. — Ладно, ладно! — Рамбл замахал руками. — Значит, Саундвейв может быть сентиментален. Когда никто не видит. Но дело не в этом! Слушайте. Я слышал ту рекламу. Они сказали — самое важное. Знаете, что самое важное? Все ждали. — Отдых, — сказал Рамбл. — Покой. Возможность не думать о нас хотя бы один день. Возможность просто... быть. Без пинков. Без воплей. Без «кто взял мой датапад». Без «Рэведж, убери хвост». Без... без нас. Тишина. — Ты предлагаешь... — начал Френзи. — Я предлагаю подарить ему тишину. Настоящую. На целый день. Мы выходим. Все. И сидим тихо. Снаружи. Не деремся. Не орём. Не ломаем ничего. Он ложится. Грудная панель — пустая. Никто не пинается, не толкается, не фыркает, не считает вслух. Полная, абсолютная тишина внутри. — На целый день? — Френзи выглядел так, словно ему предложили не дышать. — На целый день. — Мы... мы можем так долго? Снаружи? — Мы должны, — сказал Рамбл. — Ради него. Один день. Один шлаков день тишины. Это лучшее, что мы можем ему дать. Рэведж медленно кивнул. — Согласен. Лазербик щёлкнул клювом. Дважды. Решительно. Рэтбэт сложил крылья. — Логично. Экономически обоснованно. Нулевые затраты, максимальный эффект. — Я просто хочу, чтобы он поспал, — сказал Рамбл. — Нормально поспал. Без нас внутри. Хоть раз. За четыре миллиона лет.

Часть третья: Координация

::РАМБЛ — ЭДЖЕКТУ: Зашифрованный канал. Срочно.:: ::ЭДЖЕКТ: Что? Мы в середине турнира! Ремотчик ведёт три-два!:: ::РАМБЛ: Заткнись и слушай. День отца. Знаешь?:: Пауза. ::ЭДЖЕКТ: ...Откуда ты знаешь про День отца?:: ::РАМБЛ: Откуда ТЫ знаешь?:: ::ЭДЖЕКТ: Мы тоже слушаем трансляции, гений. Ремотчик нашёл рекламу вчера.:: ::РАМБЛ: И?:: Долгая пауза. ::ЭДЖЕКТ: И мы думаем то же, что и вы.:: ::РАМБЛ: Тишина?:: ::ЭДЖЕКТ: Тишина.:: ::РАМБЛ: Один день?:: ::ЭДЖЕКТ: Один день.:: ::РАМБЛ: Третье воскресенье июня.:: ::ЭДЖЕКТ: Синхронизировано. Рамбл... это странно. Мы — враги.:: ::РАМБЛ: Мы — дети. Это важнее.:: Ещё одна пауза. Самая длинная. ::ЭДЖЕКТ: Да. Это важнее.::

Часть четвёртая: Подготовка

За три дня до назначенной даты кассетиконы Саундвейва начали готовиться. Тайно. Осторожно. С конспирацией, которой позавидовала бы любая разведка. Проблема первая: как объяснить Саундвейву, почему все шестеро одновременно хотят выйти и не возвращаться целый день? — Скажем, что на задании, — предложил Френзи. — Все шестеро? Одновременно? Он не поверит. Мы никогда все шестеро одновременно не уходим. — Скажем правду? — предложил Рэтбэт. Все посмотрели на него. — Нет, — сказали пятеро хором. — Почему? — Потому что если мы скажем «День отца», он скажет «концепция — нерелевантна, кибертронская культура — не предусматривает, возвращайтесь в отсек», — Рамбл изобразил монотонный голос Саундвейва с пугающей точностью. — Точно, — согласились все. Проблема вторая: чем заняться снаружи целый день, не разнеся при этом базу. — Мы можем сидеть тихо, — сказал Рамбл. Все посмотрели на него. — Ладно, я не могу сидеть тихо. Но остальные... — Я тоже не могу, — сказал Френзи. — Я могу, — сказал Рэведж. — Но не буду. — Лазербик может, — заметил Рэтбэт. Лазербик кивнул. Лазербик всегда мог сидеть тихо. Это было его основное состояние. — Ладно, — сказал Рамбл. — Новый план. Мы уходим на поверхность. Подальше от базы. Там хоть ори — он не услышит. То есть услышит, он слышит всё, но хотя бы не через грудную панель. Проблема третья: самая серьёзная. — Он будет волноваться, — сказал Рэведж. Все замолчали. — Он не скажет, что волнуется, — продолжил Рэведж. — Он скажет «мониторинг местоположения кассетиконов — активен» или «статус — запрашивается». Но это одно и то же. Он будет волноваться. — Мы будем на связи, — сказал Рамбл. — Каждый час — отчёт. Короткий. «Всё нормально, босс.» Этого хватит. — Ты уверен? Рамбл подумал о Саундвейве. О том, как его рука ложится на грудную панель — автоматически, бессознательно, по десять раз в день. Проверяя. Чувствуя. Убеждаясь. — Каждые полчаса, — поправил он.

Часть пятая: Третье воскресенье июня. Немезис. 05:47.

Саундвейв проснулся от непривычного ощущения. Точнее — от отсутствия привычного. Тишина. Не «относительная тишина». Не «Рэведж придавил всех хвостом и они временно не шевелятся». Не «все уснули, но Рэтбэт бормочет цифры». Абсолютная. Полная. Пустая тишина. Грудной отсек был пуст. Саундвейв сел. Рука метнулась к груди — рефлекс, вбитый за миллионы лет. Пальцы легли на панель. Внутри — ничего. Ни тепла. Ни вибрации. Ни шести маленьких искр, пульсирующих в унисон с его собственной. Пусто. Его визор вспыхнул — ярко, тревожно. ::САУНДВЕЙВ — РАМБЛУ: Статус. Немедленно.:: Три секунды. Самые длинные три секунды в жизни Саундвейва. ::РАМБЛ — САУНДВЕЙВУ: Всё нормально, босс! Мы на поверхности. Все шестеро. Целые. Живые. Без повреждений.:: ::САУНДВЕЙВ: Причина отсутствия в отсеке?:: Пауза. ::РАМБЛ: Мы... ну... мы тебе выходной устраиваем.:: ::САУНДВЕЙВ: Уточнение — требуется.:: ::РАМБЛ: День отца, босс. Человеческий праздник. Когда дети говорят папе «спасибо» и дают ему отдохнуть. Мы... мы решили, что ты заслужил. Один день без нас. Один день тишины. Ты можешь... ну... поспать. Нормально. Без пинков.:: Саундвейв сидел на своей платформе для перезарядки и смотрел в стену. ::САУНДВЕЙВ: ...:: ::РАМБЛ: Босс?:: ::САУНДВЕЙВ: ...:: ::РАМБЛ: Ты в порядке?:: ::САУНДВЕЙВ: Подтверждаю. В порядке.:: Долгая, долгая пауза. ::САУНДВЕЙВ: Принято. Благодарность... выражена.:: ::РАМБЛ: Отдыхай, босс. Мы рядом. Ну, не совсем рядом. Но на связи. Каждые полчаса — отчёт.:: ::САУНДВЕЙВ: Каждые двадцать минут.:: ::РАМБЛ: ...ладно. Каждые двадцать минут.::

Часть шестая: Ковчег. То же утро.

Бластер проснулся и первые три секунды думал, что умер. Потому что было тихо. По-настоящему тихо. Внутри ничего не происходило. Никто не бормотал счёт. Никто не мурлыкал. Никто не фыркал. Пустота. — Парни?! — он сел рывком, хлопая себя по грудной панели. — ПАРНИ?! — Мы тут, Бласт! — голос Эджекта донёсся не изнутри, а снаружи. С прикроватной тумбочки. Все четверо сидели на ней в ряд. Маленькие. Аккуратные. Тихие. Бластер уставился на них. — Вы... вы снаружи? — С днём отца, бро, — сказал Эджект. Улыбаясь. — С чем? — С днём отца. Человеческий праздник. Мы посовещались и решили: тебе нужен выходной. Настоящий. Без нас внутри. Ты ляжешь, закроешь глаза и проспишь весь день. А мы будем снаружи. Тихо. Незаметно. — Вы? Тихо? Вы? — Мы будем стараться тихо, — поправил Ремотчик. Рэмхорн кивнул. Стилджо мурлыкнул. Потом осёкся и замолчал — видимо, мурлыканье тоже считалось нарушением тишины. Бластер смотрел на них. На четверых маленьких ботов, сидящих на тумбочке. Его дети. Его осколки. Которые вылезли из него, чтобы он мог отдохнуть. — Парни, — сказал он. — Я... — Не надо, — сказал Эджект. — Ложись. Бластер лёг. Грудная панель закрылась. Пустая. Лёгкая. Слишком лёгкая.

Часть седьмая: Поверхность Земли. Каньон. Кассетиконы Саундвейва.

— Ну вот, — сказал Рамбл, садясь на камень. — Мы снаружи. Целый день. Первый раз за... вообще первый раз. Шестеро кассетиконов сидели в каньоне, освещённом утренним солнцем. Без Саундвейва. Без стен отсека вокруг. Без привычного гула чужой искры над головой. Было... странно. — Тут большое, — сказал Френзи, оглядываясь. — Это называется «снаружи», Френзи. Тут всегда большое. — Нет, я имею в виду... большое. Слишком. Вот вокруг нас — пусто. Ничего. Просто... воздух. Я могу протянуть руку и ни во что не упереться. Это... нормально? — Это свобода, — сказал Рамбл. Потом помолчал. — Не уверен, что она мне нравится. Рэведж лежал, растянувшись на тёплом камне. Вся его поза говорила: «Мне прекрасно, я наслаждаюсь пространством, я свободный хищник на свободной земле.» Но его хвост подёргивался. — Рэведж, — сказал Рэтбэт. — Твой хвост. — Что — мой хвост? — Он дёргается. Ты нервничаешь. — Я не нервничаю. Я контролирую периметр. — Хвостом? Рэведж промолчал. Хвост продолжал дёргаться. Через час. — Отчёт, — сказал Рамбл. ::РАМБЛ — САУНДВЕЙВУ: Всё нормально. Все целы. Рэведж контролирует периметр хвостом.:: ::САУНДВЕЙВ: Принято.:: Пауза. ::РАМБЛ: Ты отдыхаешь?:: ::САУНДВЕЙВ: Подтверждаю.:: ::РАМБЛ: Спишь?:: Длинная пауза. ::САУНДВЕЙВ: Попытка — предпринимается.:: Через два часа. Рамбл обнаружил, что ходит кругами. Буквально — по кругу, диаметром примерно в метр. Как будто пространство вокруг него было... слишком большим. И он пытался сделать его меньше. Френзи сидел, прижавшись спиной к валуну. Нет — не прижавшись. Вжавшись. Как будто пытался создать вокруг себя стенки. — Тебе тоже... — начал Рамбл. — Ага, — сказал Френзи. — Странно, да? — Очень. — Мы четыре миллиона лет жаловались, что тесно. А сейчас... — А сейчас мне холодно, Рамбл. Не температурно. Просто... холодно. Вот тут, — Френзи постучал по своей груди. — Как будто чего-то не хватает. Рамбл кивнул. Он чувствовал то же самое. Гул искры Саундвейва — тот постоянный, ровный, тёплый фон, который они слышали всю жизнь, — был далеко. Слишком далеко. Не внутри, не вокруг, не везде — а где-то там, на базе, за километры отсюда. — Мы скучаем, — сказал Рэтбэт. Все посмотрели на него. — Нечего так смотреть. Я констатирую факт. Мы скучаем по отсеку. По тесноте. По... по нему. — Мы ушли три часа назад, — сказал Рамбл. — И мы скучаем три часа. Лазербик, сидевший на выступе скалы, расправил крылья. Сложил. Расправил снова. Потом — впервые за месяцы — издал звук. Тихий. Почти неслышный. Все повернулись. — Он... он что? — прошептал Рамбл. — Он скулит, — сказал Рэведж. Без насмешки. С пониманием. — Он скучает и скулит. Рэведж знал. Потому что его хвост дёргался уже непрерывно.

Часть восьмая: Ковчег. Комната Бластера.

Бластер лежал с закрытыми глазами. Тишина. Полная, абсолютная, оглушительная тишина. Никто не бормотал. Не мурлыкал. Не фыркал. Не считал. Не вёл трансляцию. Грудная панель не подпрыгивала. Индикаторы не мигали. Внутри не было шести... четырёх маленьких источников тепла, четырёх пульсирующих искорок, четырёх жизней, неразрывно связанных с его собственной. Тишина. Бластер лежал и не мог заснуть. Он перевернулся на бок. На другой бок. На спину. На живот. На бок снова. Слишком тихо. Он привык к шуму. К вибрации. К маленьким толчкам изнутри. К тому, как Рэмхорн ворочается, и температура поднимается на полградуса — не критично, но ощутимо. К тому, как Стилджо мурлычет — тихо, ровно, как белый шум, который стал частью его собственного сознания. Без этого — пустота. Не покой. Не отдых. Пустота. Четверо сидели за дверью, в коридоре. Тихо. Как обещали. Эджект сидел, обхватив колени руками. — Как думаешь, он спит? — прошептал он. — Не знаю, — прошептал Ремотчик. — Надеюсь, спит. Ему нужно. Стилджо сидел у двери. Прямо у двери. Его нос касался щели под дверью. Он принюхивался. Он слушал. Через дверь, через стену — далёкий, еле различимый гул искры Бластера. Далёкий. Стилджо заскулил. Тихо. Одними вокалайзерами, почти беззвучно. Рэмхорн, который лежал рядом, придвинулся ближе. Не говоря ни слова. Просто — ближе. Его тёплый бок коснулся Стилджо. — Это всего один день, — сказал Эджект. — Один день. Мы справимся. Он не был уверен.

Часть девятая: Саундвейв. Один.

Саундвейв лежал на платформе для перезарядки. Он не спал. Он пытался. Честно. Закрыл визор. Отключил внешние сенсоры. Снизил активность процессора до минимума. Всё правильно. Всё по протоколу. Идеальные условия для перезарядки. Грудной отсек — пустой. Никаких помех. Никаких толчков. Никаких «ОТДАЙ», «ЭТО МОЁ», «убери хвост», «кто считает вслух». Чистая, совершенная, прекрасная тишина. Саундвейв лежал в этой тишине и чувствовал, как внутри него — там, где обычно теснились шесть маленьких искр — гулко и пусто бьётся одна. Его собственная. Одна. Он положил руку на грудную панель. Автоматически. Рефлекторно. Пальцы легли на металл, ожидая почувствовать... что-то. Вибрацию. Тепло. Жизнь. Металл был холодным. Саундвейв убрал руку. Положил снова. Убрал. Через десять минут он понял, что его рука лежит на груди опять, и он не помнит, когда её положил. ::САУНДВЕЙВ — РАМБЛУ: Статус-запрос.:: ::РАМБЛ: Босс, прошло двенадцать минут с последнего отчёта. Мы договорились на двадцать.:: ::САУНДВЕЙВ: ...Подтверждаю. Ошибка хронометража.:: Это была не ошибка хронометража. У Саундвейва не бывает ошибок хронометража. У Саундвейва атомные часы в процессоре. Он просто хотел услышать голос Рамбла. Через час Саундвейв встал. Сел на край платформы. Посмотрел на пустую каюту. Пустую. На стене — царапины от когтей Рэведжа. Левый нижний угол — погнут Рамблом, когда тот в чём-то «не сошёлся» со стеной. В углу — датапад Рэтбэта с расчётами, которые никто не просил. На потолке — следы от когтей Лазербика, который спал вниз головой, зацепившись за балку. Следы. Повсюду. Шесть жизней, впечатанных в каждую поверхность. Саундвейв сел обратно. Лёг. Закрыл визор. Спи, — сказал он себе. — Они дали тебе подарок. Используй его. Спи. Он не спал. Он лежал и слушал тишину. И тишина была оглушительной.

Часть десятая: Полдень. Перелом.

На поверхности Рамбл сидел, обхватив руками колени, и смотрел на небо. — Парни, — сказал он. — Мне плохо. — Мне тоже, — сказал Френзи. — И мне, — сказал Рэтбэт. — Мне нормально, — сказал Рэведж. Все посмотрели на его хвост, который дёргался с частотой сейсмографа. — Мне тоже плохо, — исправился Рэведж. — Мы хотели дать ему отдых, — сказал Рамбл. — А вместо этого... как думаете, он спит? — Нет, — сказал Рэведж. — Откуда ты знаешь? — Потому что он запрашивал статус семнадцать раз за четыре часа. При договорённости в раз двадцать минут — это тринадцать лишних запросов. Он не спит, Рамбл. Он лежит и считает минуты. Тишина. — Мы всё испортили, — сказал Френзи. — Мы не испортили, — возразил Рэтбэт. Но голос у него был неуверенный. — Мы... мы дали ему то, что ему нужно. Тишину. Покой. — А если ему не нужна тишина? — тихо сказал Рамбл. Все посмотрели на него. — А если... а если ему нужны мы? На Ковчеге Эджект стоял под дверью комнаты Бластера и слушал. Долго. Внимательно. Всем своим сенсорным массивом. Внутри — тишина. Но не тишина сна. Тишина бодрствования. Тишина кого-то, кто лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. — Он не спит, — сказал Эджект. — Может, ему нужно время... — начал Ремотчик. — Пять часов. Пять часов он лежит в пустой комнате с пустой грудью. Он не спит. Он не отдыхает. Он... Стилджо поднял голову от двери. Посмотрел на Эджекта. И сказал — не «мяу», не молчание, а настоящим голосом, тем самым, который он использовал раз в тысячелетие: — Ему одиноко. Два слова. Тихие. Абсолютные. Рэмхорн фыркнул. Один раз. Коротко. Что на языке Рэмхорна означало: «Я тоже. Идём обратно. Хватит.»

Часть одиннадцатая: Возвращение

Саундвейв лежал и считал трещины на потолке. Он насчитал сорок семь. Потом пересчитал. Сорок семь. Потом пересчитал ещё раз, потому что делать было нечего, а тишина... Тишина была невыносимой. Он никогда никому бы в этом не признался. Он — Саундвейв. Он — воплощение тишины. Он был тишиной. Но его тишина всегда была наполнена. Шестью голосами. Шестью искрами. Шестью жизнями, которые шумели, ссорились, мешали — и делали тишину живой. Без них — тишина была мёртвой. ::РАМБЛ — САУНДВЕЙВУ: Босс. Мы возвращаемся.:: Саундвейв сел так быстро, что его сервоприводы скрипнули. ::САУНДВЕЙВ: Причина? Угроза? Повреждения?:: ::РАМБЛ: Нет. Никаких повреждений. Никаких угроз. Просто... мы возвращаемся. Мы хотим домой.:: Пауза. ::САУНДВЕЙВ: «Домой» — уточнение.:: ::РАМБЛ: Домой, босс. К тебе. В отсек. Мы соскучились. Все. Даже Рэведж. Особенно Рэведж. Его хвост не переставал дёргаться пять часов.:: ::РЭВЕДЖ: Я подключён к каналу, Рамбл.:: ::РАМБЛ: Я знаю.:: Долгая, долгая пауза. ::САУНДВЕЙВ: Саундвейв... тоже.:: ::РАМБЛ: Тоже что?:: Самая длинная пауза в истории десептиконской связи. ::САУНДВЕЙВ: Тоже соскучился. Возвращайтесь.:: Они влетели в каюту — все шестеро — как лавина. Рамбл первым. Френзи — на полкорпуса сзади. Рэведж — бесшумно, но быстро. Лазербик — с потолка, откуда-то. Рэтбэт — складывая крылья на лету. Баззсо — жужжа от нетерпения. Саундвейв стоял посреди каюты. Грудная панель открыта. Ждал. Шестеро кассетиконов трансформировались и влетели внутрь. Разом. Все шесть. Столкнулись, стукнулись, перепутались конечностями, хвостами, крыльями. Тесно. Невыносимо тесно. Как всегда. Локоть Рамбла — в боку Френзи. Хвост Рэведжа — на лице Рэтбэта. Крыло Лазербика — непонятно где. Идеально. Грудная панель закрылась. Вокруг них — знакомые стенки. Знакомое тепло. Знакомый гул. Искра Саундвейва пульсировала — ровно, мощно, радостно. Они чувствовали её. Всем телом. Всей своей маленькой сущностью. Она обнимала их, как всегда, как с первого дня, как всегда. — Босс, — сказал Рамбл. — С днём отца. — Мы хотели подарить тебе тишину, — сказал Френзи. — Но оказалось, что тишина — это не подарок, — сказал Рэтбэт. — Это наказание, — сказал Рэведж. — Так что мы вернулись, — сказал Рамбл. — И мы будем шуметь. И пинаться. И орать «ОТДАЙ». И считать вслух. И точить когти об обшивку. И клеваться во сне. И занимать чужое место. Потому что это... это и есть наш подарок. Мы. Здесь. Всегда. Тишина. Но другая тишина. Живая. Полная. Правильная. Саундвейв положил руку на грудную панель. Под ладонью — шесть маленьких искр. Тёплые. Близкие. Его. — Лучший подарок, — сказал Саундвейв. Без модулятора. Своим настоящим голосом. И ничего больше не нужно было говорить.

Часть двенадцатая: Ковчег. Та же сцена.

Дверь комнаты Бластера открылась. Четверо стояли на пороге. Маленькие. Виноватые. С выражением детей, которые убежали из дома и вернулись через пять часов, поняв, что дом — это не стены, а тот, кто внутри. Бластер лежал на платформе. Глаза открыты. Он смотрел на них. — Мы должны были дать тебе выходной, — начал Эджект. — Целый день покоя. Тишины. Но мы... — Залезайте, — сказал Бластер. Грудная панель открылась. Четверо трансформировались, один за другим. Эджект — первый, как всегда. Ремотчик — вторым, аккуратно. Стилджо — третьим, мурлыча ещё в полёте. Рэмхорн — последним, тяжело, грузно, заполняя собой оставшееся пространство и поднимая температуру на привычные полградуса. Панель закрылась. Внутри — тесно. Локти, хвосты, копыта, усы. Вибрация, бормотание, мурлыканье, фырканье. Хаос. Дом. Бластер закрыл глаза. И заснул через тридцать секунд. Впервые за весь день. Потому что вот как звучит покой. Не тишина. Четыре маленькие искры, пульсирующие под твоей. Четыре голоса, четыре дыхания, четыре жизни — внутри. Рядом. Всегда. Эджект услышал, как дыхание Бластера замедлилось. Выровнялось. Стало глубоким. — Спит, — прошептал он. — Мяу, — прошептал Стилджо. — Угу, — прошептал Ремотчик. Рэмхорн фыркнул. Тихо. Бережно. Они лежали в тесноте. В темноте. В тепле. И это был лучший День отца, который только мог быть.

Эпилог

На следующее утро на Немезисе Скайварп заметил, что Саундвейв выглядит... иначе. Не внешне. Что-то другое. Что-то в том, как он стоял. Как его рука лежала на грудной панели — не проверяя, не контролируя. Просто... лежала. Нежно. Если это слово вообще применимо к Саундвейву. — Эй, — шепнул Скайварп Тандеркрэкеру. — С ним что-то случилось? — Не знаю, — сказал Тандеркрэкер. Изнутри грудной панели Саундвейва донёсся глухой стук, потом «ОЙ», потом «РЭВЕДЖ, ХВОСТ!», потом рычание, потом клацанье клюва, потом кто-то начал считать вслух. Обычный день. Обычный хаос. Обычный Саундвейв. Но рука на грудной панели — нежная. Тёплая. Благодарная. Они пытались подарить ему тишину. Оказалось, что тишина — это не то, чего он хотел. Он хотел их. Шумных, тесных, невыносимых, драгоценных. Они вернулись через пять часов. Рамбл потом говорил — «это был самый длинный день в моей жизни». Френзи говорил — «больше никогда». Рэведж ничего не говорил, но больше никогда не жаловался на тесноту. А Саундвейв на следующий день добавил в свой личный архив один файл. Зашифрованный. Помеченный датой третьего воскресенья июня. Внутри — шесть голосов, говорящих одно слово. «Папа.» Он никогда его не удалит.