Короткий месяц длинной скорби

Пары закончились слишком быстро — я снова ушел глубоко в себя. Даже на семинаре был сильно отстранен, из-за чего получил замечание от преподавателя и очередные напоминания о том, что в своей ситуации я должен работать не покладая рук, чтобы сдать сессию хотя бы на «удовлетворительно». Впрочем, его слова меня не задели. Я понимал, что он прав, но поделать с собой ничего не мог.  Все это время внутри нарастала глухая тревога. Трудно было понять ее источник. То ли виной тому была предстоящая встреча с Джоном, то ли страх перед той самой вещью, которая вскоре должна была оказаться в моих руках. Казалось, я особо ни о чем и не думал. На несколько часов я и вовсе выпал из реальности, очнувшись лишь у выхода из корпуса, когда Ричард несколько раз щелкнул пальцами перед моим лицом, возвращая в мир живых.  По всей видимости, мой пустой взгляд напугал его. Это было совсем не похоже на обычно свойственное мне «витание в облаках». Я списал все на простую усталость, не хотел сильно его волновать и накручивать по пустякам. До общежития доехал подозрительно быстро. Отсутствие пробок, которое в обычные дни меня бы порадовало, в этот раз только огорчило. Чем ближе я подбирался к дому, тем сильнее сжималось мое сердце от волнения. Я написал Джону, что буду ждать его в пять вечера, надеясь успеть отдохнуть перед встречей. Но о каком отдыхе могла идти речь в такой ситуации? Теперь о своем желании оттянуть момент я пожалел. Отделался бы сразу, или вообще назначил встречу прямо у университета. Правда, тогда пришлось бы объясняться перед Ричардом. Он бы точно молчать не стал. Устроил бы допрос с пристрастием, чтобы выяснить с кем я вожу тайные знакомства.  В запасе оставалось еще полтора часа, которые нужно было срочно чем-то занять. Возвращаться в общежитие не хотелось, и я решил заглянуть в ближайший к автобусной остановке магазин, чтобы перекусить. Голода я не испытывал, но мне было необходимо скрасить время любыми примитивными действиями.  Под ногами мягко хрустел снег, и я заставил себя наконец обратить внимание на то, что происходит вокруг. Я всегда любил зиму, особенно начало декабря, когда первый снег приносит с собой предвкушение Рождества. И хотя я никогда не отмечал его с размахом, внутри всегда просыпался почти детский восторг. Город в это время преображался: узкие мощеные улочки тонули в огнях и хвойных гирляндах, витрины дразнили пряничными домиками, куклами и другой символикой. В центре города возвышалась высокая ель, в жилых кварталах появлялись фигуры Санты, оленей или медведей. Да перечислять можно вечно. Но моей главной отдушиной всегда были немецкие ярмарки с их ароматом горячего глинтвейна и свежей выпечки. Однако в этом году зимняя сказка не задалась. Рождество я хотел провести с Сашей, которая на тот момент уже лежала в больнице. Но попасть к ней я так и не смог. Впервые за долгое время ее соизволили навестить родители. Наверное, это было правильно — семейный праздник все-таки.  Праздник, который я провел в полном одиночестве. Даже вспоминать тошно. Прошлое Рождество праздновал с семьей Ричарда, но в этот раз отказался. Вместо веселья и встречи с подругой, я возился с бумагами ради получения разрешения на проживание в общежитии во время зимних каникул. Сплошные проблемы.   Хотел отвлечься на приятное, чтобы поднять себе настроение, а в итоге только сильнее нагнал тоску.  Тяжело вздохнув, я ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до магазина. Купил сэндвич, оказавшийся сухим и невкусным, и обычную воду. И хотя трапеза никакого удовольствия мне не доставила, я испытал легкий укол гордости. Я мог забывать о еде на несколько суток, а сейчас хотя бы небольшую дневную норму выполнил.  Вернувшись обратно к кампусу, я устроился на скамейке недалеко от входа в общежитие и принялся изучать университетский сайт, попутно записывая в заметки домашнее задание на завтра и составляя небольшой график. Сколько себя помню, планирование всегда было моей слабой стороной. Я привык работать хаотично и наспех, но теперь столкнулся с суровой реальностью. Если не научусь правильно распределять время, до сентября расправиться с долгами не успею.  Время тянулось словно резина, и когда я наконец сверился с часами, из моей груди вырвался вздох облегчения. Оставалось всего десять минут — крошечный отрезок времени до момента, когда эта изматывающая неопределенность закончится. — Дейвисон?  Твердый голос, раздавшийся откуда-то сверху, заставил меня вздрогнуть. Я снова не услышал, как ко мне подкрались, и эта собственная невнимательность уже перестала казаться мне безобидной. С моей бдительностью я был идеальной мишенью для какого-нибудь криминального авторитета. Нож к горлу подставят, а я обращу на него внимание, только когда буду в собственной крови захлебываться. Я поднял голову, стараясь сохранить невозмутимый вид, но тут же опешил. Удивление от увиденного очень ярко отобразилось на моем лице. Кажется, мои глаза даже немного округлились.  Передо мной стоял Джон. Догадаться не составило труда, ведь он оказался почти копией своей сестры: те же каштановые волосы, знакомый изгиб бровей, глаза теплого орехового цвета, прямой нос и тонкие губы. Все в нем до боли напоминало Сашу. Моя и без того взвинченная нервная система выдала странную реакцию. Вместо того, чтобы подтвердить его догадку, я с каким-то болезненным упоением принялся изучать его лицо, подмечая сходства даже в мелких морщинках в уголках век и родинках на скулах. Внезапно по телу разлилось пьянящее тепло, будто с моей души наконец сбросили тяжелый груз. Совсем недавно я волновался из-за того, что облик Саши начал стираться из моей памяти, но мне хватило одного взгляда на Джона, чтобы ее четкий образ снова ослепил меня и куски воспоминаний заиграли новыми красками. Но вместе с этой нежностью появилось непреодолимое желание достать Сашу с того света и хорошенько ее ударить. Могла когда-нибудь вскользь упомянуть, что они с братом были близнецами? Я хотя бы морально подготовился, чтобы не реагировать так по глупому. Однако Джон, очевидно, моего восторга не разделял. Он выглядел напряженным, в складке между его бровей ясно читалось недовольство. Я понимаю, что мог показаться странным, но только не говорите, что я ему не понравился. Не хочу портить себе настроение в такой радостный момент.  — Как ты меня узнал? — аккуратно спросил я, пытаясь нащупать почву для разговора.  За секунду в моей голове пронеслись разные варианты нашего диалога. До встречи я был настроен к нему скептически, да и зачастую, когда вспоминал Джона, испытывал сильное раздражение из-за всей этой ситуации с их ссорой. Но с другой стороны, о том, что между ними произошло, я ничего толком не знал и судить права не имел. Ему же наверняка было так же плохо, как и Саше. Она неоднократно говорила, что сильно любит его и любовь эта была взаимной. Значит, у него были веские причины поступить так, как он поступил.  Уехал в другую страну и разорвал с собственной сестрой все связи. Вот опять — думаю об этом и начинаю немного закипать.  Стоит ли мне вообще говорить о ней или лучше обойтись без упоминаний покойницы? Поддержать Джона я вряд ли смогу, мы же друг другу чужие. Но я должен постараться сделать нашу встречу хоть немного теплее. Вряд ли Саша обрадуется, если два близких ей человека вцепятся друг другу в глотки из-за своих предрассудков. — Ты серьезно? — с раздражением бросил он, переводя взгляд с моего лица на шею.  Я невольно повторил за ним. … Понятно.  Мне стало неловко. Я так увлекся его лицом, что не заметил самой выделяющейся детали среди всей картины — его шарфа, который отличался от моего собственного лишь оранжевым цветом и в остальном был абсолютно идентичен: та же крупная вязка и черная клетка.  Свой я получил от Саши три года назад. Это не был подарок ко дню рождения или какому-то другому празднику. Она связала его просто так, без повода, чтобы показать, как сильно мной дорожит. Теперь же выяснилось, что точно такой же знак привязанности моя подруга преподнесла и своему брату. Меня это никак не расстроило, скорее показалось занимательным. Чего не скажешь о Харрисе. Пазл быстро встал на места. Неужели, именно наличие «дубликата» так сильно  задело его эго? Только я совсем не понимаю что конкретно гложило его душу: уязвленное самолюбие от того, что он не был единственным и исключительным в глазах сестры, или же обыкновенная, разъедающая изнутри зависть ко мне? Джон, ты меня разочаровал. Она умерла, а ты еще и ревновать ее удумал? Разве сам факт того, что Саша потратила много часов кропотливой работы, чтобы выразить свою любовь и подчеркнуть нашу общую значимость в ее жизни, не был достаточным?  В воздухе повисло гнетущее молчание. Джон даже с места не сдвинулся, стоял как вкопанный и пристально смотрел на меня. Я хоть и не вижу, но всем своим естеством чувствую, как он пытается просверлить во мне огромную дыру.  — Сядешь? — не выдержав, спросил я. Мне хотелось, чтобы он сел. Не из вежливости, а чтобы поскорее перестать чувствовать это давление сверху. Джон все же опустился на край скамьи поодаль меня. Настолько ему неприятен, что решил сохранять дистанцию? Ведет себя, как ребенок. А ведь я все еще надеялся на приятную беседу и не испорченный вечер. Я решил, что правильнее будет подождать, пока он настроится и заговорит первым, но когда спустя мучительно долгую минуту Джон так и не произнес ни единого слова, я снова сдался. — И что ты хотел мне отдать?  Он будто только и ждал толчка к активным действиям. Боковым зрением я заметил, как его рука резко, почти что неуклюже полезла во внутренний карман пальто и передала мне сложенный в несколько раз лист. Я выхватил его слишком быстро, в груди шевельнулся необоснованный страх, что Джон передумает и заберет вещь обратно, если я буду медлить. Но разворачивать бумагу я не торопился. Смею предположить, что это письмо или записка, но меня кое-что очень очень сильно в нем смутило: неопрятный вид бумаги и отсутствие конверта или подписи с моим именем. — Это письмо? — решил уточнить я, ощущая, как кончики пальцев холодеют от прикосновения к бумаге. — Да, — коротко отрезал он, с силой кусая нижнюю губу. Хорошо. Теперь у меня появилось еще больше вопросов. — Ты что, читал его?  — С чего такие выводы? — его голос на мгновение дрогнул и этой секундной заминки оказалось достаточно. Прямое попадание в цель.  Глядя на его внезапно напрягшиеся плечи, я почувствовал, как внутри меня всё окончательно похолодело. Джон, ты разочаровал меня еще сильнее.  — Не находишь странным, что Саша просто свернула листок бумаги и передала его тебе без каких-либо опознавательных знаков? — я продолжал смотреть прямо перед собой. Меня даже не беспокоила причина, по которой она решила отдать письмо именно своему брату, а не мне. Я был постоянным гостем в ее палате, нежели Джон, ни разу не объявившийся за целых два года. И в свои последние дни жизни Саша явно была не в состоянии, чтобы связаться с ним. Так каким образом он… К черту, не хочу об этом думать. Сейчас было важно совсем другое. Факт того, что он залез в чужую тайну, ранил. Там же наверняка написано что-то сокровенное и личное. Что-то, что Саша желала рассказать именно мне. И это «личное» не было предназначено для чужого взора, даже если этот взор принадлежал ее самому близкому человеку. — Ты очень проницателен, Дейвисон, — он горько усмехнулся, и на его лице промелькнула тень задетой заживо гордости. — Да, я прочел его.  Я всегда был добрым и понимающим. Старался помогать людям и оправдывать их поступки, даже если они мне не нравились. Я утешал себя тем, что все разные, что к каждому человеку нужно найти свой подход, и это была чистая правда. Но когда мой мозг в переломный момент оказался на грани отчаяния, я поломался. Сил быть собой не осталось, и мне открылась новая сторона мира: я не должен терпеть и под корень менять свою личность, заботясь о бесчисленном количестве окружающих, ведь никто из них никогда не сделал бы того же. Все пользовались моими жизненными установками, выкачивали из меня силы и не давали ничего взамен. На задворках своего сознания я это четко понимал еще до смерти Саши. Казалось бы, мне должно стать легче после того, как я перестал калечить себя, однако мой новый мир мне совсем не понравился. Потому что я любил быть мальчиком на побегушках. Любил быть идеальным для всех, любил быть добрым, любил подстраиваться и помогать, не жалея себя.  В этом был весь я.  И мне больно от того, что быть таким собой я больше не могу. Я просто напросто не помню как.  Поэтому не могу понять и оправдать Джона.  Не настолько серьезная ситуация, чтобы устраивать скандал на ровном месте. Просто… по-человечески неприятно. Тем более для меня Харрис был никем и вряд ли мы с ним еще когда-либо встретимся, только если случайно не пересечемся. Он отдал письмо, на том и расстанемся.  Я молча сложил листок в рюкзак и, поднявшись со скамьи, направился в сторону общежития. С Джоном я не попрощался, да и он ничего не сказал вслед. Так даже лучше — представляю насколько комична была бы эта сцена. Ноги несли меня сами. Мне очень хотелось побыстрее оказаться подальше от этого места, запереться в четырех стенах и прочитать письмо. Электронная карта, несколько пролетов — и я оказываюсь на пороге своего блока. У входного коврика замечаю пару кроссовок Дилана. Поразительно, как он в такую погоду мог носить летнюю обувь. О собственном здоровье печется еще меньше моего. Однако следом за мимолетным удивлением приходит горькое осознание. Плохо, что он дома. Значит, наша комната моим убежищем сегодня не станет. Не знаю, как мой организм отреагирует. Воспоминания о Саше вызывали во мне приятные чувства, но сейчас ее письмо ничем хорошим внутри не откликалось. Боюсь, что стоит открыть записку, как я сразу зареву в три ручья. И делать этого при посторонних не хотелось. Я быстро разулся, скинул куртку и зашел в ванную, запираясь на замок. Затем прислонился спиной к старой двери и медленно сполз на холодную плитку. Дрожащими пальцами я небрежно расстегнул заевшую молнию рюкзака, и достал из него письмо. Руки с трепетом развернули мятый листок и, как только мои глаза уловили первое слово в тексте, сердце пропустило удар. Как я и предполагал, слез сдержать не вышло.

«Привет, Ло. После того, как прочтешь эти строчки, больше не смей нюни распускать. Знаю, ты у меня сильно эмоциональный, но от твоих страданий я в гробу перевернусь точно. Никакого покоя.»

Саша, ты дура. Тебя наверняка кремировали, перевернуться ты уже физически не сможешь. 

«Все, что я к тебе чувствую ты и так знаешь, так что даже не надейся — повторяться в сотый раз не стану. Только поблагодарить тебя хочу. За то, что приходишь каждый день и заставляешь меня улыбаться. Я здесь со скуки раньше срока в могилу отправилась бы без тебя. И чтобы ты тоже не закис в мое отсутствие, я оставляю тебе список своих желаний. Банально и предсказуемо, но здесь всё, что я хотела сделать при жизни или повторить еще раз, но не успела. Выполнить всё до последнего пункта —обязательно! Так что постарайся ради меня, ладно? И никаких отговорок не принимаю, последняя воля усопшего.»

И дальше скудный список с ее космическими требованиями. По другому не назвать, потому что на выполнение подобного у меня уйдет как минимум лет десять из-за первого пункта! «Слетать в Таиланд» — в нынешних обстоятельствах это выглядело как изощренное издевательство. После выпуска мне и так придется сильно экономить, ведь своего жилья у меня нет, а аренда даже самой дешевой квартиры в неблагополучном районе будет съедать большую долю заработка. Я планировал каждую копейку откладывать на первый взнос по ипотеке, которую собирался взять в ближайшие пять лет. Когда я смогу осуществить ее мечту не представляю. Зато представляю с каким лицом она это писала. Наверное, ехидно посмеивалась надо мной, фантазируя о том, как я буду биться в конвульсиях после прочтения.  Я вновь и вновь пробегался глазами по списку и на десятом разе немного успокоился. Меня даже пробило на улыбку. Особенно после пункта «Ударить Джона (несильно)». Если до этого момента я был уверен, что с ее братом больше связываться не стану, то теперь я с радостью поболтал бы с ним снова! Но только один раз.   Ноги давно затекли, но я продолжал сидеть и улыбался как последний дурак, пока тишину бесцеремонно не нарушили три коротких стука в дверь. Мое короткое свидание с письмом подошло к концу. И кому именно сейчас понадобилась ванная? — Сейчас освобожу, — разочарованно отозвался я, складывая лист обратно в рюкзак. — Не надо, — донесся до меня голос Дилана. — Просто звука воды не слышал, я подумал, случилось что-то. Это было так странно. С чего это вдруг он так внимательно следит за мной? Его паранойя постепенно начинала переходить границы дозволенного и мне подобная опека не нравилась.  — Все в порядке, — я постарался придать голосу твердости, но вышло неубедительно.  Вытерев рукавом толстовки остатки слез, я поднялся и открыл дверь. Дилан стоял в коридоре, однако не успел я переступить порог ванной, как в лицо мне прилетел чересчур странный вопрос. — Пиццу будешь?  — Чего?  — Ну… — мой резкий тон голоса его явно смутил. — Я заказал пиццу после пар. Там осталось несколько кусков. Хочешь?  Дилан смущенно отвел взгляд в сторону, резкими движениями почесывая свой затылок.  — Почему не предложишь Брэндону или Карлу?  Неуместный вопрос. С ними Дилан общался даже хуже, чем со мной.  — Эм… Не хочу? — он окинул меня скептическим взглядом и, наконец оторвав руку от своей густой копны темных волос, тяжело вздохнул. — Лололошка, не ищи везде подвоха. Я просто предложил тебе поесть пиццы. Не хочешь — не надо.  Я и правда не хочу есть. И следовало бы отказаться от предложения, но по неизвестной мне причине, я согласился.

***

Я пребывал в каком-то необъяснимом предвкушении. Даже проснулся из-за сообщения Дейвисона — настолько жаждал нашей встречи. И впервые за эти дни свое состояние я мог назвать обычным. По десятибалльной шкале паршивости поставил бы единицу. Я собрался, доехал до общежития и даже немного побродил по пустому двору кампуса. Пытался настроиться на разговор, всё не решаясь написать, что я на месте. Но, как выяснилось, в этом уже не было нужды. Я заметил его сразу, как только приблизился ко входу в жилое здание. И меня словно током прошибло. Сначала подумал, что мерещиться. После сильного психологического потрясения и, хоть и не долго, образа жизни затворника мозг может что угодно подкинуть, но мои глаза все же не врали. На нем был шарф. Точь-в-точь как мой, только голубой.  В ту же секунду меня захлестнула такая жгучая смесь зависти и ревности, что захотелось наброситься на бедолагу с обвинениями. Спеси во мне всегда было с избытком, я просто не мог развернуться и уйти, если что-то задевало мое эго. Идиот, я и сам это понимал. Стоило бы подавить эту внезапную ярость. Я ведь больше не трудный подросток, привыкший плеваться ядом направо и налево, лишь бы выпустить пар. Но мой шарф был осязаемым напоминанием о моей сестре. Чем-то глубоко личным. Я привык чувствовать свою исключительность и считать себя единственным, кто заслужил такой ценный подарок. Поэтому обида подступила комом к горлу. Не придумав ничего лучше, я только и смог с презрением выплюнуть его фамилию, выставляя напоказ свою гордость и неприкрытую желчь.  Но когда он поднял голову, я осекся, и вся моя злость куда-то улетучилась. Лололошка смотрел на меня с таким ошеломлением, и в его глазах вспыхнула такая животная надежда, что я не знал, куда деться. Захотелось провалиться сквозь землю, но было поздно. Я подписал себе смертный приговор, как только появился в его поле зрения. Щеки обдало жаром от подобной искренности, и я почти сдался под напором его внимательных голубых глаз. Однако я постарался собраться с мыслями и уставился в ответ на его выпад. Из-за шапки и шарфа лица было почти не видно, но бледность его была неприятно мертвенная, и синякам под глазами мог бы посочувствовать даже человек с фингалом. Может, виной тому было освещение, ведь на улице уже смеркалось. Но выглядел он очень плохо. И мне, черт возьми, стало его жаль.  Саша оставила нам обоим письма. Подарила одинаковые вещи. Как бы мне ни претила эта мысль, Лололошка был ей дорог. Так же значим, как и я. И моя минутная неприязнь сейчас выглядела как прямое неуважение к памяти о сестре. Стыд. Я уже столько раз испытал это чувство за последнее время, что прижился к нему как к родной матери. Хотя в моем случае, данная формулировка не подходила и звучала крайне неуместно. Поэтому, когда Лололошка попросил меня присесть, я как послушный пес выполнил его команду. И несмотря на мой выпад, он был настроен миролюбиво. Может, моя схожесть с Сашей этому поспособствовала? Готов поклясться, он так детально изучал мои черты лица не из-за моей исключительной красоты. Однако, готов поспорить, что даже в нынешнем состоянии я был очень привлекателен.  Но я снова облажался. Дейвисон понял, что его письмо уже прочли. Это было слишком очевидно, хотя я до последнего надеялся, что он не спросит. И мое признание в содеянном слетело с губ так естественно, будто мне было совсем не жаль. Но это ведь ложь! Мне правда жаль, что я это сделал. Конечно, если бы меня вернули в прошлое, я бы снова его прочел. Под давлением горя и неизвестности я просто не мог поступить иначе. Знаю, не оправдание, но я и не пытаюсь выставлять себя белой овечкой в этой истории. Я раскаиваюсь.  Но свои мысли озвучивать я не стал и все обернулось тем, что Лололошка просто встал и ушел.  Молчание — худшее наказание. Я уже натерпелся его с полна за прошедшие два года. Натерпелся еще в детстве и в подростковом возрасте. Лучше бы он высказался, обвинил во всех грехах, тогда бы я, возможно, извинился. Мне не трудно просить прощения, я делал это сотню, а то и тысячу раз. Но мне был необходим удобный момент, чтобы это смотрелось органично. И я действительно хотел, чтобы меня простили. Потому что поступил неправильно, хоть острой вины и не чувствовал.  В обычной ситуации перед первым встречным я бы извиняться не стал. Но мой проступок был напрямую связан с самым близким мне человеком. Я был виноват прежде всего перед сестрой, а не перед её другом. А ей свои сожаления я выразить больше не могу.  Поэтому, Лололошка, пожалуйста, прости меня вместо нее. Тебе что, так трудно?  Как только его силуэт скрылся за дверьми общежития, я почувствовал пронизывающий насквозь вечерний холод. Утепленное пальто больше не спасало. Чужое присутствие и искрящее между нами напряжение согревали меня, и в стрессовой ситуации мозг не посчитал нужным реагировать на температуру. Но теперь от короткого разговора остался только неприятный осадок на сердце и желание исчезнуть.  Как бы я изначально не относился к Лололошке, я действительно не желал, чтобы наш разговор прошел… так. Да, я был ходячей катастрофой с ежеминутной сменой настроения, но даже не мой характер стал причиной его разочарования во мне. Я просто поступил по скотски и не объяснился перед ним. Мне было необходимо вернуться домой, здесь становилось до удушения неприятно. Здесь, у общежития, воздух ощущался слишком плотно, настолько, что застревал в легких и не давал вздохнуть. Почти бегом я вышел из студенческой зоны и направился в сторону ближайшей станции метро. Ехать предстояло долго. Проще было вызвать такси, тем более я и так привык не экономить на своем комфорте. Но это не было истинной причиной, с финансами проблем у меня не наблюдалось — единственное, за что я мог поблагодарить родителей.  Наверное, я просто соскучился по примитивным поездкам на общественном транспорте, как бы нелепо это не звучало. В школу меня всегда возил личный водитель, и метро долгое время оставалось для меня чем—то неизведанным. Но сейчас я нуждался в этой серой массе людей.  Тяжелые стеклянные двери хлопнули за спиной, отсекая шум улицы. Я приложил карту к турникету и спустился вниз. Платформа была забита толпой людей, спешивших побыстрее вернуться домой с работы. В вагоне состава было так же шумно, как и на станции, но в данный момент городская суета помогала мне расслабиться. Среди людского ритма все мои переживания показались неважными. Я то и дело отвлекался на монотонный гул механизмов и пассажиров, задевающих меня плечом.   На выходе улица встретила меня привычным шумом моего района. Какое-то время я медленно шел, вслушиваясь в шум проезжающих мимо машин. Когда добрался до высоток, я пересек двор и, зайдя в подъезд, поднялся на двадцать пятый этаж. Оказавшись на пороге квартиры я постарался разуться как можно тише. Свет включать не стал, надеялся проскользнуть в свою комнату и на какое-то время запереться там, но слух уловил спешные шаги, и через секунду в коридоре появилась Молли. Я демонстративно закатил глаза, однако в полумраке прихожей мой жест остался незамеченным.  — У меня нет настроения, — бросил я, снимая с плеч тяжелое пальто. Надеялся, что мой намек Молли поймет и со спокойной душой позволит отложить расспросы про Лололошку на несколько часов, но мои ожидания, к сожалению, не оправдались. — Отдал письмо? — хрипло спросила она, включая свет, и перехватила из моих рук верхнюю одежду.  — Да, — сухой ответ слетел с моих губ и я смирился с тем, что никуда уже не сбегу. Молли заботливо повесила пальто на вешалку в гардероб и развернулась ко мне. Ее взгляд нашел мое лицо и по плотно сжатым губам я понял, что что-то случилось.  — И как все прошло? — с той же интонацией поинтересовалась она, но вопрос звучал слишком фальшиво и наигранно. — А по мне не видно? — я поморщился, на что супруга виновато улыбнулась. Я очень устал, и продолжать только начавшийся спектакль не было никакого желания. — Говори уже, что случилось?  — Папа звонил, спрашивал как ты. Я выгнул бровь в немом вопросе, не понимая, к чему она ведет. То, что Молли разговаривала с отцом, трагедией не являлось. У них были хорошие отношения, он сильно любил свою дочь и ко мне относился с большим уважением, поэтому часто звонил ей после смерти Саши и беспокоился о моем самочувствии.  — И? — протянул я, скрещивая руки на груди. — Джон, нам надо вернуться в Штаты. Отец настоял, — угрюмо сказала она. — Мы пропустили почти месяц, с университетом надо что-то решать. Слово «университет» отозвалось в голове глухой болью. Я уже и думать забыл про это чертово учебное заведение, которому недавно был готов посвятить свои лучшие годы жизни. Сейчас все эти амбиции казались ничем иным, как отголосками чужого прошлого. Одно название вызывало во мне приступ тошноты. Только сейчас, когда меня снова хотят заставить жить там, я по-настоящему осознал, насколько сильно ненавижу Америку и нашу квартиру там. И несмотря на весь тот кошмар, который настиг меня в Монреале, я не собираюсь отсюда уезжать. — Ты — возвращайся, я останусь здесь, — отчеканил я, чувствуя, как мой голос начинает срываться.  Моя реплика прозвучала слишком грубо. Я поставил точку в нашем разговоре и, не желая ее больше слушать, собрался уйти в комнату. Но мой взгляд непроизвольно упал на её лицо. Зря. В глазах Молли я увидел замешательство и растерянность. Не знаю, что именно она ожидала услышать, но явно не то, что я произнёс.  В коридоре повисла неловкая давящая тишина. Но вскоре моя жена прервала наше молчание. — Останешься здесь? — с недоумением переспросила она. Я слабо кивнул. Не из-за неуверенности. Виной была эта бесконечная не исчезающая усталость.  — Джон, я не заставляю тебя учиться. Тебе нужно просто сходить в университет, отдать и забрать некоторые документы для оформления академа. Я тебе со всем помогу. Только… — Молли резко замолчала, подбирая нужные слова. — Пожалуйста будь со мной.  — Нет, я уже точно решил. Если ты так боишься, что скажет твой отец, то езжай одна, я не… — Джон, я не хочу оставлять тебя одного. — внезапно перебила меня она. Но в голосе не звучали ни раздражение, ни гнев. Лишь это уже привычное беспокойство, которое выходило за край.  — Мне не пять лет. В няне или сиделке я не нуждаюсь.  Я нагло врал и ей и самому себе. В няне или сиделке я еще как нуждался, но лучше умереть от горя в одиночестве, чем проживать бессмысленную жизнь из своих кошмаров рядом с нелюбимым человеком в нелюбимом городе. Это был мой осознанный выбор.  — И что ты будешь делать, когда твоим родителям позвонят из деканата? Я видел, чего она пыталась добиться. Однако дешевые манипуляции на меня никогда не работали. Жаль, что за столько времени Молли этого так и не поняла. — Мне все равно.  Ответом мне послужило ее разочарованное выражение лица и последующий хлопок двери дальней спальни.  Тень болезненной улыбки тронула мои губы. Впервые за месяц мы серьезно поссорились. Отличное завершение дня.