Целовать окурки

Окурки и тишина Мотель «Сансет» в очередном городке, имя которого даже не успеваешь запомнить. Ветер гнал по асфальту пустые банки из-под колы и рвал последние желтые листья с чахлых деревьев. В номере пахло пылью, дешевым дезодорантом и горечью. Скандал, как всегда, вспыхнул на ровном месте. Из-за несвоевременно вымытой кружки, неубранного ствола, небрежно свернутого спальника. Но все понимали — причина не в этом. Причина была в толстой папке со стипендией и документами из Стэнфорда, лежавшей на столе, словно обвинение. Джон, нагрузившись виски, рычал о долге, о семье, о том, что охотники не сбегают в «нормальную жизнь», пока дело не закончено. Сэм, сжав кулаки и побледнев, пытался говорить о выборе, о будущем, о том, что устал быть солдатом в чужой войне. Слова становились все острее, голоса — громче, пока Джон не рявкнул: «Хочешь быть эгоистом — будь им! Но за дверь!» И, шатаясь, рухнул на свою койку, отвернувшись к стене. Через минуту тяжелое, пьяное дыхание отца заполнило комнату. Сэм стоял, дрожа от невысказанного, от обиды, от бессильной ярости. Воздух в номере стал густым и невыносимым. Ему нужно было вырваться. Схватив потрепанную куртку, он резко вышел, хлопнув дверью, и побежал вниз по лестнице, не в силах ждать лифта. Ему нужен был холод, пустота, тишина. Он выскочил через заднюю дверь на унылый задний двор мотеля, заставленный мусорными баками, и сделал несколько жадных глотков ночного воздуха. Он уже хотел пойти бродить по пустынным улицам, но движение на перилах пожарной лестницы привлекло его внимание. На железных ступенях, в тени, отбрасываемой крышей, сидел Дин. И курил. Сэм замер, будто увидел призрак. Дин? Курит? Его брат, который водил «Импалу» с педантичной чистоплотностью, всегда твердил, что смол в двигателе хватает, чтобы еще и в легкие тащить эту гадость. Дин, который в шестнадцать отлупил парня из соседней школы за то, что тот предложил Сэму сигарету. Этот Дин сейчас сидел, поджав колени, и от него поднимался в холодный воздух тонкий сероватый дымок, окрашенный в оранжевый свет одинокого фонаря. — Дин? — негромко произнес Сэм. Дин вздрогнул, повернул голову. Его лицо в полумраке казалось усталым, не по-двадцатидвухлетнему старому. Он не удивился, увидев брата. Просто пригляделся. — Эй, — хрипловато бросил он. — Выбрался из "бункера"? Сэм молча спустился по нескольким ступеням и опустился рядом. Плечо к плечу. Железо было ледяным, холод проникал сквозь джинсы. — С каких пор? — спросил Сэм, кивая на сигарету в его пальцах. Дин сделал последнюю затяжку, посмотрел на тлеющий кончик, будто впервые его видел. —Иногда. Редко. Когда сильно давит. — Он потушил окурок о подошву ботинка и аккуратно положил бычок в карман куртки. — Ты… не пали меня перед Джоном, а? В этой просьбе, в этой слабой ноте, было что-то такое, от чего у Сэма сжалось внутри. Его непобедимый старший брат, его щит и опора, просил не выдавать его маленькую, жалкую тайну. — Конечно нет, — пробормотал Сэм. — Я… я и не знал. Дин кивнул, благодарный. Потом посмотрел на него внимательно. —Он сильно наехал? —Да вроде… как всегда, — Сэм сглотнул ком в горле. Но тишина, темнота и присутствие Дина, молчаливого и не осуждающего, развязали ему язык. И слова полились потоком: о Стэнфорде, о предательстве, о том, что он не хочет всю жизнь скитаться по помойкам, спасая мир, который этого не ценит. О том, что он задыхается. — Он сказал, я сбегаю. Как будто это тюрьма. Наша семья. Он говорил, а Дин слушал. Не перебивая. Просто слушал, уставившись куда-то в темноту между гаражами. Когда Сэм замолчал, выдохшись, наступила тишина. Но не та, напряженная, что была в номере, а спокойная, обволакивающая. Их двоих отделял от всего мира этот квадрат света от фонаря, скрип железа под легким ветром и их общее тепло, смешивавшееся в узком пространстве между телами. — Он не со зла, — наконец тихо сказал Дин. — Он просто боится. Боится остаться один. Боится, что ты… что мы развалимся. Охота — это все, что у него есть. И мы. — А у тебя? — спросил Сэм, поворачиваясь к нему. — Только охота? Дин долго молчал. Потом достал пачку сигарет, вытащил одну, покрутил в пальцах, но так и не закурил. —Стэнфорд… это далеко, а? Калифорния. Солнце, океан. Умные люди, красивые девушки. Ты там… ты там забудешь про все это. Про призраков, демонов, про папу. Про… — он запнулся. — Про тебя? — прошептал Сэм. Дин отвернулся, и Сэм увидел, как напряглась его челюсть. —Может, и к лучшему. — Голос его звучал глухо, с какой-то непонятной, затаенной болью. — Будешь жить нормально. Без вот этого всего. «Меняй сигареты на мои губы», — промелькнуло в голове у Сэма странной, нелепой мыслью, обрывком чужой песни, которую он, возможно, слышал по радио. Но почему-то сейчас эта фраза билась в его висках в такт пульсу. Он смотрел на профиль брата, на губы, сжатые в тонкую линию. Ему вдруг отчаянно захотелось стереть с них этот горький привкус, заменить его на что-то настоящее, теплое. «Целовать окурки поздно ночью, а хотеть поцеловать тебя». Он отогнал эту мысль, как крамольную. Но она оставила в груди жгучий след. — Я не забуду, — твердо сказал Сэм. — Ничего. И тебя — тем более. Ты мой брат. Дин усмехнулся, но в усмешке не было радости. —«Жаль, что ты оставил в прошлом меня, меня, меня, меня». Ведь оставишь, малыш. Это закон жизни. Птенцы вылетают из гнезда. Он снова замолчал. Тишина снова сомкнулась вокруг них, но теперь она была наполнена невысказанным. Они сидели так близко, что Сэм чувствовал тепло Дина через две куртки, слышал его ровное дыхание. Это было так знакомо, так по-домашнему. Миллион ночей в машине, в дешевых номерах, в палатках — они всегда были рядом. И это соседство было их формой общения, их языком. Слова были ненадежны, они могли ранить. А молчаливая близость — никогда. «Целовать окурки поздно ночью, и тихонько дома умирать», — думал Сэм, глядя, как Дин снова закуривает новую сигарету. Затяжка, выдох. Дым стелился между ними, создавая призрачную завесу. И Сэму вдруг показалось, что они оба задыхаются. Не от дыма. От всего этого. От бесконечной дороги, от тяжелого взгляда отца, от неизбежности расставания. «Почему нам стало вдвоем тошно дышать, дышать, дышать, дышать?» Потому что каждый вдох напоминал, что это — на счету. Что скоро конец. — А ты? — снова спросил Сэм. — Что будешь делать? — Что прикажет папа, — автоматически ответил Дин. Потом вздохнул. — Буду охотиться. Жить здесь. В этих мотелях. Пока не… Он не договорил. «Пока не убьют» — повисло в воздухе. — И ты целуешь окурки, а я в прокуренной куртке, — прошептал Сэм, не в силах сдержаться. Дин взглянул на него с удивлением, уголок его рта дрогнул. —Стихи что ли сочиняешь для Стэнфорда? — Не смейся. — Я не смеюсь. — Дин потушил недокуренную сигарету, снова спрятав бычок. — Просто… странно все это. Скоро тебя не будет. А я буду сидеть где-нибудь на какой-нибудь лестнице. И сердце… — он приложил ладонь к груди, — «сердце дрожит мимо такта, ему от холода жутко». Глупо. — Не глупо, — сказал Сэм. Его собственное сердце бешено колотилось. Он чувствовал, как нарастает что-то неотвратимое, как прилив. — Я не приду домой, я уже взрослый, и время позднее, — вдруг, с какой-то горькой иронией, продекламировал Дин. — Вот и все. Ты взрослый. Уезжаешь. А я… — он махнул рукой, будто отгоняя не только слова, но и чувства. — «Пьяное сердце разбито, но продолжает стучать, и голос звучать по ночам». Голос твой, придурок, буду слышать, ругающийся за то, что носки разбросал. Он попытался шутить, но получилось грустно. Сэм не выдержал. Он резко повернулся к брату, схватил его за плечи. Дин вздрогнул, глаза его расширились от неожиданности. — Слушай меня, — голос Сэма дрожал. — Только запомни. Даже не думай там пробовать какую-нибудь дрянь серьезнее сигарет, слышишь? Только не вздумай! Она сломает жизнь хуже, чем сломала охота. Только запомни! Дин смотрел на него, и в его зеленых глазах что-то таяло, каменная скорлупа давала трещину. —Ладно, — тихо сказал он. — Могу не запоминать? Все равно напомнишь. — Напоминаю. —Слышу. Они замерли. Руки Сэма все еще сжимали плечи Дина. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Дым, холод, горечь — все смешалось. И в этом хаосе чувств было только одно ясное, неоспоримое желание. Оно висело между ними, огромное и пугающее. — Мы… мы в холодном мотеле, — пробормотал Сэм, не отпуская его. —Без любви? — тихо, с вызовом, досказал Дин. Сэм не ответил. Он закрыл глаза и прижался лбом к плечу брата. Дин не оттолкнул его. Наоборот, его рука медленно, неуверенно поднялась и легла на затылок Сэма, пальцы впутались в длинные волосы. Это был не похлопывающий, братский жест. Это было что-то другое. Нежное. Отчаянное. «Не готовы друг друга отпустить». Они сидели так, замершие в этом неестественном, но таком желанном объятии. Мир сузился до точки соприкосновения лбов, до смешавшегося дыхания. Никто из них не знал, что будет завтра. С утренним похмельем Джона, с дорогой, со Стэнфордом, со всей их исковерканной, безумной жизнью. Но в эту одну, укравшую у ночи минуту, на скрипучей железной лестнице, им было хорошо. Было спокойно. Было по-домашнему. Они дышали одним воздухом. Им не было тошно. Они просто были. Вместе. Пока последний фонарь на парковке не моргнул и не погас, оставляя их в полной, спасительной темноте. придумай название для фанфика