Живой

      Он снова бьётся под тобой. Отчаянно, зло, словно мстя. Да и почему будто — именно мстя. Тебе, всем тем, миру. Длинное, худое тело выгибается в агонии паники, лишь слегка припорошенной страстью.       Он хочет. Этих касаний, ласковых слов, любви, нежности. Он не знает их, но отчаянно хочет. И панически боится. Он не привык, да и когда бы: вся короткая, стремительно утекающая жизнь — лишь череда боли, потерь и ненависти. Мир жесток, немногие оставшиеся люди — больше не люди. Нелюди. Даже призрачная, надуманная мораль стёрта в пыль. Балом правят чума, война голод и смерть.       Он вырывает руку из захвата и бьёт наотмашь, слепо. Не попадает, мажет вскользь. Не больно, не обидно — тебе никак. Ты больше не реагируешь на стремительные выпады, на агрессию, так сильно похожую на детскую истерику.       Хнычет разочарованно, снова уверенно зафиксированные руки ломкими тонкими плетями тянутся над головой. Узловатые пальцы сжимаются в бессилии.       Кто бы мог рассказать ему, рождённому в хаосе апокалипсиса, что для того, чтобы выразить потребность в ласке, можно не только кричать и бить? Некому было. Он родился в год, когда человечество агонизировало. Чума, болезнь, которой так и не придумали собственного имени, косила всех: стариков, детей, богатых и нищих. Ни вакцины, ни лечения. Меньше трети процента незаражённых.       Его пальцы расслабляются, паучьими лапками раскинувшись в стороны. Руки больше не рвутся на свободу, лишь тихо подрагивают в напряжении. Ещё не время и ты держишься лишь на тоненькой ниточке здравого смысла. Уткнувшись в белую шею, не опороченную щетиной, трёшься носом, впитывая нежный аромат юного, непокорного тела, пробивающийся сквозь смрад, намертво впитавшийся в кожу с самого момента рождения. Смрад насилия, бешеной непокорности и тотальной ненависти.       Слабый стон, едва ли выдох, мимолётная дрожь ресниц — тебе не надо больше. Губы тянутся к тонкой голубой жилке, яркий цветок страсти ложится поверх едва потускневшего.       «Хр-р». На большее ты и не рассчитывал. Ещё два года назад любое движение вызывало лишь крик ужаса. Год назад он ещё сжимался от внезапных касаний. Полгода на то, чтобы губы смогли сложиться в улыбку.       Он распахивает глаза — чёрные бездны. Толкается пахом. Длинный тонкий член, изученный до последней венки, проезжается по бедру. Провоцирует. Знает, что самообладания на донышке. Губы кривятся в злой ухмылке. Но ты уже знаешь — вот оно: он злится не на себя. В кои-то веки он зол на тебя, на собственную беспомощность, на ситуацию. Он не винит себя в боли в запястьях. Виновен ты. И это даёт тебе право стать ближе.       Ты смотришь сверху вниз в зрачки-галактики. Он подвластен тебе. Он — твой.       Твёрдая горячая длина ощущается бесконечной, раздвигая, почти разрывая твоё неподготовленное нутро. Ты смотришь в глаза и давишь, снова и снова, до дна. Он вздрагивает и из тонких изломанных губ вырывается стон. Настоящий. Живой. Он вонзается в тебя лишь пару раз и что-то шепчет, кончая.       Мы нашли ещё кусочек тебя, любимый. Улыбка, касания, голос. Ты станешь живым снова, клянусь.