эй, змейка?

Гарри Поттер всю свою жизнь шел по бесконечным серым лентам дорог, гадая, на какой из них он окончательно сотрет подошвы старых ботинок. Он был в пути уже несколько часов, когда Уилтшир начал пропитываться влагой, обещая скорую грозу. Лямки рюкзака привычно впивались в плечи сквозь тонкую ткань куртки, и эта тянущая боль была такой же обыденной, как чувство голода или дорожная пыль на лице. В вечерних сумерках цирк выплыл из тумана, точно корабль-призрак. Сначала были мачты, вонзающиеся в мутное небо, а потом пришел звук — низкий рокот голосов и фырканье невидимых лошадей. Гарри мог бы поклясться, что слышит их прямо у самого уха, но сколько бы он ни вглядывался в темноту, ни одного животного так и не увидел. Только пыль и зажигающиеся масляные фонари. Он остановился у поваленного бревна, которое служило невидимой границей этого лагеря. Его никто не окликнул и не спросил билет. Здесь жизнь текла лениво и буднично, пропитанная запахом звериного пота, пригорелой каши и старого брезента, успевшего впитать в себя пыль всех дорог страны. Гарри шел мимо облупившихся фургонов, чувствуя себя призраком. В этом диком месте он будто не существовал — он неловко улыбался и пытался заговорить с теми немногими циркачами, которых заметил, но те лишь смотрели сквозь него, а после вновь возвращались к своим делам. В центре круга горел большой костер. Дым стелился низко, путаясь в ногах, а возле одного из малых шатров Гарри заметил еще одну фигуру. В центре круга, образованного фургонами и шатрами, горел большой костер. Он стоял спиной к костру, проверяя узлы на канатах с гипнотической методичностью. Его руки двигались плавно, без рывков, и Гарри замер, засунув ладони в карманы куртки. Не стоило, наверное, так откровенно пялиться, но ведь это было так завораживающе. Парень, словно почувствовав чужой взгляд, медленно, почти по-змеиному повел головой, а затем всем корпусом развернулся к незваному гостю. У него было бледное лицо с острыми чертами, и в сумерках его глаза казались просто двумя темными провалами. Он смотрел на Гарри долго, не мигая, и в этом взгляде не было ни злости, ни приветствия — только спокойное, холодное любопытство. — Ты потерялся или присматриваешься? — спросил парень. Голос у него был негромкий, с мягким придыханием на согласных, отчего казалось, что он едва слышно шипит. Гарри сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал странный холодок. — Присматриваюсь, — честно ответил он, стараясь не выдать дрожь в голосе. Парень едва заметно наклонил голову набок. На его губах промелькнуло подобие улыбки, которая так и не затронула глаз. — Смотреть здесь особо не на что, — заметил он, и в его словах было столько равнодушия, что Гарри не понял, зачем тот вообще с ним заговорил. — Пыль, грязь и работа, которой всегда больше, чем людей. Но если тебе нравится смотреть, как другие вбивают колышки, можешь остаться. Пока не прогонят. Он снова отвернулся к своему канату, будто Гарри перестал существовать в ту же секунду, как закончился разговор. Это выглядело крайне грубо, но при этом совсем не задело Поттера — от странного парня было ощущение, что он просто так общается. Гарри постоял еще немного, глядя на его прямую, удивительно неподвижную спину, а потом медленно побрел дальше, к самому большому шатру. Женщина в расшитом платье, проносившая мимо таз с водой, даже не замедлила шаг. Она только чуть наклонила голову, когда Гарри случайно преградил ей путь. — Прошу прощения, молодой человек. Вам лучше отойти левее. В ее голосе не было раздражения, она даже улыбнулась, но глаза остались холодными и совершенно деловитыми. Гарри отступил, чувствуя, как неловкость оседает в горле сухим, колючим комком. Тут все, что ли, такие грубые? У самого высокого и темного шатра стоял мужчина с длинной седой бородой. Он курил трубку, глядя на то, как рабочие крепят тяжелый бархатный полог над входом. Его одежда была чище, чем у остальных, а во взгляде читалась усталость человека, который привык отвечать за всё сразу. Гарри помедлил секунд семь, прежде чем подойти ближе. — Добрый вечер. Мужчина вынул трубку изо рту и посмотрел на Гарри без особого интереса, словно на пролетающую мимо птицу. — Вечер действительно добрый. Но мы открываемся только через три дня. Гарри сцепил пальцы в замок за спиной. Внутри, где-то под ребрами, заворочалось знакомое, горячее давление. — Я не за билетами. Я ищу работу. Любую. Мужчина окинул Гарри еще одним коротким, но уже более заинтересованным взглядом: оценил его худобу, потертые кроссовки и лихорадочный блеск в глазах. — Вы очень любезны, что предложили. Но у нас нет вакансий. Мы не берем людей со стороны. Это старое правило. Он улыбнулся кончиками губ, и эта улыбка была вежливым предложением проваливать. Так улыбался дядя Вернон, когда Гарри в детстве пытался помогать ему в гараже, так что это улыбка Поттеру совсем не понравилась. Он знал, что если сейчас уйдет, то завтра снова будет спать под мостом или в чьем-нибудь старом сарае. Он посмотрел вверх. Высоко над входом брезент главного шатра был безобразно распорот. Дыра была рваной, и края ткани печально хлопали на ветру, точно крыло раненой птицы. Трое рабочих внизу спорили, как наложить латку. Гарри закрыл глаза, вызывая то странное тепло в ладонях, которое он обычно старался подавлять. — Я могу это исправить. Мужчина с трубкой даже не обернулся. Его непробиваемость чем то напоминала запертую дверь, с которой сняли ручку. Гарри просто смотрел на зазубренный край ткани, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Мысленно он уже тянул эти нити друг к другу, связывал их, заставлял рваный ворс переплетаться заново. Звук хлопанья начал стихать. Рваные края ткани медленно, словно нехотя, потянулись друг к другу. Нити брезента выпрямлялись, на глазах сплетаясь в единое полотно. Через несколько секунд на месте дыры остался лишь едва заметный ровный шов. Наступила тишина. Такая глубокая, что стал слышен треск костра в центре лагеря. Мужчина медленно повернулся к парню в поношенной куртке. В его глазах не было восторга, но и злости там тоже не было. А это уже неплохо. Обычно люди злятся, когда Гарри делает что-то такое неестественное. Рабочие переглянулись, делая крошечный шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и Гарри. — Это было весьма полезно, — наконец произнес мужчина. Он снова затянулся, делая выражение глаз нечитаемым. Гарри чувствовал, как по спине стекает капля пота. Магия всегда оставляла после себя странную пустоту в животе. — У нас есть один шатер. Мы собирались пустить на тряпки. Мужчина указал трубкой в сторону задворок. Он снова смотрел на Гарри — вежливо и холодно, как на инструмент, который вдруг оказался чуть полезнее, чем казалось. — Если завтра утром этот шатер будет стоять в общем круге и в нем не будет ни одной дыры, я подумаю над испытательным сроком. Недели будет достаточно. Только еда, без оплаты. — Договорились, — быстро сказал Гарри. Он шел к фургонам, когда снова увидел того высокого парня. Тот сидел на ступеньках одного из вагончиков и чистил яблоко длинным складным ножом. Его движения были все такими же текучими. Когда Гарри поравнялся с ним, тот поднял голову. В его взгляде не было ни тени приветствия. Он смотрел так, словно видел не только Гарри, но и ту невидимую рябь, которую только что оставила в воздухе его магия. — Шатер тяжелый, — негромко произнес он, и в его голосе снова послышалось это мягкое, вкрадчивое шипение. — И жуть какой пыльный. Тебе стоит прикрыть нос, пришлый. Он отрезал дольку и отправил ее в рот, продолжая наблюдать. Гарри ничего не ответил. Он чувствовал, как чужой взгляд прошивает его насквозь, оставляя внутри странный саднящий след. Ночь опустилась на лагерь тяжелым, влажным одеялом. Для всех обитателей цирка день закончился пятьдесят две минуты назад, но для Гарри он превратился в лихорадочный, изматывающий марафон. Старый шатер, который ему выделили, пах сыростью и полным забвением. Ткань была такой ветхой, что, казалось, рассыпалась под пальцами. Магия выходила из Гарри неохотно, толчками, оставляя после себя звон в ушах и тяжесть в коленях. Каждый раз, когда он закрывал очередную прореху, направляя остатки тепла из ладоней в переплетение нитей, он находил новую. Дыры множились, словно этот кусок брезента отчаянно сопротивлялся исцелению. Все это время странный парень был рядом. Он не предлагал помощи и не уходил. Он сидел на подножке своего фургона, едва различимый в тени, и просто наблюдал. Его присутствие ощущалось как взгляд кошки из темноты. — Ты пропустил одну, пришлый. Справа от центрального шва, — негромко произнес он, когда Гарри в очередной раз вытер пот со лба грязным рукавом. — Вижу, — выдохнул Гарри, едва ворочая языком от усталости. — Почему ты называешь меня «пришлым»? У меня есть имя. Парень слегка повел плечом, и в тусклом свете далекого фонаря блеснули его темные, совершенно непроницаемые глаза. — Потому что ты пришлый. Это не оскорбление. Ты пришел из мира, где у домов есть фундаменты. Для нас ты всегда будешь тем, кто просто проходит мимо. Даже если решишь задержаться. В его голосе проскользнула едва уловимая усмешка. К полуночи работа была закончена. Шатер стоял — не идеальный, но целый, тускло поблескивая свежими швами в лунном свете. У Гарри дрожали руки. Он опустился на затоптанную траву, прислонившись спиной к опорному столбу, чувствуя жуткую усталость. Странный парень все так же сидел на своей подножке, неподвижный, как изваяние. Гарри залез в глубокий карман куртки и выудил оттуда помятый шоколадный батончик. Он стянул его в лавке на заправке еще три дня назад и берег на самый крайний случай. Кажется, этот случай наступил именно сейчас. Он почувствовал, как взгляд парня переместился на его руки. Интерес в его глазах стал почти осязаемым. Гарри посмотрел на парня, потом на батончик в своей руке. Желудок отозвался голодной судорогой — это была его единственная еда, и уверенности в том, что завтрашний обед состоится, не было. Он помедлил секунду, а затем надломил шоколад, протягивая большую половину в сторону фургона. Поттер ждал, что этот странный парень сейчас спустится, сделает эти несколько шагов по примятой траве, заберет еду, и, возможно, они съедят ее вместе в этой вязкой полуночной тишине. Гарри даже наполовину поднялся, готовый встретить его на полпути. Это были самые длинные тридцать секунд за последние пол года. Взгляд парня скользнул по протянутой руке, задержался на тающем шоколаде, а затем снова поднялся к лицу Гарри. На его лице не было ни благодарности, ни вежливого отказа. Там будто совсем ничего не было. — Почему? — спросил он наконец. Голос был тихим и плоским. В нем не слышалось желания. Только холодное, отстраненное изучение смысла ритуала, которого он не понимал. Зачем пришлому с ним делиться? Гарри замер с протянутой рукой, чувствуя, как неловкость жжет щеки. Странный парень ничего не ответил. Он не пошевелился и не протянул руку в ответ. Вместо этого он медленно встал, распрямляясь во весь свой рост, и его силуэт на мгновение перекрыл свет фонаря, отбрасывая на Гарри длинную, ломаную тень. Он развернулся и вошел в фургон, даже не взглянув больше на Гарри. Дверь захлопнулась с негромким щелчком, а через секунду окна фургона слились с ночной тьмой. Он просто выключил свет, оставив Гарри одного. Гарри постоял так еще с минуту, глядя в темные окна фургона. Шоколад в пальцах начал подтаивать и липнуть к коже. Он медленно опустил руку и сел обратно на землю, чувствуя, как внутри разливается горькая, давящая пустота. Он починил их шатер. Он предложил им всё, что у него было. Но для этого парня его всё еще не существовало. Гарри запихнул шоколад обратно в обертку и уставился в темноту леса. Это была его первая ночь в цирке, в совершенно новом, непривычном для него месте. Цирк должен был стать спасением или, хотя бы, тихой гаванью. Но он было таким же холодным, как и все те места, которые Гарри уже пытался сделать своим домом.

***

Несмотря на разгар лета, утром Гарри проснулся от холода — он уснул на настиле в обнимку с рюкзаком, и даже не подумал о том, чтобы попросить одеяло или матрас, а лучше и то, и другое. Но, в целом, иметь шатер, защищающий от комаров и других мелких тварей — уже достижение. Единственным минусом сейчас было то, что тело жутко ломило после ночной работы, а пальцы до сих пор покалывало от избытка магии. Он открыл глаза и вздрогнул. В паре шагов от него на затоптанной земле стояла жестяная миска с кашей и кружка чая, от которой шел густой пар. Рядом никого не было, но на пыли остался длинный, странный след, будто здесь протащили что-то тяжелое и гладкое. Гарри осторожно взял кружку. Чай был очень крепким и сладким — именно таким, какой был нужен, чтобы согреться. Он жадно принялся за еду, чувствуя, как с каждым глотком возвращаются силы. Он еще не доел, когда снаружи послышались неспешные шаги. Полог шатра отодвинулся, и внутрь заглянул все тот же пожилой мужчина с невероятно длинной седой бородой, заправленной за пояс расшитого жилета. — Вижу, Том уже позаботился о твоем завтраке, — прошелестел старик. — Доброе утро. Гарри поспешно поднялся, едва не опрокинув миску. — Доброе утро. Простите, я… я починил шатер. — О, я вижу, — он вышел наружу, жестом приглашая Гарри за собой. — Вижу. Очень тонкая работа. Тут мы считаем, что вещь, починенная с любовью, служит дольше новой. А ты явно вложил в этот брезент много… души. На улице лагерь уже оживал. Мимо пробежали двое мальчишек в одинаковых полосатых штанах, смеясь и толкая друг друга. Женщина неподалеку напевала что-то под нос, расчесывая гриву золотистой лошади. — Том сказал, что ты хочешь остаться, — старик остановился и посмотрел на Гарри поверх очков. — Мы не часто принимаем тех, кто пришел с дороги. Но Том редко ошибается в людях. Он колючий, это верно, но у него острый глаз. Гарри невольно посмотрел в сторону фургона Тома. Тот уже сидел на подножке, лениво подбрасывая в воздух какой-то блестящий камушек. Заметив взгляд Гарри, он лишь едва заметно склонил голову набок, не меняя позы. Это имя ему определенно не подходило, подумалось Гарри, не могло быть у кого-то настолько невероятного такое заурядное имя. — У тебя неделя, пришлый, — мягко напомнил старик. Он похлопал Гарри по плечу и побрел в сторону центрального шатра, что-то негромко напевая. Гарри постоял немного, не уверенный, что ему стоит делать, а потом направился к Тому. — Это ты принес завтрак? — спросил он, остановившись в паре шагов. Том поймал камушек и сжал его в кулаке. Он выглядел так, будто совсем не спал, но в его глазах не было и тени усталости. — Каша сама по себе не ходит, пришлый, — отозвался он. — Даже в таком месте, как наше. — Спасибо. Она была вкусной. Том спрыгнул на землю, приземлившись абсолютно бесшумно. — Ты предложил еду, — отозвался Том, и в его голосе снова проскользнуло это мягкое, почти уютное шипение. — Я предложил ответ. Мы в расчете.

***

К полудню солнце припекало сквозь белесые облака, и пыль лагеря казалась почти осязаемой на вкус. Том привел его к самому дальнему краю, где в густых сорняках задыхались запасные фургоны. На их облупившихся боках время оставило свои серые следы, и Гарри подумал, что эти вагончики не двигались с места как минимум пару лет. — Нужно вычистить настилы, — бросил Том, лениво опираясь плечом о рассохшееся колесо. — Иначе дерево сгниет раньше, чем мы пересечем границу следующего графства. Гарри молча кивнул. Он залез внутрь темного, душного нутра фургона и принялся выметать старую солому. Внутри пахло сухой кожей и чем-то приторно-сладким, залежавшимся. Том вошел следом через три минуты, но вместо того, чтобы взять щетку, он просто сел на край настила, свесив одну ногу. — Ты слишком много шумишь, — заметил он, наблюдая за тем, как Гарри яростно сражается с пылью. — Я работаю, Том. Это обычно сопровождается шумом. Том вдруг замер. Его взгляд остекленел, а голова медленно, почти неестественно повернулась в сторону угла, где под потолком копошилась птица. Гарри замер, невольно перестав дышать. В следующую секунду движения Тома изменились. Он не встал — он буквально перетек из одной точки пространства в другую. В нем не было человеческой тяжести, только упругая, бесшумная сила. Он оказался в другом конце фургона за долю секунды, не издав ни единого скрипа половиц. Это было до невозможности красиво и так же пугающе. — Ты… как ты это сделал? — прошептал Гарри. Том обернулся. Его зрачки на мгновение показались вертикальными щелями, прежде чем снова стать круглыми. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным для того, кто только что нагло нарушил несколько законов физики. — Кости иногда мешают, — просто ответил он. Его голос звучал ровно, без тени бахвальства. — Если перестанешь цепляться за то, как положено, мир станет гораздо интереснее. Он подошел ближе. Настолько, что Гарри почувствовал исходящую от него прохладу — странную, совсем не похожую на жаркое дыхание летнего полдня. Том протянул руку и, прежде чем Гарри успел отпрянуть, осторожно вытащил из его волос застрявшую соломинку. Его пальцы скользнули по виску, едва касаясь кожи. Это не было не столько нежностью, сколько исследовательским интересом, но у Гарри внутри всё перевернулось. — Твоя магия… она звенит, пришлый, — тихо произнес Том, глядя ему прямо в глаза. — Она не похожа на нашу. Она пахнет диким лесом, а не пылью дорог. Он не убрал руку сразу. Несколько секунд они просто стояли в полумраке старого фургона, окруженные танцующими в лучах света пылинками. Гарри слышал собственное сердцебиение — частое, неровное, будто сердце сейчас проломит ребра и ускачет в лес. Том же казался воплощением тишины. — Тебе стоит работать медленнее, — наконец сказал Том, отступая на шаг. — Иначе ты закончишь всё к вечеру, и Альбус найдет тебе занятие похуже. Он вышел на свет, оставив Гарри в тени. Тот прикоснулся к своему виску, где все еще чувствовался холод чужих пальцев. Это было первое «мы», которое прозвучало между ними. Конечно, Том этим «мы» вполне явно отделил Поттера от других артистов, но это ведь уже что-то, так? Лучше, чем ничего, по крайней мере.

***

Солнце стояло высоко, но под сводами старых дубов царил полумрак. Гарри шел, перепрыгивая через поваленные стволы, и чувствовал, как городская пыль медленно выветривается из его легких, оставляя после себя пустую звонкую чистоту. Том шел впереди — или, скорее, скользил. Он не выбирал дорогу, он просто двигался сквозь подлесок, и ветки, казалось, сами расступались перед ним, не смея коснуться его плеч. — Ты всегда такой тихий? — спросил Гарри через пятнадцать минут пути, просто чтобы убедиться, что он не один в этой вязкой зелени. Том остановился у старого, поросшего мхом камня. Он обернулся, и на его бледном лице заиграли острые блики света, пробивавшиеся сквозь листву. — Тишина помогает слышать то, что другие упускают, — отозвался он. Голос звучал ровно, почти бесцветно. — Ты, например, слишком громко думаешь, пришлый Гарри. Твоя магия мечется внутри, как птица в клетке. Гарри остановился рядом, тяжело дыша. — Мне просто нужно привыкнуть к, — Гарри запнулся и абстрактно провел рукой, — ну, ко всему, получается. Том вдруг замер, прислушиваясь к чему-то, ноздри едва заметно дрогнули. — Хочешь увидеть, почему я так хожу? Гарри не успел ответить. Это произошло так быстро, что зрение не зафиксировало момент перехода. Секунду назад перед ним стоял высокий юноша, а в следующую — ткань рубашки и брюк просто опала на мох пустым коконом. Из складок одежды медленно выскользнула змея. Она была огромной, длиной в несколько метров, с чешуей цвета перезрелой сливы, которая на солнце отливала сталью и немного изумрудом. Она не выглядела угрожающе — она выглядела до невозможности совершенной. Гарри затаил дыхание. Он знал, что должен испугаться, что это было бы правильно и по-человечески, но вместо страха пришло странное восхищение. Змея подняла голову, глядя на него немигающими золотистыми глазами. В них была та же глубина и то же холодное любопытство, что и у Тома. — Ты… потрясающий, — выдохнул Гарри, сам не замечая, как протягивает руку. Рептилия могла бы ударить или скользнуть прочь, но вместо этого она медленно двинулась навстречу. Гарри почувствовал, как прохладное тело коснулось его ладони. Чешуя была удивительно гладкой и совсем не скользкой — скорее похожей на полированный камень. Змея обвилась вокруг его запястья, не сжимая, а лишь обозначая свое присутствие. В этот момент Гарри почувствовал в своей голове тихий шепот, похожий на шелест сухих листьев. Змея издала короткий свист и медленно соскользнула обратно в мох. Через мгновение Том уже стоял перед Гарри, застегивая пуговицы рубашки. Его волосы были взлохмачены, а на щеке остался мазок земли, но он смотрел на Гарри с каким-то новым выражением. Оно понравилось Поттеру больше, чем холодное любопытство. — Твои руки теплые, — негромко произнес Том. — И ты не отдернул их. Это странно. — Может быть, я просто привыкаю, — улыбнулся Гарри. Стена между ними, кажется, дала первую едва заметную трещину. — Идем, Поттер, — Том развернулся, скрывая лицо. — Нам еще нужно собрать мяту. И постарайся больше не называть меня потрясающим. Это звучит… нелепо. Гарри пошел за ним, заметив, как кончики ушей этого странного парня едва заметно покраснели. Это был первый раз когда Том не назвал его «пришлым».

***

Гарри пришел к костру последним, когда пламя уже вовсю лизало ночное небо. Места на бревнах и ящиках были заняты: акробаты о чем-то негромко спорили, передавая друг другу тяжелую супницу, а Альбус, попыхивая трубкой, что-то шептал на ухо дрессировщику. На Гарри мельком взглянули — вежливо, но никто не потеснился. В этом цирке каждый знал свое место, и для пришлого его пока не предусмотрели. Он уже собирался уйти в тень, когда Том, сидевший чуть в стороне у колеса своего фургона, едва заметно кивнул на землю рядом с собой. Гарри подошел и сел прямо в пыльную траву. После целого дня на ногах, проведенного в лесу и на лесах шатра, было до невозможности плевать, на чем сидеть. — Устал, пришлый Гарри? — тихо спросил Том. Он не смотрел на него, его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени. — Есть немного. Лес выматывает сильнее, чем работа в лагере. Гарри залез в карман куртки и выудил оттуда второй батончик. Обертка совсем истрепалась, края замялись, а сам шоколад внутри, кажется, за пару недель скитаний успел пару раз растаять и снова застыть. Гарри повертел его в руках и протянул Тому. — На. Все-таки попробуй. Том медленно повернул голову. Он смотрел на яркую обертку так, словно Гарри предлагал ему артефакт из забытой гробницы. — Я никогда не ел такую еду, — признался он. Голос прозвучал почти бесцветно, но в нем проскользнуло редкое для Тома замешательство. — У нас в дороге… всё другое. Мясо с огня, каша, лепешки. Эта химия кажется мне подозрительной. — Это просто шоколад, Том. От него еще никто не умирал, — Гарри сам надорвал край и протянул ему половину. Том осторожно взял кусочек. Он разглядывал его мгновение, а затем отправил в рот. Лицо его поначалу осталось непроницаемым, но затем плечи чуть опустились, а в горле зародился странный звук. Это не было человеческим голосом — низкая, едва уловимая вибрация, похожая на то, как если бы довольная рептилия пыталась выразить одобрение. — Ого, — выдохнул Гарри, невольно улыбаясь. — Ты странно урчишь, когда тебе вкусно. Том замер, и вибрация мгновенно прекратилась. Он бросил на Гарри быстрый, почти колючий взгляд. — Я не урчу. — Еще как урчишь, — Гарри хмыкнул, чувствуя, как внутри разливается неожиданная смелость. — Это мило. Том нахмурился, и в свете костра было видно, как на его бледных скулах проступил едва заметный розовый оттенок. Он отвел взгляд, методично дожевывая остатки шоколада. — «Мило» — это слово для щенков и занавесок в цветочек, — прошипел он, но в голосе не было настоящей злости. — И этот твой батончик… он слишком сладкий. — Но ты его съел, — подмигнул Гарри. — Только чтобы ты перестал на меня так смотреть, — Том снова прислонился спиной к колесу и закрыл глаза. Том снова прислонился спиной к колесу и закрыл глаза. Они сидели в тишине, и Гарри казалось, что это «урчание» все еще вибрирует где-то в воздухе. Это было слишком искусительно, чтобы промолчать. Гарри почувствовал, как в нем просыпается какой-то мальчишеский азарт, которого он не ощущал с тех пор, как ушел из дома Дурслей. — Поурчи еще раз, — негромко попросил Гарри, наклонившись чуть ближе к плечу Тома. Том медленно открыл один глаз. Отражение костра в его зрачке на мгновение вытянулось в тонкую вертикальную линию, а потом снова округлилось. — Я не цирковой медведь, пришлый, — отрезал он. — И я не урчу по заказу. Это… физиология. Резонанс чешуи, если хочешь знать. — Значит, чешуе было вкусно? — Гарри не унимался, его глаза весело блестели в полумраке. — Да ладно тебе, Том. Это было действительно мило. Серьезно. Том издал звук, который был чем-то средним между вздохом и коротким шипением. Он резким движением отвернулся, натягивая воротник куртки почти до самых ушей. — Иди спать, — бросил он через плечо. — Твой сахарный батончик окончательно лишил тебя рассудка. Гарри тихо рассмеялся. Он знал, что Том не злится — по крайней мере, не по-настоящему. Он чувствовал, как от фургона за его спиной все еще исходит то самое странное, едва уловимое тепло, которое Том тщательно скрывал за своими колючими словами. Гарри поднялся с травы, отряхивая джинсы, и в последний раз взглянул на темный силуэт у колеса. — Доброй ночи, Том, — негромко сказал он. Ответа не последовало. Том так и остался сидеть неподвижно, прикрытіе глаза явно давали понять, что разговор на сегодня закончен. Гарри медленно побрел через засыпающий лагерь к своим задворкам. Его шатер стоял чуть дальше, окутанный ночным туманом, и свежие швы на брезенте тускло серебрились под луной. Когда лагерь совсем погрузился в тишину, а огонь костра превратился в едва заметное багровое пятно вдали, Гарри показалось, что до него донеслось едва слышное урчание. Том все-таки доел свой кусочек.

***

Дождь к полудню стих, оставив после себя тяжелый пар и зеркальные лужи, в которых дробилось мутное небо Уилтшира. Лагерь преобразился за считанные десятки минут: из фургонов начали доставать сундуки с перьями, атласом и тяжелым бархатом. В воздухе вместо привычного запаха дегтя поплыл густой аромат грима и лака для волос. Гарри весь день помогал натягивать страховочные сетки, пока Альбус не велел ему зайти в главный шатер. Старик поправил на плечах расшитую золотом мантию и подмигнул, приглашая Поттера посмотреть прогон. Гарри сел на первый ряд деревянных скамей. Под куполом было прохладно и пахло магией — густой, наэлектризованной, почти осязаемой. Музыка началась внезапно: низкий рокот барабанов, переходящий в тягучий звук флейты. И тогда вышел он. Гарри не сразу узнал в этом существе того хмурого парня, который вчера урчал над батончиком. Том был до невозможности ослепителен. На нем не было рубашки — только сложный доспех из переплетенных кожаных ремней и серебряных пластин, плотно облегавший его неестественно бледную грудь. Его кожа в свете магических огней казалась жемчужной, а скулы были подчеркнуты темным гримом и россыпью изумрудных страз, мерцавших при каждом движении, как чешуя. Он не шел — он плыл. Это было не просто выступление, а танец на грани человеческого и змеиного. Том изгибался так, словно в его теле действительно не было костей. Он взлетал на канатах без страховки, обвиваясь вокруг них с той же пугающей грацией, с какой он обвивался вокруг руки Гарри в лесу. Гарри сидел, вцепившись пальцами в край скамьи. Его рот приоткрылся, а сердце колотилось где-то в горле. Он не мог отвести глаз от этой блестящей, опасной фигуры. В какой-то момент Том, раскачиваясь на высоте нескольких метров, на долю секунды замер прямо напротив Гарри. Его глаза, обведенные густой черной краской, блеснули торжеством. Он знал, какой эффект производит. Он видел, что пришлый Гарри больше не дышит. Магические огни погасли, оставив под куполом лишь пыльный вечерний свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте. Том спрыгнул на манеж — бесшумно, как всегда, — и пошел к выходу, на ходу набрасывая на плечи тяжелый халат. Стразы на его лице все еще мерцали, но теперь, в тени, они казались каплями ядовитой росы. Гарри ждал его у самого края. Он чувствовал себя так, будто его самого заставили пройтись по канату без страховки — в голове шумело, а ладони были влажными. — Чего застыл, пришлый Гарри? — тихо спросил Том. Голос у него сел, стал еще более шипящим. — Выгляжу как чудовище? Гарри не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперед и, прежде чем Том успел отпустить какую-нибудь колкость, осторожно коснулся пальцами его скулы — прямо там, где россыпь зеленых камней уходила к виску. — Ты выглядишь… — Гарри запнулся, глядя, как зрачки Тома мгновенно расширяются от этого касания. — Я даже не знаю. Я просто не мог смотреть ни на что другое. Том не отстранился, хотя всё его тело напряглось, как натянутая струна. Под пальцами Гарри его кожа была прохладной и непривычно гладкой из-за слоя краски. — Это просто стразы, пришлый. Просто стекло. — Нет, — Гарри покачал головой, не убирая руки. — Это ты. Гарри медленно провел большим пальцем по его скуле, стирая мазок темного грима. Том вдруг поймал его за запястье и потянул руку Гарри ниже, к своей груди, туда, где под слоем кожи и ремней быстро билось сердце. И тогда Гарри снова это услышал. Тихая, глубокая вибрация, начавшаяся где-то в груди и перешедшая в ладонь Поттера. Том не просто урчал — он буквально вибрировал от этого простого прикосновения. — Ты снова это делаешь, — прошептал Гарри, и его лицо озарила мягкая, сонная улыбка. — Значит, тебе нравится. Том издал звук, похожий на прерванный вздох, и уткнулся лбом в плечо Гарри. Прямо так — в гриме, в стразах, потный и уставший. — Замолчи, — выдохнул он в ткань куртки Гарри. — Ты странный. Приходишь сюда, смотришь на меня так, будто я… я не знаю. — Будто ты мне нравишься? Том ничего не ответил, но его урчание стало чуть громче, заполняя собой тишину опустевшего шатра.

***

Солнце плавилось, медленно стекая за верхушки ив, и красило воду в цвет крепко заваренного чая с медом. Над камышами замерли стрекозы, их крылья искрились, как крошечные витражи. Гарри вынырнул, отфыркиваясь, и зажмурился от ярких бликов. Он был в этой реке уже двадцать минут, и это были лучшие двадцать минут с тех пор, как он покинул Лондон. — Том, ну серьезно, ты так и будешь там стоять памятником самому себе? — крикнул он, загребая воду ладонями. Том стоял на пологом берегу, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Без своего сценического доспеха, в одной тонкой белой рубашке, которая уже начала липнуть к плечам от горячего летнего воздуха, он казался удивительно земным. Не тем опасным существом с арены, а просто парнем, который не знал, куда деть свои длинные руки. На его левом виске упрямо горел зеленый огонек страза, который не взяло гримерное масло. — Вода выглядит странно, — отозвался Том, хмурясь, но в его глазах уже плясали смешинки. — Ой, не ворчи! Иди сюда. Гарри рванул к берегу, подняв тучу брызг, и, не давая Тому опомниться, схватил его за запястье. Плеск был оглушительным. Они оба рухнули в мелководье, подняв фонтан искрящейся взвеси. Когда Том вынырнул, его идеальная прическа превратилась в мокрый хаос, а рубашка стала абсолютно прозрачной, облепив бледную кожу. Том замер, отводя мокрые пряди от глаз. А потом фыркнул. Коротко, почти по-человечески, и вдруг набрал в ладони воды, обрушив на Гарри целую волну. — Ты за это ответишь, пришлый, — выдохнул он, и в его голосе прорезалось то самое мягкое шипение, от которого у Гарри по спине пробежали мурашки. Они замерли друг напротив друга. Вода вокруг них успокоилась, превратившись в зеркало, отражающее розовое небо. — Подожди, каратель, — тихо сказал Гарри и осторожно коснулся подушечками пальцев виска Тома, — тут еще одна. Он медленно поддел ногтем край изумрудного кристалла. Страза поддалась, оставшись на подушечке пальца — маленькое напоминание о том, каким недосягаемым Том казался вчера на канате. Гарри не убрал руку. Его ладонь соскользнула к затылку Тома, зарываясь в мокрые волосы. Том не пошевелился. Он смотрел на Гарри так пристально, будто пытался прочитать его мысли, а потом его взгляд упал на губы Гарри. — Ты слишком много на себя берешь, пришлый Гарри, — прошептал он, но сам при этом подался вперед. Их губы неловко, почти целомудренно встретились — это было похоже на первый глоток ледяной воды в жару: голова пошла кругом, а в животе будто взорвалась сотня крошечных солнц. И тут, в тишине угасающего дня, раздался звук. Низкий, рокочущий резонанс, начавшийся где-то в глубине груди Тома. Это не было человеческим голосом — вибрация была такой сильной, что Гарри почувствовал ее своими ладонями, своей грудью, всей кожей. Том урчал. Глубоко, честно, захлебываясь от этого нового, пугающего удовольствия. Гарри отстранился на пару сантиметров, его глаза сияли так ярко, что могли бы заменить фонари. — Слышал! — выдохнул он, не в силах сдержать триумфальную улыбку. — Снова! И не вздумай говорить, что это резонанс чешуи. Лицо Тома стало пунцовым, этот густой румянец разлился по шее, уходя под мокрый воротник рубашки. Он попытался сделать суровый вид, поджал губы, но его выдавали расширенные, почти черные зрачки. — Это… это из-за физики, — выдавил он, отчаянно пытаясь вернуть себе маску холодного змееуста. — Резкое охлаждение тела после взаимодействия вызывает сокращение… — Эй, — Гарри прижался своим лбом к его, чувствуя, как того всё еще потряхивает от внутренней вибрации. — Признай, что я тебе нравлюсь. Том издал звук, средний между стоном и смешком, и вдруг сам обнял Гарри, утыкаясь носом в его мокрое плечо. — Ты невозможный, — пробормотал он. — Совершенно несносный, самоуверенный пришлый мальчишка. — Но я тебе нравлюсь, — настаивал Гарри, чувствуя, как его собственное сердце поет в унисон с этим странным урчанием. — Нравишься, — едва слышно выдохнул Том, и Гарри показалось, что те взорванные солнца у него внутри собрались, чтобы снова взорваться. Они стояли в обнимку посреди золотой реки, и над ними медленно зажигались первые звезды.

***

Том лежал, откинувшись на локти, и смотрел вверх. В слабом свете луны его профиль казался совсем сказочным, а рубашка, высохшая после реки, мягко белела в темноте. — Видишь вон ту россыпь? — Том поднял руку, указывая длинным пальцем на скопление звезд, напоминающее изогнутый хвост. — Мы называем это Серебряным Ужом. Старики говорят, что это первый змей, который дополз до края неба и застыл там, чтобы освещать дорогу тем, кто в пути. Гарри проследил за его жестом, щурясь. — Вообще-то, это Скорпион, — негромко отозвался он. — Нам в школе рассказывали… Ну, там был какой-то охотник, Орион, он хвастался, что убьет всех зверей на земле, и боги разозлились. Подослали скорпиона, чтобы тот его ужалил. Теперь они вечно гоняются друг за другом по небу, но никогда не встречаются. — Глупый миф. Зачем гоняться, если можно просто светить? А вон то? Три ярких точки в ряд. — Это Пояс Ориона, — Гарри наморщил лоб, пытаясь выудить из памяти обрывки уроков. — Того самого охотника. Кажется, он был великаном. Или просто очень сильным… В общем, за ним там еще бегут его собаки — Большой и Малый Пес. Том покачал головой, и его плечо коснулось плеча Гарри. — Нет. Это Три Сестры. Они вечно спорят, в какую сторону ехать, и указывают в разные концы света. Поэтому мы никогда не стоим на месте. Гарри улыбнулся, глядя, как Том серьезно всматривается в бездну над их головами. — Твои названия мне нравятся больше. Они уютнее. — А вон та ковшом? — Том указал на Большую Медведицу. — Это Медведица. Нимфа, которую превратили в зверя, чтобы спасти от гнева богини, — Гарри замялся, чувствуя, что путает детали. — Или наоборот, чтобы наказать… В общем, ее сын чуть не застрелил ее на охоте, и их обоих забросили на небо. Теперь они там крутятся вокруг Полярной звезды. — У нас это Старый Чан, — Том тихо рассмеялся, и Гарри очень захотелось попросить его сделать так еще раз. — В нем варят звездный эль для тех, кто умер в дороге. Альбус говорит, если ночью тихо, можно услышать, как черпак бьется о край. Том замолчал, продолжая смотреть вверх, а потом вдруг медленно, тягуче повернул голову. Между ними осталось всего несколько сантиметров, воздух показался плотным как патока. Гарри видел, как подрагивают ресницы Тома, видел темную тень от его волос на бледной скуле. В тишине ночи слышно было только, как стрекочут цикады в траве. Том не сводил глаз с губ Гарри. Его рука, лежавшая на нагретом дереве, медленно двинулась вперед, пока их мизинцы не соприкоснулись. Гарри затаил дыхание. В голове пульсировала одна одинственная мысль. Ну же. Сделай это. Сделай, давай. Том подался вперед, так близко, что Гарри почувствовал его запах — он пах полем и речной водой, а еще, кажется, первой подростковой любовью. Его зрачки расширились, почти затопив радужку черным цветом. Казалось, еще мгновение — и мир просто исчезнет в этом касании. Но Том вдруг замер. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся кончиком носа щеки Гарри, медленно вдыхая его запах. Его рука сжалась в кулак рядом с рукой Гарри, костяшки побелели, но он не двинулся дальше. Он не поцеловал его. Он просто закрыл глаза и прижался лбом к виску Гарри, тяжело дыша. Напряжение между ними было таким осязаемым, что, казалось, его можно коснуться рукой. Гарри зажмурился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от этой невыносимой, сладкой близости. Это было больше, чем поцелуй. Это было признание, которое зависло в ночном воздухе, заставляя пальцы подрагивать от невысказанного, обжигающего желания. — Мне нравится, как ты пахнешь, — едва слышно выдохнул Том, так и не открывая глаз. Гарри ничего не ответил. Он просто накрыл кулак Тома своей ладонью, переплетая их пальцы.

***

Огромный шатер гудел, как встревоженный улей. Воздух внутри был густым, наэлектризованным, пропитанным запахом попкорна, опилок и дешевых духов. Гарри стоял за тяжелым бархатным занавесом, и его сердце отбивало чечетку о ребра. — Не дергайся, — прошипел Том, удерживая его за подбородок. — Смажешь всё. Том сам гримировал его. Его пальцы, обычно прохладные, сейчас казались горячими. Он методично наносил темные тени вокруг глаз Гарри, делая его взгляд глубоким и загадочным, как у гадалок на ярмарке. Потом он достал крошечную баночку с серебряной пылью и аккуратными мазками рассыпал ее по скулам Гарри, словно звездную пыль. — Зачем столько блесток? — прошептал Гарри, пытаясь не моргать. — Затем, что из-за купола тебя должно быть видно, пришлый, — Том отстранился, критически осматривая свою работу. На нем самом уже был сценический костюм — все те же сложные кожаные ремни поверх бледного тела, и изумрудные стразы мерцали у глаз. — Ты должен сиять. Иначе зачем вообще выходить? В этот момент Альбус, в своей золотой мантии, вышел на манеж, и толпа взорвалась аплодисментами. — Твой выход, — Том легонько подтолкнул его в спину. — Все будет хорошо. Гарри глубоко вздохнул и шагнул на свет. Огни ослепили его. Сотни лиц слились в одно пестрое пятно. Музыка — тягучая, мистическая — наполнила шатер. Гарри поднял руки, чувствуя, как его магия откликается на адреналин в крови. Он начал с малого. Сорвал с шеи Альбуса шелковый платок, и тот, повинуясь его воле, превратился в воздухе в стаю серебряных голубей, которые закружились под куполом. Толпа ахнула. Гарри почувствовал, как страх уходит, уступая место чистому азарту. Потом он заставил левитировать тяжелые кованые подсвечники. Они медленно поплыли вокруг него, описывая сложные траектории. Свечи в них горели, и серебряная пыль на лице Гарри вспыхивала от каждого блика. Он чувствовал, что на него смотрят не как на чужака, а как на часть этого безумного, волшебного мира. Он был красив в этом сиянии, и он это знал. Закончив номер под оглушительный рев трибун, Гарри, тяжело дыша, юркнул за кулисы. Там, в тени, стоял Том. Он не аплодировал; стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на Гарри немигающим взглядом. В его глазах — темных и чуть раскосых — плескалось что-то, чего Гарри не видел раньше. Похоже на гордость, смешанную с глухим недовольством от того, что внимание пришлось делить с десятками незнакомцев. — Неплохо для пришлого, — негромко произнес Том, когда Гарри поравнялся с ним. — Твоя магия звенит. — Спасибо, — выдохнул Гарри, чувствуя, как серебряная пыль на щеках осыпается от его улыбки, — наверное. В этот момент музыка сменилась — стала резкой, вибрирующей, с тяжелыми ударами барабанов. Это был выход Тома. — Смотри, как это делают те, кто родился в опилках, — бросил Том и шагнул на манеж. Гарри приник к щели в занавесе. Он смотрел на арену и чувствовал всё сразу: и то, как вибрирует воздух от каждого движения Тома, и то, как его собственная магия рвется наружу, пытаясь дотянуться до того, кто сейчас царил под куполом. Том не просто выступал. Он превращал пространство вокруг себя в густой, видимый кисель из тени и изумрудного света. Он взлетал на канатах, и Гарри казалось, что он чувствует натяжение каждой нити в мышцах Тома. Когда Том изгибался, отбрасывая человеческую тяжесть, у Гарри сводило дыхание — это было до невозможности красиво и до безумия страшно. Он смотрел на бледную спину, на мерцание страз, которые теперь казались не стеклом, а частью живой плоти. В какой-то момент Том замер на самой высоте, удерживаясь лишь одной рукой, и посмотрел прямо туда, где в тени занавеса прятался Гарри. В этом взгляде была вся их короткая история: и холодная река, и лепешки на пороге, и тихое, почти интимное урчание. Гарри смотрел на этого странного парня под куполом, и ему казалось, что он — самое прекрасное, что Поттер когда-либо видел. Том совершил финальный прыжок, раскрываясь в воздухе, точно черная звезда, и приземлился в центре круга с такой легкостью, будто гравитация была лишь глупой шуткой. Гарри стоял за кулисами, прижимая ладони к горящим щекам. Серебряная пыль липла к пальцам, а ушах всё еще резонировала тихая вибрация.

***

Гарри сидел на нижней ступеньке фургона Тома, пытаясь оттереть серебряную пыль с костяшек пальцев. Яблоко, которое он заставлял левитировать, медленно описывало круги вокруг его головы. Дверь за спиной открылась, и Том вышел наружу. Он сбросил тяжелый сценический халат, накинул неизменную молочную рубашку, и сел рядом — так близко, что Гарри почувствовал жар, исходящий от его кожи после выступления. — Зачем ты это делаешь? — Том кивнул на яблоко. Его голос был хриплым, уставшим. — Тратишь силы на еду. — Просто привыкаю, — Гарри поймал плод и откусил кусок. — Дома мне бы за такое… ну, не погладили по голове. — Дома, — Том повторил это слово медленно, пробуя его на вкус, как что-то экзотическое и не очень съедобное. — Ты часто об этом говоришь. О месте, которое не движется. — А ты? Разве ты никогда не хотел… ну, знать, откуда ты? — Гарри повернулся к нему. — Сколько тебе лет, Том? Хотя бы примерно. Том пожал плечами. Его профиль на фоне звездного неба казался вырезанным из кости. — Альбус говорит, что подобрал меня в корзине у дороги где-то в Уилтшире. Или в Йоркшире. Он каждый раз путает графства. Говорит, зубов у меня тогда почти не было, зато шипел я на всю округу. Он хмыкнул и посмотрел на свои руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами. — Для меня время измеряется не годами, а сезонами. Летний тур, зимние стоянки, линька. Я не знаю, кто меня бросил — люди или… такие, как я. И мне плевать, Гарри. Здесь я хотя бы имею цену. Десять шиллингов за билет — и я существую. Гарри замер, глядя на него. В этих словах не было боли, только сухая, выжженная солнцем честность человека, который никогда не видел своего отражения ни в чьих глазах, кроме зрительских. — Ты стоишь гораздо больше десяти шиллингов. Том резко повернул голову. Его зрачки в темноте расширились, поглощая радужку, делая взгляд почти полностью черным. — Откуда тебе знать? Ты пришел сюда из мира, где у всего есть имя и адрес. Ты смотришь на нас как на сказку. Он потянулся вперед и перехватил запястье Гарри. Его пальцы были прохладными и сухими. Том медленно провел большим пальцем по внутренней стороне запястья Гарри, там, где под тонкой кожей бился пульс. — Ты пахнешь чем-то, чего здесь нет, — прошептал Том, и его лицо оказалось очень близко. — Чистыми простынями. Книгами. Чем-то, что никогда не пахло дегтем и звериным потом. Гарри почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Том не отпускал его руку, его взгляд переместился на губы Гарри, а потом снова на глаза. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым — тяжелым, сладким и колючим, как перезрелая ежевика. Том медленно поднял другую руку и коснулся скулы Гарри, стирая остаток серебряной пыли. Его движения были тягучими, почти гипнотическими. Он не знал, как это — ухаживать, он просто изучал то, что ему нравилось, с той же инстинктивной прямотой, с какой змея изучает тепло. — Твоё серебро не настоящее, — выдохнул Том. — Ты светишься сам по себе. И это меня бесит. Он замер в миллиметре от губ Гарри, тяжело дыша. Кончики его пальцев чуть сильнее сжали запястье Гарри. Это не было актом агрессии — это была попытка заземлиться, удержаться за что-то постоянное в этом вечно кочующем мире. — Том… — выдохнул Гарри, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Том вдруг резко отстранился, отпуская его руку. Его лицо снова стало непроницаемым, но уши в сумерках предательски покраснели, выдавая его с головой. — Иди к себе, пришлый, — бросил Том. Голос у него был сухой, как щепка, и он дернул плечом, разрывая контакт, будто его током ударило. Он уставился куда-то в темноту между фургонами, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Гарри видел только его острый профиль и то, как бешено пульсирует жилка на шее. Пунцовые уши на фоне бледного лица выдавали его с потрохами, и это выглядело до того нелепо, что вся змеиная таинственность Тома рассыпалась к чертям. Гарри сидел, тупо глядя на свои руки, перепачканные в серебряной пыли. Внутри всё зудело от этого липкого напряжения. — Да ладно тебе, — буркнул Гарри, ковыряя ногтем щепку на ступеньке. — Чего ты заводишься? Я просто… ну, спасибо, что грим помог стереть. Том резко обернулся. Глаза у него были злые, шальные, зрачки — в пол-лица. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — выплюнул он. — Приперся сюда, светишь своими фокусами, лезешь… Ты же ничего не знаешь о нас. Гарри нахмурился, эта всеобщая вежливая враждебность уже начинала утомлять. — А что мне надо знать? Что ты умеешь превращаться в огромную змею и кусаться? Так я видел. Но ты сейчас сидишь тут и дрожишь, как будто я тебя укусить собираюсь, а не наоборот. Том открыл рот, чтобы выдать какую-то гадость, но подавился словами. Он выглядел так, будто его застали врасплох самым тупым вопросом в мире. — Я не дрожу, — выдавил он сквозь зубы. — Ага, конечно, — Гарри протянул Тому надкусанное яблоко. — На, съешь. А то у тебя вид такой, будто ты сейчас в обморок грохнешься от собственной важности. Том посмотрел на яблоко, потом на Гарри. Секунду казалось, что он сейчас это яблоко Гарри в голову запустит. Но вместо этого он медленно, очень осторожно взял его. Его пальцы на мгновение коснулись ладони Гарри. Они замерли. В тишине было слышно только, как где-то в шатре скрипит канат под ветром. Том не убирал руку. Он смотрел на Гарри — не как на врага или на экспонат, а просто… растерянно? — Ты странный, Поттер, — тихо сказал Том. В его голосе больше не было яда, только какая-то глухая досада. — Совершенно неправильный. — Да уж какой есть, — Гарри пожал плечами, чувствуя, как уши начинают гореть в ответ. — Ты тоже не подарок, если честно. Том хмыкнул. Это не была улыбка, но лед наконец-то треснул. Он сжал яблоко в руке, но так и не откусил. Они сидели в этой неловкой, колючей тишине, и Гарри чувствовал, что это «почти» никуда не делось — оно просто стало тяжелее. — Проваливай уже, — беззлобно пробормотал Том, отворачиваясь. — У меня от тебя голова болит. — Еще бы. Столько думать вредно.

***

После дневного представления шатер пропитался запахом горячей пыли и нагретого брезента. Внутри было пусто и тихо, только солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в куполе, высвечивая миллионы танцующих пылинок. Гарри помогал разбирать реквизит — тяжелые деревянные ящики, обитые железом, никак не поддавались, и он, плюнув на секретность, просто подтолкнул один из них магией. Ящик плавно пролетел пару метров и аккуратно приземлился в штабель. — Ленивый ты, Поттер, — раздался голос сверху. Том сидел на высоком помосте для акробатов, свесив одну ногу вниз. Он лениво перебирал моток толстого каната, проверяя его на прочность. Рубашка у него была расстегнута почти до пупа из-за жары, а на лбу блестели капельки пота. — Я эффективный, — огрызнулся Гарри, вытирая лицо подолом футболки. — А ты чего там застрял? Спускайся, поможешь. Том спрыгнул. Легко, бесшумно, как кошка — или как существо, у которого в позвоночнике на пару десятков костей больше, чем у нормального человека. Он приземлился прямо перед Гарри, обдав его жаром своего тела. — Я не грузчик, пришлый, — Том сузил глаза, но в них не было привычного холода. — Я артист. Я создан для любви и восхищений. Гарри хмыкнул, не отводя взгляда. Пот катился по виску, и близость Тома сейчас ощущалась как открытый огонь. — Да неужели? — Гарри шагнул ближе, почти касаясь его груди своей. — Ну, я повосхищаюсь, если ты поможешь. Зрачки Тома, и так темные в полумраке шатра, расширились, почти затопив радужку. Он медленно наклонил голову, и на его губах появилась самоуверенная усмешка. Поттер уже запомнил, что за ней Том прячет смущение. — Перед восхищением шла любовь, — вкрадчиво произнес Том. И прежде чем Гарри успел вставить очередную колкость, Том подался вперед и схватил его за воротник, притягивая к себе. Поцелуй получился суматошным и резким. Том ткнулся своими губами в губы Гарри, зубы клацнули о зубы, и Гарри невольно охнул от неожиданности. Том целовался так, словно это была битва или попытка забрать у Гарри воздух. Его губы были горячими, требовательными, и от него исходил такой напор, что Гарри вжался спиной в ящик, который только что левитировал. Поттер первым пришел в себя. Он обхватил Тома за талию, прижимая к себе, и ответил — медленнее, глубже, заставляя того наконец-то расслабиться. Том издал странный звук, что-то среднее между выдохом и стоном, и его пальцы, вцепившиеся в воротник Гарри, разжались, переползая к его затылку. Когда они наконец отстранились, оба выглядели так, будто их пропустили через центрифугу. Гарри тяжело дышал, его очки съехали набок, а лицо пылало огнем. Том стоял, тяжело опираясь руками о плечи Гарри, его губы припухли, а зрачки были такими огромными, что золотистая радужка превратилась в тонкую нитку. — У тебя… — Гарри с трудом проглотил комок в горле. — У тебя зубы острые. Почти губу мне прокусил. Том часто дышал, глядя на него совершенно ошарашенно. Он облизнул губы, а на его бледных скулах проступил густой румянец. — Это… — Том запнулся, поправляя растрепанные волосы дрожащей рукой. — Я не специально. Его смущение было таким явным, что это было почти больно видеть, но потом его взгляд снова потяжелел. Он сделал вдох, выпрямился и вдруг снова подался ближе, почти касаясь носом носа Гарри. — Мне понравилось, — выдавил он, и его голос сорвался на низкой ноте. — Понравилось. Давай еще раз. Я буду аккуратнее. — Это совсем не обязательно. Второй раз был совсем другим. Том больше не бросался в атаку — он действовал осторожнее, пробуя, изучая. Он коснулся губ Гарри кончиком языка, и по телу Гарри пробежала такая волна жара, что у него подкосились ноги. Том обнял его крепче, зарываясь пальцами в волосы, и теперь это было смело, открыто и до ужаса восхитительно. В пустом шатре было слышно только их сбивчивое дыхание и то, как магия Гарри невольно заставила пару опилок на полу подняться и закружиться в крошечном вихре вокруг них.

***

Вечер опустился на лагерь теплым маревом, смешивая запахи жареного мяса, сухих трав и горьковатого пепла. Весь цирк собрался у главного костра — огромного, трескучего пламени, которое выхватывало из темноты обветренные лица, яркие лоскуты костюмов и блеск медной посуды. Гарри сидел на поваленном бревне, прижимая к себе жестяную миску с горячей похлебкой. Вокруг стоял привычный гвалт, но для Гарри этот шум был лишь фоном. Том сидел рядом. Вернее — полулежал, небрежно откинувшись спиной на старое седло. Он выглядел совершенно расслабленным. В какой-то момент Том, даже не взглянув на Гарри, просто вытянул свои длинные ноги и по-хозяйски закинул их ему на колени. Гарри замер с ложкой в руке. Тяжесть была ощутимой, уверенной и жутко интимной. — Эй, — шепнул Гарри, стараясь, чтобы похлебка не выплеснулась на штаны Тома. — Ты ничего не перепутал? Я тебе не подставка для ног. — Заткнись и ешь, Поттер, — лениво отозвался Том, даже не повернув головы к нему. — Ты теплый. Мне удобно. Гарри фыркнул, но ноги не убрал. Напротив, он поймал себя на том, что ему это очень даже нравится. Он чувствовал вес ног Тома, чувствовал, как тот иногда едва заметно ведет щиколоткой, словно проверяя — здесь ли еще Гарри, не ушел ли. В отблесках костра Том казался вылитым из золота и теней. Его рубашка была все так же расстегнута, и в вырезе виднелась бледная кожа, по которой плясали оранжевые блики. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри всё завязывается в тугой, горячий узел. Ему хотелось отставить миску и просто коснуться колена Тома, провести рукой выше… Словно прочитав его мысли, Том медленно повернул голову. — Вкусно? — спросил Том. Голос его стал тише, глубже, перекрывая гул голосов вокруг. — Угу, — кивнул Гарри, чувствуя, как пересыхает в горле. — Поделиться? — Я не ем это варево, — по привычке высокомерно отозвался артист, но его глаза выдавали его с потрохами. Он чуть подался вперед, так что их лица оказались в опасной близости, скрытые от остальных лишь густыми тенями и дымом. — Но если ты сам меня покормиш. я, может быть, снизойду. Гарри закатил глаза, но сердце уже пустилось вскачь. Он зачерпнул ложкой похлебку и поднес к его губам. Том медленно, не сводя с него глаз, слизнул каплю с края ложки, и этот жест был таким откровенным, что у Гарри мелко дрогнули пальцы. — Ну как, восхитительно? — прошептал Гарри, кивая на еду. — Терпимо. Но я всё еще жду обещанной любви. Гарри почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Под прикрытием общего шума он опустил свободную руку на щиколотку Тома и медленно повел вверх, к колену. Том резко выдохнул, его пальцы сжали траву, а ноги на коленях Гарри напряглись. Это было безумие — сидеть так в паре метров от Альбуса, чувствуя, как магия Гарри сама собой начинает греть воздух вокруг них. Гарри набрался смелости и, поймав момент, когда все отвлеклись на громкий хохот акробатов, быстро приник к уху Тома. — Твои глаза совсем не умеют врать, — выдохнул он, обжигая его кожу дыханием. — И ноги у тебя тяжелые. Том перехватил его запястье, удерживая его руку на своем колене. Его пальцы были горячими, требовательными. — Привыкай, пришлый, — пробормотал он, притягивая Гарри чуть ближе. — Ты сам сказал, что тебе нравится, как я на тебя смотрю. А мне нравится, как ты мне все разрешаешь. Они сидели так еще долго. Костер понемногу оседал, голоса становились тише, а гитара — грустнее. Но для Гарри этот вечер был самым ярким из всех. Тяжесть ног Тома на его коленях ощущалась как якорь, который удерживал его на месте, где ему и хотелось быть.

***

Солнце еще только лизало верхушки деревьев, когда Гарри, не в силах больше сдерживать дурацкое возбуждение, уже стоял перед фургоном Тома. Сегодня ему семнадцать и он не собирался ни минуты своего дня рождения тратить впустую. Гарри глубоко вдохнул и со всей силы затарабанил в дверь фургона. — Том! Вставай, змеиная ты душа! Том! За дверью послышался грохот, какой-то приглушенный мат и звук падающего предмета. Наконец щеколда щелкнула, и дверь распахнулась. Гарри открыл рот, чтобы выдать очередную подколку, но слова застряли в горле. Он едва не покачнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Перед ним стоял Том. Совершенно помятый, сонный и одуревший от раннего подъема Том. Его обычно идеальные кудри торчали в разные стороны безумным гнездом, одна щека была красной от подушки, а рубашка съехала на одно плечо, обнажая ключицу. Он щурился от света, как рассерженный котенок, и тер глаза кулаком. Боже, он же просто… просто невозможный. Нельзя таким быть, это должно быть уголовно наказуемым! — Поттер, — прохрипел Том. Голос у него был сонный и низкий, отчего у Гарри вспотели ладони. — Если цирк не горит и Альбуса не сожрали волки, я тебя сейчас придушу. — У меня день рождения, — выпалил Гарри, игнорируя угрозу. — Сегодня. И я хочу уйти. Том замер, всё еще держась за дверной косяк. Одно его веко дернулось. — Куда уйти? Из цирка? — в его голосе промелькнула тень испуга, он мгновенно подобрался, и сонливость почти слетела с него. — Нет, дурилка, — Гарри улыбнулся, глядя на этот растрепанный кошмар. — Просто в поселок. Тут в паре миль есть деревня. Погуляем. Устроим себе… ну, выходной. Свидание, если хочешь. Том нахмурился. Сама идея выйти за пределы лагеря без афиш и присмотра труппы казалась ему чем-то противоестественным, почти пугающим. Для него мир за чертой шатра всегда был чужим. — Там люди, Гарри. Обычные люди. Они скучные. — Они нормальные, Том. Пошли. Я хочу нормальный пирог и чтобы никто не просил меня вызывать искры из ушей. Том долго смотрел на Гарри — на его растрепанные волосы, на сияющие глаза. Потом он вздохнул, признавая поражение, и отступил вглубь фургона. — Дай мне пять минут. Я не выйду к нормальным людям в таком виде.

***

Деревня встретила их запахом свежего хлеба и навоза. После яркого хаоса цирка здесь всё казалось слишком тихим и упорядоченным. Том шел рядом, напряженный, как натянутая струна. Он несколько раз пытался сбежать, и каждый раз Гарри останавливал его, хватая за шкирку, как нашкодившего кота. — Расслабься, — шепнул Гарри, незаметно переплетая свои пальцы с его. — На нас никто не смотрит. Это подействовало. Том выдохнул, и его плечи наконец опустились. Они зашли в крошечную лавку сладостей. Том с интересом разглядывал витрины, его глаза блестели — он никогда не видел столько сахара в одном месте, не предназначенного для продажи зрителям. — Хочешь чего-нибудь? — спросил Гарри. — Хочу, чтобы тот лавочник перестал так подозрительно на нас коситься. Он едва заметно шевельнул пальцами в кармане. Секунду спустя огромная банка с леденцами на прилавке начала медленно, сама собой, поворачиваться вокруг своей оси. Лавочник охнул, протер глаза и в ужасе уставился на «танцующие» конфеты. Пока он пытался понять, что происходит, Том ловко стянул с соседнего лотка два больших яблока в карамели и сунул одно Гарри. — Том! — прошипел Гарри, едва подавляя смех, когда они быстро вышли из лавки. — Это же кража! — Я артист, — невозмутимо отозвался Том, вгрызаясь в карамель. — Я устроил ему представление, он должен был заплатить. Они провели день, бродя по узким улочкам, незаметно заставили флюгер на ратуше крутиться в обратную сторону, когда мимо проходил местный констебль, и случайно наколдовали стаю разноцветных бабочек из куста роз для маленькой девочки, которая плакала у колодца. Это были маленькие, детские пакости, которые заставляли их обоих чувствовать себя невероятно важными в этом большом мире. К полудню они забрались на старый сеновал на окраине. Там пахло сухой травой и пылью. — Ну как? — спросил Гарри, растянувшись на сене. — Сильно страшно было? Том сел рядом, подтянув колени к подбородку. Его кудри снова растрепались, а на щеке осталось пятнышко карамели. — Было… неплохо, — признал он. — Даже очень. С днем рождения, пришлый. Он подался вперед, и на этот раз поцелуй был мягким, со вкусом яблок и свободы. В тени сеновала, вдали от цирковых огней и взглядов Альбуса, Том действительно казался просто подростком, который нашел то единственное, ради чего стоило покинуть шатер. — Пообещай мне, — прошептал Гарри в самые губы Тома, — что в следующем году мы сделаем то же самое. Только яблоко я выберу побольше.

***

Карты были засаленными и старыми, но это не мешало им жульничать: Том пытался подглядывать через отражение в очках Гарри, а Гарри просто заставлял нужные масти прилипать к пальцам. — Ты проиграл, артист, — хохотнул Гарри, бросая на стол козырного валета. — опять. С тебя еще один секрет. — С меня с тебя хватит и того, что я вообще сюда пришел, — проворчал Том, отпивая эль. Его щеки раскраснелись, взгляд стал тяжелым и влажным. Гарри чувствовал, как внутри него всё натягивается, словно струна акробата перед прыжком. Ему было плевать на карты. Ему было плевать на цирк. Он смотрел на Тома — растрепанного и такого домашнего — и понимал, что если не сделает этого сейчас, то просто сгорит на месте. Гарри подался вперед, перегибаясь через стол. Карты веером разлетелись по полу, кружка с элем качнулась, но он не обратил на это внимания, а просто схватил Тома за воротник рубашки и притянул к себе, впиваясь в его губы. Том ответил мгновенно, с утробным урчанием перехватывая инициативу. Они целовались через стол, мешая вкус горького эля и собственного желания. Пальцы Гарри зарылись в темные кудри Тома, сжимая их почти до боли, а Том подался навстречу, опрокидывая табурет. Его руки вцепились в плечи Гарри, притягивая того еще ближе, пока дерево стола не впилось Гарри в ребра. — Хватит, — выдохнул Гарри в самые губы Тома. — Иди сюда. Том не заставил себя ждать. Он обогнул стол одним тягучим, хищным движением. Оказавшись на кровати рядом с Гарри, он повалил его на подушки, нависая сверху, но Гарри тут же перехватил инициативу, заставляя Тома сесть, а сам, не разрывая поцелуя, перекинул ноги через его бедра. Футболка Поттера полетела куда-то в угол, за ней последовала рубашка Тома, запутавшаяся в рукавах из-за их судорожной, почти болезненной спешки. Пальцы дрожали, цеплялись за пуговицы и пряжки, выбивая из легких остатки воздуха. Гарри медленно отстранился, сползая с колен Тома на мягкие одеяла. Он лег на спину, доверчиво разводя колени, чувствуя себя абсолютно открытым и уязвимым под этим взглядом. Когда Том начал избавляться от последних преград, свет свечи мазнул по его бедрам, и Гарри замер. Там, на бледной коже, проступала едва заметная, прозрачная чешуя — тонкая, как слюда, мерцающая в полумраке. Том моментально напрягся, его плечи задеревенели, а в глазах промелькнуло дикое желание сорваться с места и спрятаться в тенях. Но Гарри, вместо того чтобы отпрянуть, потянулся вперед, коснулся кончиками пальцев чешуек. — Не больно? — Нет, — выдохнул Том, и его напряжение сменилось какой-то щемящей, невозможной нежностью. Он навис над Поттером, упираясь коленями в жесткий матрас. В полумраке его глаза казались огромными колодцами, в которых тонуло всё — страх, сомнения, прошлое. Он медленно потянулся к лицу Гарри, обводя контур его губ большим пальцем. Тот был мокрым — Том только что, не отрывая взгляда от Гарри, долго и методично облизывал свои пальцы, готовя их к тому, что должно было произойти. Этот звук — влажный, скользящий — до сих пор стоял у Гарри в ушах, заставляя низ живота ныть от нестерпимого ожидания. — Ты такой… громкий, Гарри, — прошептал Том, и его голос сорвался на шипящую вибрацию. — Твое сердце колотится так, будто хочет пробить ребра. — Твое тоже. Гарри чувствовал под ладонями не просто мышцы, а живое электричество. Кожа Тома была гладкой, почти атласной, и в тех местах, где проступала чешуя, она холодила пальцы Гарри, создавая безумный контраст с общим жаром тел. Том опустил руку ниже, и Гарри вздрогнул, когда мокрые пальцы скользнули по его животу, оставляя за собой холодный след, который тут же вспыхивал огнем. Когда Том начал растягивать его, Гарри зажмурился. Это было странное чувство — вторжение, которое не ощущалось как насилие. Том действовал с какой-то научной точностью и в то же время с нежностью, которой Гарри от него совсем не ожидал. Пальцы двигались ритмично, аккуратно, заставляя того выгибаться дугой и судорожно ловить ртом воздух. Хлюпающий, влажный звук заполнял всё пространство шатра, и Гарри казалось, что его собственная магия плавится, превращаясь в густой, золотистый мед. — Том… — Гарри всхлипнул, когда Том добавил второй палец, расширяя его, заставляя привыкать к своей плотности. — Том, я не могу… мне нужно… Том убрал руку, и на мгновение Гарри почувствовал себя опустошенным. Но это длилось лишь секунду. Том приподнялся, устраиваясь между его бедер. В тусклом свете лампы его тело казалось жемчужным, почти нереальным. Когда головка коснулась входа, Гарри вцепился в края матраца, натягивая простыню так, что она затрещала. Сначала это было лишь давление — плотное, распирающее, заставляющее Гарри чувствовать каждый миллиметр. Гарри вскрикнул, и звук получился хриплым, надтреснутым. Том замер, его лицо исказилось от предельного напряжения, а на скулах выступила испарина. Он смотрел прямо в зеленые глаза, деля с ним эту первую, острую вспышку боли, которая медленно начала перетекать в густое, тягучее удовольствие. — Боже… — выдохнул Гарри, когда Том толкнулся глубже, заполняя его. — Ты… ты такой большой… — Замолчи, — выдохнул Том, а его щеки поддел румянец. — Не говори такое. Это пошло. Том начал с осторожных, коротких толчков, словно он боялся разрушить ту хрупкую магию, что возникла между ними. Но с каждым разом ритм становился всё более уверенным. Шатер начал раскачиваться, брезент глухо хлопал, вторя звукам их соприкасающихся тел. Липкий, влажный шлепок кожи о кожу, прерывистое дыхание и тихие стоны Гарри — всё это сливалось в одну симфонию первого раза. Гарри чувствовал, как Том вбивается в него, чувствовал, как тот становится всё тверже и горячее. Каждый толчок отзывался во всем теле вибрацией, которую Том уже не мог контролировать. Урчание нарастало, заполняя шатер низким, рокочущим звуком, который вибрировал в костях, ушах, в сердце. — Еще… — стонал Гарри, закидывая ноги на бедра Тома, чтобы впустить его еще глубже. — Пожалуйста, не останавливайся. Том перехватил его запястья, прижимая их к матрасу над головой Гарри. Его пальцы переплелись с пальцами Поттера, удерживая их в крепком замке. Теперь он двигался жестче, злее, полностью отдаваясь инстинкту. В тесном пространстве было так жарко, что пот капал с кончика носа Тома прямо на грудь Гарри, и тот чувствовал каждую каплю как удар током. Том задевал ту самую точку внутри снова и снова, и Гарри больше не мог сдерживаться. Он выгибался, его бедра двигались навстречу каждому толчку, стараясь получить как можно больше этого невыносимого, острого жара. Воздух в шатре стал сладким, как перезревшая дыня, пропитанный запахом их возбуждения. — Ты мой… — прошипел Том, и его зубы прихватили кожу на шее Гарри, оставляя там метку, которая будет сверкать еще много дней. — Слышишь? Мой пришлый… Гарри ответил ему глубоким, отчаянным стоном. Он чувствовал, как внутри всё натягивается, точно канат под куполом цирка. Удовольствие из тупого нытья превращалось в ослепительную белую вспышку. Он видел, как лицо Тома меняется, как с него слетает вся эта маска надменности, оставляя лишь чистое, первобытное вожделение и… нежность. Да, в том, как Том прижимался своим лбом к его лбу, было столько нежности, что у Гарри щемило в груди. Темп стал неистовым. Том вколачивался в него быстро, рваными толчками, его дыхание стало прерывистым шипением. Гарри чувствовал, как его собственная разрядка подкатывает к горлу. Он впился ногтями в ладони Тома, которые всё еще удерживали его руки. — Том! Я сейчас… Том! Том зажмурился, его тело напряглось. С последним, самым глубоким толчком, он излился внутрь Гарри, и в этот момент сдерживаемая магия всколыхнула воздух — лампочка под куполом шатра на мгновение вспыхнула ярче и лопнула, погружая их в полную, бархатную темноту. Гарри содрогнулся в ответ, чувствуя, как горячая волна накрывает его с головой, вышибая искры из глаз. Мир перестал существовать — была только эта тьма, жар их тел и оглушительный стук двух сердец, которые пытались войти в один ритм. Они лежали в тишине, чувствуя, как липкий пот холодеет на коже. Том не спешил выходить — он оставался внутри, придавливая Гарри своим весом, пряча лицо в его шее. Гарри чувствовал, как по его бедрам стекает что-то теплое, но ему было плевать на простыни и на то, что завтра придется объясняться с Альбусом по поводу разбитой лампы. — С днем рождения, Гарри, — прошептал Том в темноту, и его голос был таким мягким, что Гарри невольно улыбнулся. В шатре пахло летом и ими двоими. Том поднял с пола свою рубашку и сначала вытерся сам, а потом повернулся к Гарри. Он осторожно прижал ткань к его животу, убирая остатки их близости. Гарри лениво наблюдал за ним, растянувшись на одеялах. Закончив, Том потянулся было за остальными вещами, но Гарри перехватил его за ладонь. — Не уходи, — улыбнулся он. Том посмотрел на него, хмыкнул и покачал головой, будто сдаваясь. Он отбросил одежду и снова забрался на кровать, бесцеремонно притягивая Гарри к себе. На маленьком матрасе места было мало, так что им пришлось переплестись ногами. Том устроил голову Гарри у себя на плече и натянул одеяло до самых подбородков. — Не уйду. В шатре стало совсем тихо, только сверчки за тонкой стенкой выводили свою бесконечную летнюю трель. Сонливость накатывала мягко, как вечерний прилив, и в этом вязком полумраке все дневные споры казались чем-то бесконечно далеким. Гарри поудобнее устроился на плече Тома, чувствуя кожей его мерное, успокаивающее тепло. Разговор шел сам собой — ленивый, прерывистый, как будто слова тоже хотели спать. Гарри шепотом выпытывал у Тома цирковые байки, и тот, вопреки своей привычке всегда выглядеть идеально, со смешком рассказывал о том, как однажды его змеи, надышавшись паров от бродившего бутафорского торта, уснули в самый разгар номера, и Тому пришлось полчаса делать вид, что он заклинает пустое место. Гарри тихо фыркал ему в шею, представляя это лицо великого артиста, пытающегося спасти положение, и Том в ответ только крепче прижимал его к себе, переплетая их пальцы. В этой простоте было что-то очень правильное. Гарри думал о том, что первая любовь, наверное, и должна быть такой — без лишних слов, без театральных жестов. Она пахнет нагретой солнцем травой, пыльными дорогами и этим тихим шепотом в темноте. В ней нет ничего сложного: просто двое парней на узкой кровати, которым завтра снова выходить на арену и дерзить друг другу, но сейчас у них есть этот общий секрет и одно одеяло на двоих. Том медленно поглаживал Гарри по плечу, и это движение становилось всё медленнее, пока рука окончательно не замерла. Сон окутывал их, стирая границы реальности. Гарри закрыл глаза и последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в сон, — это как Том едва заметно коснулся губами его макушки. Мир вокруг мог катиться куда угодно, но здесь, в этом маленьком шатре, всё было именно так, как должно быть.

***

Гарри проснулся от того, что солнце бесцеремонно палило прямо сквозь брезент, превращая внутренности шатра в золотистый кокон. Он пошевелился, и тело тут же отозвалось глухой, ноющей тяжестью в пояснице — странное, новое ощущение, от которого по коже пробежала волна запоздалого жара. Он был один, но подушка рядом еще хранила едва уловимый запах Тома: горьковатый, как жженая трава, и острый, как воздух перед грозой. Гарри сладко потянулся, слушая, как хрустят суставы. В голове крутилась только одна мысль: это был лучший день рождения. Шестнадцать, семнадцать — какая разница? Настоящая жизнь началась вчера, в этом тесном пространстве, под рокот змеиного урчания. Он начал одеваться, натягивая вчерашнюю футболку и вдруг замер. На колченогом столе, среди остатков игральной колоды и пустых кружек, лежало что-то незнакомое. Гарри подошел ближе, и его лицо расплылось в дурацкой, беспомощной улыбке. Это была подвеска. Простая тканевая цепочка, на которой висела крошечная, искусно вырезанная из темного дерева змейка. Линии были плавными, почти живыми — Том явно резал ее сам. Сердце заколотилось от нежности. Он уже представлял, как сейчас выскочит наружу, ворвется в фургон к этому хмурому артисту и скажет, что это самый замечательный подарок в его жизни! Гарри выскочил из шатра, щурясь от ослепительного утреннего света. — Том! — крикнул он, делая пару быстрых шагов в сторону, где обычно стоял фургон. — Том, змеиная ты душа, ты… Слова застряли в горле. Гарри споткнулся на ровном месте и замер, озираясь по сторонам. Перед ним не было фургона Тома. Не было высокого, раскрашенного золотом фургона Альбуса. Исчез склад реквизита, пропали вольеры и растяжки главного шатра. На месте, где еще вчера гудел целый город на колесах, не осталось ничего, кроме огромного пустого круга примятой, пожелтевшей травы. Гарри медленно обернулся вокруг своей оси. Ветер лениво шевелил золу в потухшем костре — всё, что осталось от их вчерашнего ужина. Черное пятно на земле выглядело как открытая рана. — Эй, змейка? — голос Гарри прозвучал тонко и жалко в этой внезапной оглушительной тишине леса. — Том? Том! Он побежал к кромке леса, где вчера с Томом собирали хворост, но там были только глубокие колеи от тяжелых колес, уже начавшие затягиваться грязью. Цирк уехал. Уехал ночью, бесшумно, не издав ни единого звука, который мог бы его разбудить. Магия, которая раньше казалась Гарри уютным одеялом, теперь ощущалась как холодная стена. — Том! — закричал он, срываясь на хрип. — Том! Это не смешно! Ответом ему был только сухой стрекот кузнечиков в высокой траве и равнодушный шелест деревьев. Гарри замер посреди пустого поля, сжимая в кулаке деревянную змейку так сильно, что края врезались в кожу. Тишина вокруг была почти осязаемой, тяжелой, как вата. В голове набатом стучала одна-единственная фраза, которую он слышал от акробатов в первый же день: Пришлых в семью не берут. Он посмотрел на свои ноги — кеды были в пыли, джинсы помяты. Вчера он был частью великого «Цирка Альбуса», он был своим, он был любим. А сегодня он просто мальчик, стоящий на пустом клочке земли в Уилтшире. Давление в груди стало невыносимым, мешая сделать даже крошечный вдох. Гарри опустил взгляд на подвеску. Змейка смотрела на него своими крошечными, вырезанными глазами, и в этом подарке теперь не было тепла — только сухое прощай. Цирк уехал. И Том, его Том, который вчера урчал у него на плече, уехал вместе с ним, оставив после себя лишь запах гари и смятую траву.