Свидетель для оборотня

Стайлз просидел в машине напротив дома двадцать минут, прежде чем заглушил двигатель. Двадцать минут. Тысяча двести секунд, если считать. Достаточно, чтобы прокрутить в голове все возможные варианты развития событий и убедиться, что хороших среди них нет. Вообще. Ноль. Он не боялся отца. Ну, ладно, немного боялся. Совсем чуть-чуть. Так, самую малость, на уровне рефлексов, оставшихся с тех времен, когда он разбил мамину вазу и пытался склеить ее суперклеем, не заметив, что приклеил осколок к собственному пальцу. Но дело было не в страхе. Дело было в том, как начать этот разговор. Потому что просто зайти и сказать «привет, пап, я тут решил помочь главному подозреваемому в восьми убийствах найти настоящего преступника, ах да, мы еще изображаем любовников для прикрытия, ничего страшного?» — не вариант. Это даже не вариант «плохо». Это вариант «ты вообще головой думал, Стилински?», и он не хотел слышать этот вопрос. Потому что ответа у него не было. Или был, но такой, что отец точно не поймет. Стайлз стукнулся лбом о руль. Раз. Второй. Третий. На четвертый раз он сделал то же самое, но с мыслями о Дереке. — Ты идиот, Стилински, — сказал он себе в темноту салона. — Полный, клинический идиот. В доме горел свет в гостиной. Отец не спал, ждал его. Стайлз знал эту привычку с детства. Сколько бы ни было времени — час ночи, два, три, — шериф всегда дожидался сына. Просто чтобы убедиться, что тот вернулся целым. Иногда Стайлз думал, что это отцовский пунктик, оставшийся после смерти матери. Не уследил за одним близким человеком — будешь следить за другим до конца жизни. Он вылез из джипа, и ночной воздух ударил в лицо холодом. Октябрь в этом году выдался мерзким: сырость, ветер, никакого бабьего лета. Стайлз закинул рюкзак на плечо и поплелся к двери, чувствуя себя так, будто идет под конвоем. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. — Я на кухне! — донеслось из глубины дома. Голос отца звучал обычно. Спокойно, ровно. Никаких намеков на бурю. Стайлз выдохнул — наверное, зря — и прошел на кухню. Отец сидел за столом с чашкой остывшего чая и раскрытой папкой. Судя по гербу на обложке, очередное дело. Убийства, пропажи, разборки между сверхъестественными, в Бейкон Хиллс всегда что-то происходило. Шериф Ноа Стилински редко спал больше четырех часов, и Стайлз давно перестал пытаться заставить его ложиться вовремя. Бесполезно. — Знаешь, сколько времени? — спросил шериф, не поднимая глаз. — Полвторого, — Стайлз бросил рюкзак на пол и плюхнулся на стул напротив. — Прости, засиделся. — Где? Вопрос прозвучал слишком ровно. Слишком спокойно. Стайлз насторожился. В этом «где» не было обычного отцовского ворчания «опять шатался неизвестно где». Было что-то другое. Он знал. — У друзей. — У каких именно? Стайлз посмотрел на отца. Ноа наконец поднял голову, и в его взгляде было что-то, от чего у Стайлза внутри все похолодело. Не злость. Злость он выдержал бы. Крик, ругань, даже тарелкой можно было бы запустить — Стайлз бы увернулся. Но это было не то. Разочарование. Вот это было больно. — Я знаю, где ты был, Стайлз, — тихо сказал шериф. — Мне позвонили из участка час назад. Патруль видел твою машину возле лофта Хейла. Стайлз закрыл глаза на секунду. Ну конечно. Лофт Хейла. Главный подозреваемый, восемь трупов за спиной, и сын шерифа паркуется у его дома в час ночи. Патрульные, наверное, охренели. А потом, конечно, позвонили начальнику. Доложили. Шериф должен знать, что его отпрыск вытворяет. — Пап, я могу объяснить. — Объясни. Стайлз открыл рот. И понял, что ни одна из заготовленных фраз не подходит. Врать отцу, который смотрит на него вот так? Бесполезно. Ноа Стилински ловил преступников по глазам, а своего сына видел насквозь всегда. С самого детства, когда Стайлз пытался спрятать дневник с двойкой. Отец просто смотрел, и Стайлз сам выкладывал все, даже то, что не планировал. — Мы работаем вместе, — выдохнул он. — Я и Питер. Сказал и замер. Тишина. Отец молчал долго. Очень долго. Так долго, что Стайлз успел насчитать пятнадцать ударов собственного сердца. Потом шериф медленно отодвинул папку в сторону и сложил руки на столе. — Повтори. — Мы работаем вместе, — Стайлз заставил себя не отводить взгляд. — Ищем убийцу. Потому что это не он, пап. Ты и сам это знаешь. Ты же говорил мне тогда, после допроса, что не веришь в его виновность. Шериф дернулся. Коротко, почти незаметно. Но Стайлз заметил. Он вообще много чего замечал в отце: привычку потирать переносицу, когда устал, манеру молчать в трубку, когда звонит кто-то неприятный, этот вот едва уловимый рывок, когда его ловят на слове. — Я помню, — продолжил Стайлз. — Ты пришел домой и сказал: «Что-то здесь не так, Стайлз. Все слишком гладко». Ты сам так сказал. Я тогда еще подумал: редко ты такое говоришь про дела. Обычно ты просто устаешь и идешь спать. А тут ты сидел на кухне и смотрел в одну точку минут двадцать. — Я сказал, — тихо ответил Ноа. — И что с того? — А то, что если ты так думаешь, почему ничего не делаешь? Шериф посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Потому что я шериф, Стайлз, — голос звучал устало, без эмоций. — Я не могу расследовать по наитию. У меня есть улики, есть свидетель, есть подозреваемый. Если я начну копать в другую сторону без оснований, меня сожрут свои же. Знаешь, сколько людей хотят моей должности? Половина управления. И вторая половина тоже хочет, просто молчит пока. — А если я найду основания? Шериф посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то. То ли гордость, то ли страх. Стайлз не разобрал. — Ты уже нашел? — Нахожу. С его помощью. — С его помощью, — медленно повторил Ноа. — Ты понимаешь, как это звучит? — Понимаю. Но выбора у нас нет. Либо мы доверяем друг другу, либо настоящий убийца уйдет. И тогда следующие восемь трупов будут уже с другими именами. Возможно, с нашими. Шериф встал. Прошелся по кухне. Остановился у окна. За стеклом было темно, только фонарь во дворе тускло мигал. В его свете мужчина выглядел старше, чем обычно. Седые волосы, сутулые плечи, морщины вокруг глаз. — Ты хоть представляешь, что будет, если ты ошибаешься? — спросил он, не оборачиваясь. — Представляю, — Стайлз говорил тихо, но твердо. — Меня посадят за соучастие. Тебя уволят за то, что не уследил. Мы потеряем все. Дом, работу, репутацию. Я это понимаю, пап. — И? — И если я прав, мы спасем невиновного человека. — Невиновного, — Ноа горько усмехнулся. — Питера Хейла сложно назвать невиновным. У него руки по локоть в крови. Ты это знаешь? Ты вообще понимаешь, сколько всего он сделал за свои годы? — Ты знаешь, о чем я, — Стайлз тоже встал, подошел ближе. — Я не про то, что он святой. Я про то, что эти восемь — не его. И если мы позволим ему сесть за чужое, убийца будет смеяться нам в лицо до конца своих дней. Ты этого хочешь? Шериф молчал. Смотрел в темноту за окном. Молчал так долго, что Стайлз начал думать, что все. Сейчас пошлет, запретит, закроет тему. — Я не могу тебе запретить, — сказал он наконец. Стайлз замер. — Что? — Ты взрослый, — Ноа повернулся к нему. В глазах была усталость, глубокая, въевшаяся, от которой не лечат ни сон, ни отпуск. — Я не могу запереть тебя в комнате и не выпускать. И даже если бы мог, ты бы все равно сбежал. Я тебя знаю. Стайлз хотел возразить, но не нашел слов. — Но я хочу быть в курсе всего, — жестко добавил шериф. — Всего, Стайлз. Если ты с ним работаешь, я должен знать каждый шаг. Где вы встречаетесь, что делаете, что нашли. И если я увижу, что становится слишком опасно, я вмешаюсь. Понял? — Понял. Стайлз выдохнул. Впервые за последние полчаса. Помолчал. Потом собрался с духом. Потому что самое сложное было впереди. — Пап, — сказал он. — Ты должен с ним поговорить. Шериф медленно обернулся, будто не поверил своим ушам. — Должен? — Не как шериф, — Стайлз подошел ближе. — Как… как человек. Он не монстр, пап. Он просто запутался и устал. И ему нужна помощь. Моя помощь. Но без твоего одобрения… — он замялся, подбирая слова. — Я не знаю, как это объяснить. Мне важно, чтобы ты хотя бы выслушал его. Потому что если ты будешь против, я буду разрываться между вами. А мне нельзя разрываться, мне надо думать. — И где я должен его выслушать? — Ноа скрестил руки на груди. — В участке, чтобы все видели? Чтобы Пэрриш потом полгода крутил пальцем у виска? — Нет, — Стайлз глубоко вздохнул. — В дайнере на выезде. Нейтральная территория без свидетелей и протоколов. Простой разговор. Шериф прищурился. — И когда? — Сейчас. Тишина. — Сейчас? — переспросил Ноа. — Стайлз, два часа ночи. — Я знаю, — Стайлз не отвел взгляда. — Он там ждет. Я сказал ему, что попробую тебя уговорить. Он согласился подождать. — Ты оставил главного подозреваемого одного в дайнере посреди ночи? — в голосе шерифа прорезались нотки, которые Стайлз слышал редко: смесь недоверия и… уважения? — Ты вообще соображаешь, что он мог сделать? — Я подумал, что так у вас обоих будет время успокоиться до разговора, — Стайлз говорил быстро, пока отец не перебил. — Если бы я просто притащил тебя силой, вы бы с порога начали рычать друг на друга. А так вы оба посидите, выпьете кофе, подышите воздухом… Может, хоть немного станете похожи на людей, а не на двух волков, готовых перегрызть друг другу глотки. Ноа смотрел на сына долго. Очень долго. Так долго, что Стайлз начал сомневаться, доживет ли он до утра. Потом шериф покачал головой. — Ты невозможный, — тихо сказал он. — Ты это знаешь? — Знаю, — Стайлз улыбнулся криво, но искренне. — Мне говорили. — Ладно, — Ноа снял куртку со спинки стула резким, почти злым движением, но Стайлз видел: не на него злится отец. На ситуацию. На себя. — Черт с тобой. Поехали. Он уже направился к выходу, но на пороге задержался. — Стайлз. — Да? — Если этот твой Хейл хоть пальцем пошевелит в твою сторону, я его арестую. Прямо там, в дайнере, при свидетелях. И плевать мне на ваши партнерские соглашения. — Я знаю, пап. — Вот и хорошо, — Шериф открыл дверь. — Пошли. И молись, чтобы кофе там был приличный. Стайлз выдохнул, подхватил рюкзак и пошел за отцом. Ночь встретила их прохладой и ветром. Где-то вдалеке лаяла собака. На столбе мигал ржавый фонарь. — Стайлз, — сказал шериф, уже садясь в машину. — Ты действительно веришь, что он не убийца? — Верю. — Почему? Стайлз задумался на секунду. — Потому что если бы он был убийцей, я бы, наверное, уже был мертв, — он открыл дверь патрульной машины и забрался внутрь. — А я пока жив. И даже кофе пью. Шериф посмотрел на него через зеркало заднего вида. Ничего не сказал. Просто завел двигатель и выехал с дороги.

***

Дайнер на выезде из города работал круглосуточно. Вывеска горела неоново-розовым, хотя две лампы уже перегорели, и вместо слова «DINER» получалось «DIE». Хозяин, наверное, решил не тратиться на ремонт. Или ему было плевать. Или он знал, что клиентам тоже плевать, они сюда приходят не за красивой вывеской. Сюда приезжали дальнобойщики, которым надо было проморгаться перед финальным рывком; ночные смены с фабрики, которые не хотели ехать домой и варить себе кофе в пустой кухне; и те, кому в три часа ночи некуда было идти и не с кем было разговаривать. Для них тут горел этот дурацкий розовый свет и работала кофеварка с нулевых годов. Сейчас здесь было пусто. Уставшая официантка за стойкой медленно, без интереса, просто чтобы не заснуть, листала потрепанный журнал. В углу дремал мужчина в кепке, прикрыв лицо газетой. Бумага тихо шелестела при каждом вдохе. Питер сидел за дальним столиком. Лицом ко входу, спиной к стене. Привычка, въевшаяся в кровь за годы, когда доверять можно было только собственному чутью. Слишком много раз его находили там, где он не хотел быть найденным. Слишком много раз входная дверь открывалась не для того, чтобы сказать «привет». Перед ним стояла чашка остывшего кофе. Он даже не поднес ее к губам ни разу за те полчаса, что просидел здесь. Просто сидел, смотрел в окно на пустую парковку и ждал. Ждал, когда решится что-то важное. Или не решится. Когда дверь открылась и вошли Стайлз с шерифом, Питер даже не вздрогнул. Только перевел взгляд с отца на сына и обратно. Оценил. Шериф держался ровно, но Питер видел, что он напряжен. Под курткой что-то есть. Кобура, наверное. Расстегнута. На всякий случай. Правильно. — Мистер Хейл, — Ноа остановился у столика. Голос был спокойный, безэмоциональный, руки на виду. Питер это отметил. Шериф не прятал их в карманы, не скрещивал на груди. Держал расслабленно, но Стайлз, который топтался сзади, знал эту манеру. Кобура под курткой расстегнута. Отец всегда так делал перед опасными разговорами, чтобы в случае чего не тратить лишние секунды на пуговицы и молнии. — Не ожидал увидеть Вас в таком месте. — Я разносторонний человек, шериф, — Питер чуть наклонил голову. Жест получился почти вежливым. — Присаживайтесь. Ноа сел напротив. Стайлз хотел остаться. Хотел быть рядом на случай, если разговор пойдет не так, если понадобится переводить, сглаживать или объяснять. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «я тут постою, ничего страшного?», но отец бросил на него короткий взгляд. Всего один. Стайлз знал этот взгляд с детства: отошел. Не лезь. Это разговор для взрослых, иди поиграй в другом месте. Он вздохнул и поплелся к стойке. — Я буду у стойки, — буркнул он на всякий случай, хотя оба мужчины уже смотрели друг на друга и на него внимания не обращали. Он сел на высокий стул у стойки. Пластмассовое сиденье было холодным, скользким и жутко неудобным. Стайлз заказал кофе: первого, что пришло в голову, просто чтобы занять руки. Кофе он не хотел. Вообще ничего не хотел, кроме как сидеть и слушать краем уха, что там происходит за спиной. В дайнере было тихо, только старые холодильники гудели где-то за кухонной дверью. Официантка зевнула, уткнулась обратно в журнал. На Стайлза даже не посмотрела. Мужчина в углу с присвистом похрапывал. Питер и Ноа сидели друг напротив друга. Оборотень и шериф. Тот, кто привык выживать, и тот, кто двадцать лет следил, чтобы выживали все остальные. — Я не буду пить Ваш кофе, — констатировал Стилински без всякого презрения. — Мало ли что Вы туда подсыплете. — Если бы я хотел Вас отравить, шериф, я бы выбрал способ поизящнее, — в уголках губ Питера мелькнула тень улыбки. — Кофе здесь отвратительный даже без добавок. Ноа не отреагировал на шутку. Он смотрел на Питера в упор, не отводя взгляда. Со своего места Стайлз видел, как напряжены плечи отца. Как пальцы левой руки лежат на столе абсолютно неподвижно. А правая — там, где расстегнутая куртка скрывает кобуру. Готовая дернуть, если что. — Мой сын сказал, что вы работаете вместе, — начал шериф. — Ваш сын — один из самых умных людей, которых я встречал за последние лет десять, — спокойно ответил Питер. Стайлз поперхнулся кофе, но успел зажать рот рукой, чтобы не выдать себя. Питер даже не обернулся. Сделал вид, что не заметил. — Он нашел то, что ваша полиция упустила, — Питер говорил ровно, без лести. — И он прав. Меня подставляют. — Почему я должен Вам верить? Питер выдержал паузу. Он достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил ее на стол. Бумаги внутри были исписаны мелким, аккуратным почерком. Стайлз узнал свой почерк. Это была их совместная работа. Все эти три дня, пока они заседали в лофте, он вел записи. Питер диктовал, Стайлз черкал, иногда переспрашивал, иногда просто молчал и давал ему время вспомнить. — Здесь список всех, кого я знал за последние пятнадцать лет, — Питер подвинул папку ближе к шерифу. — Всех, кто мог бы желать мне зла. Со всеми именами, датами и причинами. Причины честные, шериф. Я не приукрашивал. Он замолчал на секунду. — Часть из этих людей уже мертвы. Убиты тем же способом, что и остальные. Если я убийца, зачем мне приносить Вам это? Зачем мне вообще с Вами разговаривать? Ноа открыл папку. Пробежал глазами по страницам. Лицо оставалось непроницаемым. Ни удивления, ни злости, ни понимания. Стайлз смотрел на отца и не мог прочитать ни одной эмоции. Это напрягало больше, чем если бы он начал кричать. — Это ничего не доказывает, — сказал шериф. — Не доказывает, — согласился Питер. — Но показывает, что я не прячусь. Что я готов работать с Вами, а не против Вас. Ваш сын рискует жизнью, помогая мне. Я бы предпочел, чтобы он рисковал не зря. — Вы манипулируете им. — Я пытаюсь выжить, — жестко сказал Питер. Голос стал тише, но в нем появилась сталь, которую Стайлз слышал только однажды: когда Питер рассказывал про пожар. Про то, как стоял и смотрел, как горит дом, а внутри — все, что он любил. Про то, как понял, что не успел. — И да, я использую его ум, — Питер не отвел взгляда. — Я не буду врать и говорить, что мне не нужна его помощь. Нужна. Очень. Но я не причиню ему вреда. Это я Вам обещаю. Ноа долго смотрел на него. Изучал. Взвешивал. Стайлз замер на своем стуле, забыв про кофе. — Если с ним что-то случится… — Я знаю, — Питер кивнул. Без тени иронии, без защиты, без своей обычной усмешки. Просто кивнул, принимая условие. — Вы меня убьете. И будете правы. Между ними повисла тишина. Стайлз затаил дыхание, вцепившись в чашку с кофе, который даже не попробовал. Пальцы онемели от холода, но он не замечал. Смотрел на отца, на Питера, на эту дурацкую папку между ними. А через минуту произошло неожиданное. Ноа поднял руку и подозвал официантку. — Мне тоже кофе, — сказал он. Помолчал. Посмотрел на Питера. Потом добавил: — И кусок вишневого пирога. Питер моргнул. Впервые за весь разговор на его лице отразилось не наигранное, не просчитанное, а настоящее удивление. — Я думал, Вы не пьете «мой кофе». — Я пью кофе, — Стилински посмотрел на него в упор. — А Вы рассказываете мне все, что знаете. С самого начала. С первой жертвы. Я хочу услышать вашу версию. Питер медленно кивнул. Официантка принесла кофе и пирог. Тарелка звякнула о столешницу, ложка упала, она ее подняла, вытерла о фартук и ушла обратно за стойку, даже не взглянув на них. Питер начал рассказывать. Стайлз выдохнул. Только сейчас он заметил, что у него дрожат руки. Мелко, противно, как после перебора с кофеином. Хотя, учитывая, сколько кофе он выпил за последние две недели, это вполне мог быть именно он. Стайлз прижал ладони к холодной кружке. Кружка, конечно, не помогала, руки все равно тряслись. — Пронесло, — прошептал он одними губами. — Кажется, пронесло. Он посмотрел на отца и Питера, склонившихся над столом. Шериф слушал внимательно, не перебивая. Изредка задавал короткие вопросы по делу. Питер отвечал спокойно, иногда замолкал, собирался с мыслями, потом продолжал. Они были похожи. Двое мужчин, которые всю жизнь играли по своим правилам. Которые привыкли никому не доверять, просчитывать каждый шаг, сидеть спиной к стене. И вдруг оказавшиеся по одну сторону доски. Оба смотрели на одного и того же врага, оба хотели одного и того же: найти убийцу раньше, чем он найдет их. И оба, кажется, готовы были защищать Стайлза. Каждый по-своему. — Бред, — прошептал Стайлз, глядя на свое отражение в темном окне. Из стекла на него смотрел бледный парень с красными глазами и взлохмаченными волосами. За его спиной отражались неоновые буквы вывески, отец с Питером за столиком, официантка за стойкой. — Полный бред. Он снова посмотрел на мужчин. Они все еще разговаривали. Пирог на тарелке был почти не тронут. Ноа отломил вилкой маленький кусочек, просто чтобы было, и забыл про него. Стайлз допил остывший кофе и жестом попросил официантку налить еще. Ночь обещала быть долгой.

***

Они выбрали единственное место в городе, где подавали приличный кофе и где одновременно можно было спрятаться от всего мира за высокими спинками диванов. Питер сидел напротив Стайлза и наблюдал, как тот пытается сделать вид, что все происходящее — самое обычное дело в его жизни. Получалось плохо. Стайлз вертел в руках салфетку, комкал ее, разглаживал, снова комкал. Салфетка медленно превращалась в бумажное месиво. — Расслабься, — сказал Питер. — Ты выглядишь так, будто пришел на допрос. — Я выгляжу так, будто пришел на допрос? — Стайлз поднял на него глаза. — Отлично. Потому что чувствую я себя именно так. Только вместо лампы в лицо — ты, и так почему-то даже хуже. Он оглянулся по сторонам. В кофейне было человек восемь. Кто-то с ноутбуками, кто-то с книгами, парочка в углу, которая реально была парочкой, а не притворялась. Они сидели близко друг к другу, касались коленями под столом, периодически смеялись чему-то своему. — У них получается естественно, — кивнул Стайлз в ту сторону. — А у нас — как будто я жду, когда ты начнешь требовать деньги за крышевание моего бизнеса. Которого у меня нет. — Ты слишком много думаешь. — Я всегда много думаю. Это моя проблема и мое преимущество. Сейчас — проблема. Питер откинулся на спинку дивана. Он выбрал место так, чтобы видеть вход и всех, кто заходит. Автоматически, даже не задумываясь. Стайлз заметил это. — Ты всегда так сидишь? — Всегда. — И в ресторанах? — И в ресторанах. — И дома? — Дома я сижу так, чтобы видеть окна и дверь одновременно. Это сложнее, там планировка неудачная. Стайлз покачал головой. Салфетка окончательно превратилась в комок, он отложил ее в сторону и взял новую. — Слушай, — сказал он. — Если мы будем сидеть и молчать, это будет выглядеть подозрительно. Люди, которые встречаются, обычно разговаривают. Или делают вид, что разговаривают. Или смотрят друг на друга с придыханием. У нас с тобой придыхания не будет, я сразу предупреждаю. — Договорились. — Но говорить о чем-то надо. — Говори. Стайлз задумался. Постучал пальцами по столу. Посмотрел в окно, потом на Питера, потом снова в окно. — Ты когда-нибудь был в отношениях? — спросил он. — Нормальных, человеческих. Питер поднял бровь. — Это допрос? — Нет. Это попытка понять, как с тобой взаимодействовать. Если я буду знать, что ты делаешь, когда расслаблен, мне проще будет это имитировать. — Я не расслабляюсь. — Совсем? — Совсем. — Никогда? — Никогда. Стайлз посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то новое. Не любопытство, не ирония, а что-то другое. Питер не сразу понял, что. А когда понял — удивился. Жалость. — Тяжело, наверное, — тихо сказал Стайлз. — Не жалей меня. — А я и не жалею. Я просто сказал, что это, наверное, тяжело. Есть разница. Питер молчал. Подошла официантка, молодая девушка с хвостиком, в фартуке, с блокнотом в руках. Она смотрела на них с интересом. Может, узнала Питера, может, Стайлзу просто показалось. — Что будете заказывать? — спросила она. — Черный кофе с карамелью, — сказал Питер. — И для него… — Флэт уайт с ванильным сиропом. И двойной эспрессо туда же, если можно, — перебил Стайлз. — И принесите ему вишневый пирог. Он любит вишневый пирог, хотя никогда в этом не признается. Официантка записала, улыбнулась чему-то своему и ушла. Питер смотрел на Стайлза. — Откуда ты знаешь про пирог? — Ты сам сказал. В дайнере, когда мы с отцом пришли. Ты посмотрел на его тарелку и сказал: «Вишневый — правильный выбор». Я запомнил. Питер моргнул. Он действительно это сказал? Не помнил. Вылетело. — Ты просчитываешь даже это? — Я просчитываю все, — Стайлз развел руками. Питер хмыкнул коротко, почти неслышно. — Ты странный, Стайлз. — Я в курсе. Пэрриш меня уже уведомил. Официантка принесла кофе и пирог. Питер посмотрел на тарелку. Вишневый пирог лежал, посыпанный сахарной пудрой, с ягодкой сверху. Как в детстве. — Ешь, — сказал Стайлз. — А то опять остынет и превратится в кирпич. Я заметил, что когда ты думаешь, ты забываешь про еду. Питер взял вилку. Отломил кусочек. Положил в рот. Вишня была кисловатой, тесто рассыпчатым. Вкус детства, которого у него почти не было. Или было, но он его похоронил вместе со всем остальным. — Нормально? — спросил Стайлз. — Нормально. — Врешь. Но ладно. Не хочешь говорить — не надо. Они пили кофе. Стайлз рассказывал про учебу. В основном — про преподавателя, который доводил его до белого каления. Какой-то въедливый старик, который на каждой лекции повторял: «В реальной жизни, мистер Стилински, убийц находят не по мотивам, а по уликам. Хватит читать романы». Стайлза это бесило до скрежета зубов. — Ты представляешь? — он размахивал свободной рукой, едва не задевая кружку. — Он реально сказал: «Мистер Стилински, детективы оставьте в библиотеке. Здесь вам не кино, здесь работать надо». Представляешь? Я ему: «Я просто пытаюсь понять логику преступника, это же важно». А он: «Логика преступника — это для прокуроров. Ваше дело — пятна крови и отпечатки». Стайлз закатил глаза и отхлебнул кофе, даже не поморщившись, хотя он давно остыл. — Короче, если я еще раз приду к нему с теорией, он обещал поставить мне незачёт и написать рекомендацию в литературный кружок. В литературный кружок, Питер! Меня! Я там от скуки умру в первый же день. Питер слушал вполуха. Краешком сознания. Но кивал в нужных местах, когда Стайлз делал паузу, когда повышал голос, когда возмущенно разводил руками. Даже пару раз хмыкнул, когда тот особенно красочно изображал преподавательский бас. Кофе в его чашке тоже давно остыл. Но он пил просто чтобы занять руки. Чтобы было чем себя занять, пока Стайлз говорит. — …и тогда я сказал ему, что если бы Ломброзо думал только о пятнах крови, мы бы до сих пор верили в френологию. А он покраснел и сказал, что Ломброзо вообще не криминалист. Ну, тут я, конечно, понял, что спорить бесполезно. Питер кивнул. Стайлз подозрительно посмотрел на него. — Ты вообще слушаешь? — Да. — О чем я говорил? — О профессоре, который бесится из-за твоих теорий, — Питер поднял глаза от кружки. — И о том, что он не понимает ценности мотивов в расследовании. Стайлз моргнул. — Ладно, слушаешь, — он откинулся на спинку дивана и хитро прищурился. — А делаешь вид, что нет. Я понял твой стиль. Со стороны они, наверное, действительно выглядели как пара. Стайлз говорил без остановки, жестикулировал, иногда касался стола, иногда — случайно! — руки Питера, когда тянулся за сахарницей. Питер сидел спокойно, слушал, смотрел на него. Почти расслабленно. Почти. — Знаешь, что я заметил? — вдруг сказал Стайлз. — Что? — Ты сейчас впервые за все время не смотрел на дверь. Минуты три. Я засек. Питер замер. Медленно перевел взгляд на вход. Потом обратно на Стайлза. — Совпадение. — Не ври, — Стайлз улыбнулся криво, но тепло. — Ты просто увлекся разговором. Со мной. Это прогресс, Хейл. Я тебя почти очеловечил. — Не надейся. — Уже надеюсь, — Стайлз допил кофе и отставил чашку. — Ладно. Дальше по плану — кино. Я выбрал что-то максимально глупое, чтобы никто не подумал, что мы пришли ради искусства. Комедия про зомби. Там даже сюжета нет, просто полтора часа трупов и кадров ниже пояса. — Ты серьезно? — Абсолютно. В кинотеатре будет темно, мы сможем обсудить дело, не привлекая внимания. И, одновременно, нас увидят вместе. Все довольны. Питер посмотрел на него с уважением. — Ты правда продумываешь каждый шаг. — Каждый, — Стайлз встал, закинул рюкзак на плечо. — Потому что если я не буду продумывать, меня съедят. В прямом или переносном смысле — пока не уточняется. (Как потом выяснилось, Стайлз выбрал места в последнем ряду, у стены, чтобы видеть весь зал. Питер оценил это).

***

Утро началось с новостей. С плохих новостей, если быть конкретнее. С таких плохих, что лучше бы он вообще не просыпался. Остался бы в кровати, накрылся одеялом с головой и делал вид, что мира не существует. Но Стайлз Стилински никогда не умел игнорировать проблемы. Даже больше: проблемы сами находили его, даже когда он спал. Стайлз ворвался в лофт в половине десятого. На тридцать минут раньше обычного. Дверь даже не закрылась за ним: он влетел внутрь, запыхавшийся, взлохмаченный, с рюкзаком, из которого привычно торчали какие-то бумаги, и с порога выпалил: — У нас проблема. Питер оторвался от книги, которую читал за завтраком. На тарелке лежал нетронутый тост. Кружка с кофе остывала рядом. Книга, которую он держал в руках, была старая, в кожаном переплете, какие-то мемуары XII века, которые Питер читал уже третий раз просто потому, что нравилось ощущение старых страниц под пальцами. Стайлз уже наливал себе кофе. Даже не спросил разрешения: обнаглел парень за несколько дней, освоился, чувствовал себя как дома. Питер это заметил и почему-то не испытал раздражения. Наоборот. В этом было что-то почти приятное — когда кто-то входит без стука, наливает себе кофе, выбирает самую большую кружку. Кружку Стайлз взял ту, что стояла под рукой ближе всего: синюю, керамическую, с отбитой ручкой. Питер все собирался выкинуть, но рука не поднималась. Стайлз насыпал сахар. Три ложки. Хотя Питер точно помнил, что в прошлый раз он пил без сахара. — Какая проблема? — настороженно спросил Питер, закрывая книгу. — ФБР. Питер отложил книгу. Медленно, аккуратно, стараясь не выдать эмоций. Но внутри все передёрнуло. ФБР — это не шутки. ФБР — это конец спокойной жизни. Или того, что он за нее выдавал. — Объясни. Стайлз плюхнулся на диван. Диван скрипнул. Он вообще скрипел на всех, кто весил больше сорока килограммов, но Стайлз упорно садился на одно и то же место. Отхлебнул кофе, обжегся, выругался сквозь зубы и заговорил. Быстро, как всегда, когда нервничал: — Отец звонил час назад. Вчера вечером в город приехала группа из Вашингтона, — он говорил и одновременно жестикулировал свободной рукой, едва не расплескивая кофе. — Восемь трупов за три месяца, местная полиция топчется на месте, никаких подвижек — это привлекло внимание наверху. Они хотят забрать дело. — Забрать? — Питер нахмурился. — Полностью? — Полностью, — Стайлз поставил кружку на столик и принялся расхаживать по комнате. Туда-сюда, туда-сюда. — Отец пытался спорить, говорил, что у них есть наработки, что они близки к разгадке. Врал, конечно, но пытался. Бесполезно. У федералов приказ сверху, подписанный, с печатями, с угрозами в случае невыполнения. Расследование передается ФБР. Местные остаются только на подхвате. Он остановился у окна, уперся взглядом в улицу. Там уже началось обычное утро: люди спешили по делам, машины сигналили на перекрестке, собака тащила хозяина к газону. Питер молчал. Переваривал. ФБР — это не шериф, с которым можно договориться за чашкой кофе. Не Пэрриш, которого можно обвести вокруг пальца, играя на его неуверенности. ФБР — это профессионалы, у которых нет личных связей в городе. Им плевать на старые обиды, на историю Хейлов, на местные расклады. Им плевать, что кто-то там кого-то недолюбливал много лет назад. — Кто именно? — спросил он. Стайлз достал телефон и быстро застучал пальцами по экрану. — Двое. Специальный агент Кортес и специальный агент Моррис, — он поднял глаза от экрана. — Я пробил их по своим каналам. Не спрашивай каким, просто поверь, что каналы есть. Питер не спросил. Он уже понял, что у Стайлза везде есть связи. Иногда ему казалось, что этот парень знает больше, чем вся полиция Бейкон Хиллс вместе взятая. — Кортес — профи по серийным убийствам, — Стайлз зачитал с телефона. — Работала в Техасе, Нью-Мексико, Колорадо. Таскали ее по всему юго-западу, где маньяки размножались быстрее кроликов. У нее репутация: если она берется за дело, значит, через месяц у нее либо признание, либо труп. В смысле, она либо получает признание, либо подозреваемый умирает при загадочных обстоятельствах. Шутка. Наверное. — А Моррис? — Моррис — полевой аналитик, — Стайлз полистал дальше. — Работал с Кортес последние пять лет. Соображают, судя по отзывам, быстро. Жесткие, цепкие, безжалостные, — он взглянул на Хейла. — По отзывам коллег, «суки с большой буквы». Цитата. — Откуда у тебя отзывы коллег? Стайлз убрал телефон и посмотрел на Питера с выражением «ты не поверишь, но я сейчас скажу правду». — У меня есть знакомые в бюро, — он поднял палец. — Я серьезно, не спрашивай. Это долгая история, связанная с одним ограблением, неправильным алиби и женщиной по имени Конни, которая теперь работает в архивах ФБР и должна мне по гроб жизни. Она иногда скидывает информацию. Не спрашивай, как мы познакомились. Это отдельный сериал, и серий там много. Питер усмехнулся. Стайлз и его сеть информаторов — это отдельная вселенная, в которую лучше не пытаться вникнуть, если дорожишь рассудком. Питер подозревал, что Стилински просто не может не знакомиться с людьми. Он притягивал их, как магнит. Самых разных: странных, полезных, опасных, случайных. И все почему-то хотели ему помогать. — Что это значит для нас? — спросил Питер, возвращаясь к теме. — Это значит, что теперь за тобой будут следить не только местные сплетники у кассы в супермаркете, — Стайлз возобновил хождение по комнате. — Теперь за тобой будут следить профессионалы. С камерами, с жучками, с ордерами на обыск, которые они выбивают за пять минут, потому что у них печать красивее и они умеют правильно разговаривать с судьями. Он остановился, допил кофе — уже не обжигаясь — и поставил кружку на стол рядом с книгой Питера. — Это значит, что наша легенда должна быть железобетонной. Уже сейчас. Если они заподозрят, что мы ведем собственное расследование, тебя арестуют за препятствие правосудию. А меня — за соучастие. И папа не поможет, потому что папа сам под колпаком. — Твой отец… — Отец ничего не сможет сделать, — жёстко перебил Стайлз без обычной своей болтливости. — Он уже на крючке. Если ФБР решит, что он покрывает тебя или меня, его отстранят в два счета. И хорошо, если просто отстранят. Могут и статью пришить. Знаешь, как они это любят? Знаешь, сколько копов село за «превышение полномочий» только потому, что федералам нужна была статистика? Питер смотрел на Стайлза и видел, как тот просчитывает варианты. Пальцы барабанили по подоконнику. Глаза бегали по комнате, но не от нервов. Он выстраивал цепочки, искал решения, примерял разные сценарии. Это было завораживающе. Как смотреть на шахматиста в цейтноте, который успевает просчитать десять ходов вперед, пока часики тикают. — Что предлагаешь? — спросил Питер. — Лечь на дно, — Стайлз прошелся до окна и остановился. — Не в смысле прятаться, это как раз привлечет внимание. А в смысле не высовываться. Мы продолжаем работать, но тихо. Очень тихо. Он обернулся. — Никаких звонков по незащищенным телефонам. Никаких запросов в официальные базы, они это отследят за секунду. Никаких контактов с моими информаторами, если они не абсолютно надежны. Все встречи только здесь, подальше от окон. Никаких записей в ноутбуке, который может кто-то взломать. — А как же расследование? — Будем работать с тем, что есть, — Стайлз кивнул на стол, заваленный документами, папками, распечатками и его собственными блокнотами с каракулями. — Твоя память, мои записи, старые бумаги, которые уже никого не интересуют. Он подошел к столу, провел рукой по стопке листов. — ФБР будет копать в другую сторону. Они уверены, что убийца — ты. Значит, будут искать доказательства против тебя. А мы будем искать настоящего преступника. В обход. — И если найдем раньше? — Тогда у нас будут доказательства, а у них — красные лица на всю страну, — Стайлз усмельнулся. — Я, знаешь ли, не против унизить федералов. Они мне никогда не нравились. Слишком много пафоса, слишком много костюмов за тысячу долларов и слишком мало мозгов, когда дело доходит до реальной работы. Он помолчал. — Нет, вру. У них есть мозги. Просто они используют их не для поиска правды, а для защиты собственных задниц. Питер молчал. План был рискованным. Если федералы узнают — сядут оба. И Стайлза посадят не просто за соучастие, а за препятствие правосудию и вмешательство в федеральное расследование. Это срок. Настоящий, долгий, в тюрьме, где нет ни оборотней, ни отцов-шерифов, которые могут прикрыть. Но другого плана не было. — Хорошо, — сказал он. — Работаем по-тихому. Стайлз кивнул. Уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще — судя по лицу, взорвать очередную тираду о федералах, об их манере носить оружие и о том, что у агента Кортес, судя по фото, очень злое лицо, — когда в дверь постучали. Три четких удара. Не каких-то небрежных, а профессиональных, коротких и громких. Они переглянулись. Стайлз замер с открытым ртом. Рука с телефоном повисла в воздухе. Питер медленно поднялся. — Не открывай, — шепнул Стайлз совсем тихо, одними губами. Какой смысл шептать, если тот, кто стучит, и так знает, что они здесь. Стук повторился. Те же три удара. — Придется, — Питер поправил рубашку, застегнул верхние пуговицы, которые обычно расстегивал дома. — Легенда, помнишь? Нам нечего бояться. Мы просто двое людей, которые пьют утренний кофе и обсуждают семейные архивы. — Двое людей, которые пьют утренний кофе, обычно не получают визитов от ФБР в десять утра, — прошептал Стайлз, но Питер уже шел к двери. Он открыл. На пороге стояли двое. Сначала Питер увидел женщину. Она шагнула внутрь первой, как к себе домой. Лет тридцати или около того. Светлые волосы стянуты в пучок туго, до блеска, без единой выбившейся прядки. Питер подумал, что такую прическу делают, когда хотят, чтобы никто не отвлекался на мелочи. Чтобы всё внимание было глазам. Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, и она смотрела на Питера в упор. Не враждебно, не подозрительно, а просто смотрела на человека, про которого уже всё прочитала в деле и теперь сверяла с оригиналом. Задержалась на лице, скользнула по рубашке, по рукам, посмотрела на обувь и снова на лицо. Быстро, но Питер почувствовал каждый взгляд кожей. Второй зашел следом, но остался у двери. Мужчина, повыше, в таком же сером пиджаке, с блокнотом в руке. Он не смотрел на Питера. Вообще. Глаза у него бегали по пространству: по стенам, по окнам, по мебели. Отметили, где стоит диван, где кресло, сколько шагов до кухни, куда ведет коридор. Питер узнал эту привычку, он сам так делал, когда заходил в незнакомое место. Женщина сделала еще полшага вперед и только тогда заговорила. — Мистер Хейл? — женщина показала удостоверение. — Специальный агент Кортес, федеральное бюро расследований. Мой коллега, агент Моррис. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. — Разумеется, — Питер посторонился, пропуская их внутрь. Голос звучал спокойно, даже приветливо. — Проходите. Как раз пили кофе. Он обернулся в глубину комнаты, где Стайлз все еще стоял столбом у окна. — Стайлз, Лапушка, будь добр, еще две чашки. Стайлз моргнул. Лапушка? Он моргнул еще раз. Потом до него дошло. Они играют пару. Он — Лапушка. Боже. — Да, конечно, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас. Минуту. Он направился на кухню, стараясь выглядеть максимально естественно. Получилось так себе. Он чуть не споткнулся о ковер, нога зацепилась за край, пришлось схватиться за стойку, делая вид, что поправляет кружки. Краем глаза он заметил, как агенты оглядывают лофт. Профессионально. Быстро. Запоминая мельчайшие детали: расположение окон, количество дверей, что лежит на столах. — Чем обязан? — Питер уселся в кресло, жестом предлагая гостям диван. — Не каждый день к нам в гости наведываются представители федеральных структур. Агент Кортес села. Агент Моррис остался стоять у входа. Классическая тактика. Питер видел такое сотню раз — в жизни, не в кино. Один ведет разговор, давит, смотрит в глаза. Второй контролирует выход и наблюдает за реакциями со стороны. Стайлз с кухни видел это краем глаза и думал: в кино это выглядит эффектно, а вживую — давяще. Очень давяще. — Мы ведем расследование по делу о серийных убийствах, — начала Кортес. — Вы, очевидно, в курсе. — Весь город в курсе, — кивнул Питер. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — Бейкон Хиллс маленький, такие вещи не скроешь. Сплетни распространяются быстрее пожара в сухом лесу. — И вы, очевидно, знаете, что являетесь главным подозреваемым. — Местная полиция уже имела честь сообщить мне об этом, — Питер чуть улыбнулся. — Детектив Пэрриш был очень убедителен. Стайлз вернулся с подносом. На подносе стояли четыре чашки кофе. Он поставил его на столик. Руки немного дрожали, но он надеялся, что это не слишком заметно. Он сел на подлокотник кресла, стараясь выглядеть расслабленно. Получилось, наверное, не очень. Он чувствовал, как мышцы спины закаменели, как застыла шея, как противно пульсирует жилка на виске. — А вы, — агент Моррис посмотрел на него. — Мистер Стилински, верно? — Мистер Стилински — это мой отец. Называйте меня Стайлз, — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. Той, которую он отрабатывал годами. «Я безобидный дурачок, не обращайте на меня внимания». Работало на учителях, работало на копах, иногда даже на отце. — Я помогаю Питеру с семейным архивом. Знаете, как это бывает? Хочешь написать курсовую, а втягиваешься в историю целого рода. Там такие дела, я вам скажу. Этот город вообще странный, вы скоро сами поймете. — И давно? — спросил Моррис. — Несколько недель, — Стайлз пожал плечами. — Питер любезно согласился меня консультировать. У него отличная память на детали. Я иногда сам удивляюсь, как он помнит такие мелочи. Агент Кортес перевела взгляд с него на Питера и обратно. В ее глазах мелькнуло профессиональное любопытство, смешанное с легким подозрением. Она смотрела на них так, будто пыталась понять, что здесь на самом деле происходит. Пара, работающая над архивом? Или что-то другое? — Необычное сотрудничество, — заметила она. — Жизнь полна сюрпризов, — философски ответил Питер. — Чем конкретно мы можем помочь ФБР? Кофе, как видите, у вас уже есть. Могу предложить печенье, но оно вчерашнее. Стайлз вчера принес, забыл убрать. Стайлз мысленно закатил глаза. Печенье он принес позавчера. И оно было нормальное. Но сейчас не время спорить. Кортес проигнорировала шутку. Открыла папку, которую держала в руках. Внутри были какие-то бумаги, Стайлз не видел какие, но догадывался, что это отчеты и, может, фотографии. — У нас есть информация, что Вы конфликтовали с каждым из погибших, — она говорила ровно, без эмоций. — Лично, публично, иногда с применением силы. Это так? — Я конфликтовал со многими, — Питер пожал плечами. — Бизнес, земля, старые обиды. В маленьком городе сложно не нажить врагов. Знаете, как здесь говорят? Если у тебя нет врагов — ты либо святой, либо мертвый. — Восемь врагов, убитых одним и тем же способом, — вставил Моррис. — Статистически маловероятно, что это совпадение. — Статистически маловероятно, что один и тот же человек убил восемь разных людей и оставил столько улик, — парировал Питер. Голос его звучал спокойно, но Стайлз уловил в нем металлические нотки, которые появлялись каждый раз, когда Питер говорил о чем-то важном. — Если бы я был убийцей, агент Моррис, я бы действовал аккуратнее. Я бы не оставлял следов. Я бы не светился. А здесь — целый парад улик. Кортес чуть приподняла бровь. — Вы так уверены в своих способностях? — Я просто знаю, что любой умный преступник не оставляет следов, — Питер наклонился вперед. — А эти следы слишком идеальные. Слишком аккуратные. Слишком удобные для полиции. Это похоже на подставу, агент Кортес. — Интересная теория, — Кортес закрыла папку. — У вас есть доказательства? — Работаем над этим, — вставил Стайлз. И тут же прикусил язык. Блин. Блин-блин-блин. Оба агента посмотрели на него. Одновременно. Как будто у них одна нервная система на двоих. Четыре глаза, в которых не было ничего, кроме холодного профессионального интереса. — Работаете? — переспросил Моррис. — В каком смысле? Стайлз почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Футболка противно прилипла к спине. В горле пересохло. Он лихорадочно соображал, перебирая варианты, просчитывая, что можно сказать, а что нельзя. — В смысле… — он заставил себя улыбнуться. Еще шире. Еще глупее. — Ну, я же копаюсь в архиве. Иногда натыкаюсь на старые конфликты. Если это может помочь следствию, я передаю информацию Питеру, а он… ну, он знает, кому сказать. Шерифу там, или детективу Пэрришу. Мы же хотим помочь, в конце концов. — То есть вы ведете собственное расследование? — голос Кортес стал жестче. — Нет! — Стайлз поднял руки в примирительном жесте. — То есть… мы просто… это же не запрещено, да? Гражданская инициатива? Помощь следствию? Волонтерство? У нас в городе все так делают. Это традиция. Питер мягко рассмеялся. Смех получился естественным, расслабленным. Он даже головой покачал, как будто Стайлз был его любимым, но слегка надоедливым щенком, который опять ляпнул глупость. — Агент Кортес, агент Моррис, — сказал он примирительно. — Стайлз просто хочет помочь. Он молодой, энтузиазма много, иногда говорит быстрее, чем думает. Но мы оба понимаем, что расследование — ваша работа. Вы профессионалы, мы просто граждане, которые случайно оказались в эпицентре событий. Он помолчал. — Если мы найдем что-то полезное, вы узнаете первыми. Обещаю. Кортес посмотрела на него долгим изучающим взглядом, взвешивая каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. Потом встала. — Мы будем следить за развитием событий, мистер Хейл, — она поправила пиджак, одернула лацканы. — И за Вами, — она кивнула Стайлзу. — Если узнаете что-то важное — звоните. Моррис протянул визитку. Стайлз взял карточку, стараясь не касаться его пальцев. — Хорошего дня, — сказала Кортес уже в дверях. Дверь закрылась. Стайлз постоял секунду, глядя на дверь. Потом рухнул на диван и закрыл глаза. — Это было близко, — выдохнул он. — Это было очень, очень, очень близко. Я думал, она сейчас вызовет подкрепление и нас увезут в наручниках. Я уже видел эти наручники на своих запястьях. Они, кстати, холодные, я знаю, потому что однажды меня задержали на акции протеста. Не спрашивай, это долгая история, и наручники реально холодные. Питер молчал. — Ты чего? — Стайлз открыл глаза и сел. — Ты как? Нормально? — Это было ожидаемо, — сказал Питер. Он сидел в кресле все в той же позе, расслабленно, откинувшись на спинку. Но Стайлз вдруг заметил то, чего не замечал раньше. Пальцы Питера, сжимающие подлокотник кресла, его побелевшие костяшки, легкое напряжение в челюсти, из-за которого тот напоминал Стайлзу своего племянника. — Они должны были прийти, — продолжил Питер. — Проверить, прощупать, посмотреть на реакцию. Теперь они знают, что мы здесь. Им потребуется время, чтобы проверить легенду. — А если они проверят архив? — Стайлз подскочил и заметался по комнате. — Документы? Если они пойдут в университет и спросят про мою курсовую? У меня же нет никакой курсовой! Я ее даже не начинал! — Документы настоящие. Стайлз замер. — Что? — Я действительно попросил тебя помочь с систематизацией семейного архива, — Питер усмехнулся уголком рта, но Стайлз все равно заметил. — Спасибо твоему отцу, кстати. Он подкинул идею. Стайлз замер. — Мой отец? Когда? — В ту ночь, — Питер поднялся, прошел к окну, выглянул на улицу. Проверил, наверное, не следят ли за ними. — После того как вы ушли, я вернулся домой, думал, не мог уснуть. А он позвонил. Он помолчал. — Сказал, что если ФБР вмешается, а он был уверен, что вмешается, у нас должна быть железобетонная легенда. Он сказал, что это единственное, что прикроет наши задницы. Стайлз молчал. Переваривал. — То есть мой отец помогает тебе прикрывать наши задницы перед ФБР? — Твой отец помогает тебе не сесть в тюрьму за соучастие, — поправил Питер. — Разница есть. — Небольшая. — Достаточная, — Питер обернулся. — Он твой отец, Стайлз. Он делает то, что должен. Стайлз посмотрел на него. И вдруг заметил глубокие тени под глазами Питера. Почти синие. Едва заметную напряженность в плечах, которую тот пытался скрыть расслабленной позой. Стайлз знал, потому что только что поймал себя на том же. Мелкую дрожь в пальцах, когда Питер тянулся за чашкой. Чашка стояла на столике, и рука на мгновение дрогнула. — Ты не спал, — сказал Стайлз. — Всю неделю не спал, да? — Я оборотень. Мне достаточно пары часов. — Не ври, — Стайлз покачал головой. — Я видел тебя разным. Злым, спокойным, ироничным. Даже когда ты пытался меня убить — ну, не убить, но напугать — я видел тебя. Но уставшим, вот так, вижу впервые. Он подошел ближе. — Ты выглядишь так, будто месяц не спал. Питер удивленно посмотрел на него. Кажется, он не привык, чтобы кто-то замечал такие вещи. Чтобы кто-то смотрел так пристально и видел то, что Питер старался скрыть. Он медленно моргнул. — Спал, — ответил Хейл коротко. — Мало. — Из-за ФБР? — Из-за всего. Стайлз хотел спросить еще. Хотел спросить, что значит «всего». Хотел спросить про пожар, про семью, про ночи, когда не спится. Хотел спросить, сколько лет он уже так живет, с этим грузом, с этой усталостью, с этой привычкой не доверять никому. Но передумал. Вместо этого он поднялся, забрал у Питера пустую чашку и пошел на кухню. Питер слышал, как открываются шкафчики, как льется вода, как закипает чайник. Стайлз гремел кружками, что-то бормотал себе под нос, видимо, ругался на ФБР, или на себя, или на весь этот город. Через несколько минут он вернулся с двумя кружками. Протянул одну Питеру. — Что это? — спросил мужчина, заглядывая внутрь. Жидкость была бледно-желтой, почти прозрачной, с легким травяным запахом. — Ромашковый чай, — Стайлз уселся на диван, поджав ноги. — Успокаивает нервы и помогает заснуть. Моя мама пила такой, когда не могла уснуть. Питер держал кружку в руках, грея ладони. Смотрел на Стайлза. — Ты серьезно? — Абсолютно, — Стайлз отхлебнул из своей кружки. — Кофе ты сегодня больше не получишь. У меня, между прочим, медицинское образование. Ну, почти. Пару курсов я точно прослушал. — Ты прослушал курсы медицины? — Я прослушал много чего, — Стайлз усмехнулся. — У меня синдром дефицита внимания и хроническая бессонница. Я за свою жизнь переслушал столько всего, что мог бы уже три диплома иметь. Просто мне лень их получать. Он помолчал. — Рассказывай давай. — О чем? — О чем не спится, — Стайлз посмотрел на него поверх кружки. — Я слушаю. И обещаю не перебивать. Ну, может, немного. Я не умею долго молчать. И Питер, сам удивляясь себе, начал рассказывать.