Неважно

      ”Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда

Обернулся и не смог разглядеть следы“

— «Пачка сигарет» Кино

      Казань. 1989 год, декабрь       Ночное небо Казани напоминало синяк. Грязный сине-фиолетовый с жёлтыми подтёками по краям от уличных фонарей и далёких теплиц, что стояли на отшибах города. Сумерки здесь не накрывали город, они обрушались. Снег искрился в жёлтом свете мерцающих ламп, он отбрасывал радужные блики. Воздух здесь вечно спёртый из-за запаха тины с Казанки; угля и копоти котельных; керосина, пластика и химических растворителей с местного авиазавода. Но было в запахе что-то глубже, что въелось в дома и асфальт города насмерть — гарь костров, что жгли пацаны на пустырях; что-то металлическое с оттенками пороха, страха и примитивности. Запах безнадёги и страха.       Дома здесь старые и уставшие молчаливые великаны, немые свидетели всех уличных и бытовых драм. Они молча смотрят пустыми квадратными глазницами за всеми уличными разборками, не редко кровавыми, и хранят все тайны обитателей. Бесконечные ряды-лабиринты, в которых перемешались хрущёвки, сталинки и брежневки, хранят на своих обшарпанных стенах граффити — метка территории, слишком тонкие границы территорий, пеступя которую рискуешь не вернуться домой этим вечером. Подъезды — отдельные миры, пахнущие прогорклым маслом, тушеной капустой, сыростью штукатурки и кошачьей мочой. Лампочки часто не горят, их выкручивают или разбивают, чтобы проще решать вопросы без лишних свидетелей и проблем. Именно здесь рождаются негласные законы улиц.        В одном из таких домов на последнем седьмом этаже тлела своя драма. Эту квартиру было трудно назвать таковой, она чем-то напоминала чердак. И домашний уют также был специфичным. Это скорее спартанская берлога со своими правилами и понятиями, нежели типичное семейное гнездо с запахом свежего борща и пирожков с капустой. Небольшая прихожая, в которой стоял типичный советский модульный шкаф с зеркалом и тумбочкой, вела в открытое просторное пространство гостиной с высокими белыми потолками, на котором местами потрескалась и обвалилась лепнина, парой черных колонн. По центру стоял чёрный кожаный диван, напротив него небольшая низкая тумба с телевизором, между ними низкий кофейный столик из темного дерева с изогнутыми ножками, там же типичный советский ковёр с орнаментом, что выцвел по краям из красного в бурый. Самым главным атрибутом квартиры было огромное круглое окно, обрамленое кирпичной кладкой, оттуда же выход на балкон. По левую сторону рабочий стол из темного дерева с стул, он принадлежал главе семейства. По правую сторону от окна вдоль стены стояла низкая длинная темная тумбочка с книгами, справочниками, стопками кассет и пластинок. У выступа в стене стоял узкий стеллаж с тем же наполнением, что и тумба. Гостиная и кухня были формально разделены аркой. У того же окна на треноге покоилась подзорная труба. Любимым развлечением детей, когда они были младше, играть в шпионов и разведчиков. А сейчас она стояла больше для напоминания, что все они из детства.       Рядом с диваном висела потрёпанная временем, нервами и эмоциями боксёрская груша. Лучший друг и психолог для всех троих членов семьи. На ней отрабатывал удары каждый Гром и просто спускал пар, когда кричать было нельзя, а агрессия требовала выход.        Глухие монотонные удары перебинтованых костяшек заглушались надрывным голосом Цоя из старенького, но верного кассетного магнитофона, что требовал перемен.  — Игорь, ради всего святого и не святого тоже, я прошу тебя, заткнись! — не отрывая взгляд от альбома, шикнула Альвина — Как робот заладил «права несовершеннолетних в условиях…». Блять, какие права, Угорёк? Тут можно право получить в глаз получить да на поребрик зубы положить, если не понравишься.        Бормотание и методичные удары тут же прекратились. Послышались легкие, не смотря на рост и комплекцию, шаги в её сторону. Игорь сел на подоконник круглого окна напротив.  — Аль… — выдохнул Игорь, дотрагиваясь до её колена рукой — Ты опять не ела? Ты дрожишь. Я же просил.  — Не хочу. Тошнит от всего этого, — девчонка махнула рукой, непонятно указывая на пространство вокруг        Она закрыла и убрала альбом в сторону, скрестила руки на груди и откинула голову назад, прикрыв глаза. Гром молча смотрел на сестру, выдыхая.        Они были двойняшками одновременно такими похожими и полярными. Одинаковые черты лица, доставшиеся от отца, у Игоря они постепенно теряли подростковую округлость, но в какой-то степени оставались миловидными, у Альвины же смягченность ранней подростковости не спешила перерастать во что-то более женственное. Высокие чуть острые скулы с четко очерченным подбородком, бледно-розовые губы и прямой нос с едва заметной россыпью веснушек на кончике носа и переносице. Бледная кожа. Под глазами обоих залегли фиолетовые тени, в их глазах давно нет детской наивности и невинность, только твёрдая решимость и усталость не по годам. У Игоря глаза стальные серо-голубые как у отца, с той же задумчивостью во взгляде, отягащенные решимостью и ответственностью. Густые непослушные и волнистые тёмно-каштановые волосы с медными кончиками, спадающие на лоб, они часто выглядели небрежно, будто он только зашёл в помещение с ветра. У Альвины же тёмно-зелёные с янтарным оттенком у зрачка как у матери, но у неё они пустые с искрами непокорности, упрямости и принципиальности. Длинные густые и волнистые рыжие волосы, обычно собранные в небрежный пучок или косы, сейчас огненным водопадом спускались ниже ягодиц, тоже наследие матери, из-за которого в своё время Константин Гром потерял голову.        Игорь хотел что-то сказать, но трель дверного звонка помешала. Два длинных, три коротких. Негласный пароль для своих. Гром потрепал сестру по плечу и пошёл открывать.        Не прошло и минуты, как из прихожей послышался весёлый, звонкий и чуть нагловатый голос, что был хорошо знаком ещё из детства. Игнат Шпунько, известный в своих кругах как Бустер. Он был таким же стихийным бедствием, как и Громы, но другой направленности. Харизматичный, сука, до мозга костей и готовый влезть в любую авантюру, что пахнет деньгами и риском. И двойняшки постоянно подкидывались на такие «дела», потому что не могли бросить этого хитрого лиса. Парень был своим до мозга костей. Полная противоположностью Громам. Он был чуть ниже Игоря. Глаза карие обычно насмешливо-озорные, в которых не было той взрослости не по годам. На щеках часто был легкий румянец. По меркам дворов у него были длинные тёмные, почти чёрные, волосы, что завивались на концах и едва доставали до плечей. Он мотался с пацанами, но в Игнате не было той волчей хищности и жести в глазах и теле. Парень был расслаблен, будто правил балом и угрозы для него нет. Правая бровь разделена двумя линями.  — Ну шо, Громы, как малину-то обживаете? — он не вошёл, он залетел, заполняя своей аурой холостяцкую берлогу — Мда уж, ни чё не говорите, сам вижу, что хуёво, — Игнат окинул беглым взглядом коробки, что Громы ещё не до конца разобрали — Ну чего вы кислые такие, а? — парень плюхнулся на диван, закинув руки на спинку и ногу на ногу  — А ты чё такой весёлый, а? Давно в фанеру не получал? — съязвила Альвина — Ты когда-нибудь в половину девятого вечера получал в фанеру? — она специально посмотрела на часы — Могу исправить, родной.  — Ай вот ты как, Громчиха, я тут со всей своей честной и неприступной душой, со всем своим необъятным сердцем и душой, с гостиницами и конфетами, а ты мне в фанеру, — Бустер специально переигрывал, повышая голос до возмущённого фальцета и театральных вздохов, — Я запомнил, Гром-младшая. Громыч, вот что за человек такой сестра твоя, а? Хоть ты один нормальный!  — Шпунько, ты чё совсем ошалел или ахуел? — Альвина бесшумно спрыгнула с насиженного подоконника и подошла к дивану, вставая перед телевизором спиной  — Игнатик, ты чё забыл тут? — подал голос Игорь, что до этого стоял облокотившись к косяку плечом  — Не, так дела не делаются, — парень снова натянул на лицо хитрую и почти кошачью улыбку — Сначала дядя Бустер раздаёт гостинцы хорошим мальчикам, — он посмотрел на Альвину — И ладно, так уж и быть, и колючим вредным девочкам.        Бустер из рюкзака достал несколько свёртков. Один отдал Игорю, другой Альвине. Гром развернул бумагу, там лежало пару картриджей для денди.  — А тебе, лиса, отдельное приглашение? — фыркнул Игнат        Альвина фыркнул в ответ, закатив глаза, но свёрток развернула. Внутри лежало несколько свежих кассет «Секрета» и «Агаты Кристи», жвачки с вкладышами «Love is…» и «Turbo» и пачка сигарет Marlboro Red. — Украл? — Альвина усмехнулась, рассматривая в пальцах кассету Агаты Кристи  — Обижаешь, сестрёнка! — засмеялся Игнат, уходя на кухню, где Игорь ставил чайник на плиту — Обменял! На три батарейки для калькулятора и пол-литра «Столичной». Экономика, сестрёнка, называется.  — Смотри, чтобы эта твоя экономика потом очередными авантюрами не кончилась. — предупреждающе произнесла Гром, заходя следом на кухню  — Короче, пацан и пацанесса, ща буду жизни вас учить. — тон Бустера звучал непривычно деловито и серьёзно  — Трави байку. — Альвина налила с графина воды в кружку и села на один из кухонных подоконников. На бледных и искусанных губах залегла полуухмылка — Здесь не ваш старый райончик, где можно было договориться с местной шпаной и вообще вас не трогали только по причине дружбы со мной и папкой майором, — лирично начал подводить к сути Игнат — Тут порядки иные, договориться не выйдет. Ну как не выйдет? Ты либо свой, либо чушпан, который стабильно получает в табло и бабки носит, чтоб не сильно били..,       Игорь лишь выгнут бровь, возле которой белел шрам-молния. Забрал у сестры пустую кружку и потянул за стол. Та не стала сопротивляться, молча пересела на стул, забравшись на него с ногами и приняла у Грома кружку с кофе.  — У нас тут «Универсам» правит. Вова Адидас тут главный, недавно с армии вернулся. Адекватный мужик, по чём зря батон не крошит, с ним поговорить можно, недавно мои с «Кассеты» решали вопросы, мирно всё порешали без драк, прикиньте. Да и разошлись, как в море корабли, короче, мировой мужик, за справедливость топит… — Игнат не успел договорить, Альвина перебила  — Справедливость? — она насмешливо сверкнула глазами, растянув уголки губ в едкой усмешке — Какая нахуй справедливость, Игнатик, когда тебя бьют и на счётчик ставят просто по факту того, что для них ты какой-то там не такой?  — Айви, — Бустер подпёр щёку ладонью — Ты ж сама понимаешь, что это естественный отбор. Сильный жрёт слабого. Так всегда было, есть и будет. — парень пожимает плечами  — Это и бесит! — вскипела та, в голосе прорезались рычащие нотки — Мы как в ебучем палеолите! Мы на пороге двадцать первого века, а живём как приматы по законам каким-то каменных джунглей!  — Альвина, успокойся! — рявкнул Игорь, звонко поставив кружку на стол — Бустер, продолжай.  — Слушай, «Универсам» не такой уж и сброд животных, в районах, где другие группировки трутся намного хуже. Тут хоть какие-то понятия есть и человечность. — произнёс Игнат, на что Альвине хотелось съязвить и закатить глаза, но она себя сдержала — Ходишь, не отсвечиваешь, не лезешь под горячую руку и тебя не трогают. Адидас-старший в сравнении с другими адекватный, как вернулся с армии, то взялся за своих пацанов основательно.  — Старший? А чё есть и младший? — вмешался Игорь  — Ага. К слову, наш одноклассник. Завтра увидите, если Маратка соизволит ради приличия явиться на уроки. — Шпунько откинулся на спинку стула — Есть тут ещё один лидер. Кащей. Мутный мужик. Вроде весь из себя такой свойский, за улицу и понятия топит, но хз, гнилой какой-то. Вот смотришь на него и прям не по себе, с такии связываться себе дороже. Супера тут Валера Турбо и Вахит Зима, местные легенды можно сказать, особенно Турбо. Агрессивный, злющий…  — Короче, чёткий пацан, живущий чётко по этим вашим чётким пацанским понятиям. — тавтологией произнесла Гром, отпивая из своей кружки  — Тип того. У меня один из моих пацанов с ним на стрелку ходил, не поделили чё-то, так мой Комета бедный потом в больничке почти месяц валялся. С Турбо шутки плохи.  — А Зима?  — А Зима… — Бустер призадумался — Тоже опасно с ним шутить. Жёсткий, но холодный, не такой агрессивный. Терпеливый. Одним словом — стратег. С ним переговоры вести проще.        Бустер помолчал, будто думая стоит говорить об этом или нет.  — Но сейчас все группировки на ушах стоят. Особенно «Универсам», «Хади Такташ», «Дом Быта», «Разъезд» и моя «Кассета». Слышали ж, на той неделе почти всю «Киноплёнку» положили? А до этого банду «Шайбу» вырезали и после них пару авторитетов и их людей грохнули. Говорят, то и то дело Анубиса, ну этого психа в маске, на которого ваш батя охотится. Только вот не все согласны с этим.  — Почему? Почерк-то один. — парировал Игорь, крутя полупустую кружку  — Почерк один, но что мешает его подделать? Да и в первых случаях ни одного выжившего, а «Киноплёнку» просто отмудохали до полусмерти, не добили никого.  — Может спугнули? Ну или с более мелкими проблемами Анубис решил иначе разбираться. — вступила Альвина  — Аль, ну сама подумай. Криминальные авторитет, банда, которые занимаются не крышеванием видиков и ларьков, а более существенными вещами, которые пацанам и не снились, а тут пацаны не сильно младше и не сильно старше нас. Смешно ж, что Анубис решил ресурсы на такое тратить, нелогично.  — Ну значит, твоя эта плёнка ввязалась туда, куда не надо было соваться, вот и решили убрать. — холодно рассудила она — Ну или видили чего не того, вот и припугнули.  — Как бы то не было, но все думают друг на друга. У «Киноплёнки» были тёрки и с дом бытовцами, и хадишевскими, разъездовскими, но самые сильные траблы с универсамовскими. Короче, пацаны все на взводе, нервные все. Лезть к ним под руку всё равно, что в аквариум к голодной акуле прыгать. И ещё, Громы, им знать, что вы майорские дети нежелательно. Ментов никто не любит, а ментовских детей и подавно, козлами окрестят и загасят будь здоров.  — А если всплывёт? Сам знаешь нашу семейку, мы потихой сидеть не умеем. — Игорь хмыкнул — Да и про отца нашего много историй ходит, он ходячая легенда, блять.  — Если всплывёт, то будем решать. А пока думать, что с вашей породой делать и не отсвечивать.  — Ну что, Угорёк, из породистых немецких овчарок в дворняжек? — Альвина пихнула брата локтём в бок       Игорь насмешливо фыркнул, уставившись в свою кружку. Именно, что дворняжек. Таким, как Громы, места в мире не было. Они как кость в горле, что мешает свободно дышать. От отца достались упёртость вкупе с жёсткостью и обострённым чувством справедливости, что граничила с безумием и манией. И ради справедливости они могли перейти любые границы. И частые вопросы, которые они слышали от Бустера, а отец, Константин Гром от своего коллеги и лучшего друга Фёдора Прокопенко — «А чем ты лучше?». И они всегда задумывались, а ведь и правда чем? Если они также могли пустить кулаки в ход, оправдывая благими намерениями. Но ведь они же никого не грабят, не убивают, а наказывают тех, кто заслужил. Замкнутый круг.        Дети ментов в их мире были разменной монетой. Альвина и Игорь слышали истории, когда свои же отцы вербовали детей, отправляли к группировщикам, чтобы накрыть их, а последние могли загасить таких, если обман всплывал наружу. На таких, как двойняшки Гром, могли повешать клеймо «ментёнок», сразу записав в стукачи. В старом районе их не то, чтобы считали своими в доску, но и не относились как к чушпанам, знали, что старшему Грому неинтересны детские разборки и делёжка асфальта, его интересовали рыбы крупнее и опаснее. Да и дружба с Бустером вес имела, тот чуть ли не с пелёнок среди пацанов крутился, отец его авторитетный тип, да и не будет Шпунько мотаться со стукачами и непонятными щенками. Бустера знали и уважали, хоть тот и зачастую вёл себя как раздолбай на вечном релаксе.        Бустер ушёл, когда стрелки часов начали близиться к двенадцати, а отца всё не было. Игорь и Альвина давно привыкли, что отец мог прийти глубоко за полночь или под утро, чтобы сходить в душ, переодеться, поспать пару часов и снова сорваться в бег за очередным бандитом. В редкие выходные Константин также мог забыть обо всём и уехать на облаву. Дети выросли слишком рано, а иного выбора и не было. Отца старшего Грома, дедушку, двойняшки видели только на фото и по рассказам Константина и дяди Феди Прокопенко, он погиб, исполняя свой долг. Родители матери были таким же призраком, как и сама мать, те никогда не разделяли выбор дочери и помогали ей с детьми только до тех пор, пока она была в семье. Опорой были Фёдор Прокопенко и его супруга Елена, крёстные родители Игоря и Альвины. Фёдор был более семейным человеком, нежели Костя, чаще проводил время дома с женой. Тётя Лена хлопотала по дому, присматривала за двойняшками, когда те были маленькими. Они любили их, как собственных детей. 

***

      Свежевыпавший снег глухо хрустел под ногами, разносясь неприлично громким эхом в пустом дворе. Все здравомыслящие люди давно сидели по домам и спали в кроватях. В такое время ходили либо отбитые без инстинкта самосохранения, либо отчаянные(что, в прочем, не особо отличались от первых), либо хозяева территории.        Ночной воздух обжигал щёки и нос, щипал глаза. Руки глубоко спрятаны в кожаной куртке-бомбере. Капюшон толстовки закрывал лицо, толчал лишь красный козырёк кепки.        Свист разрезал дворовую тишину. Он повис в пространстве требовательный и грубый. Игнат не дернулся, лишь вопросительно повёл бровью, оборачиваясь. Было узнавание.  — Чё шастаем? — голос низкий, разрезающий эхом двор-колодец        Бустер стоял, не вынимая рук из карманов куртки. Плечи опущены, одна нога выставлена чуть вперёд, вес перенесён на другую. Максимально расслабленная поза. Уголки губ чуть приподняты в снисходительной улыбке. Он наблюдал как фигура подходит к нему почти бесшумно, не смотря на рост и комплекцию. В нем тоже не было напряжения, знание хищника, что территория его.  — Я с кем разговариваю, а? — недовольство и зараждающуюся агрессию выдавали рычащие нотки в голосе — Язык проглотил?  — Я те шо, скорлупа что ли, чтоб меня учить? — насмешливо отозвался Шпунько  — Ты чё берега попутал, совсем бесстрашный? — парень за несколько больших шагов преодолел оставшееся расстояние — Бустер, совсем ахренел так базарить? Рожа кассетная, я не посмотрю, что ты свой, в фанеру пропишу разок, чтобы неповадно было.        Парень лишь фыркнул, сдерживая смешок. Но глаза блестели от сдерживаемого веселья.  — А ты рожа универсамовская. — не сдержался он  — Бустер, ты реально ахренел. Я не посмотрю, что ты пацан свой, бесишь сил нет. Ты чё тут, блять, делаешь? — Турбо сдерживался из последних сил, чтобы не прописать пацану  — Ты чё злой такой, скорлупа опять косячит? — Игнат осмотрел Турчина с ног до головы, оценивая и его состояние, и настроение        Тот лишь что-то пробурчал под нос, мол, лучше ничего про скорлупу не говори, махнул рукой, и потянулся в карман за пачкой сигарет. Кивнул в сторону труб теплотрассы. Парни отошли, сели на одну из труб. Валера зажал сигарету губами, чиркнул спичкой и сначала дал закурить Игнату, что также сидел с сигаретой в зубах, потом подкурил сам, затушил спичку и кинул её в снег.  — Чё кислый-то такой, колись давай, девчонка не дала. — Игнат рассмеялся, но тут же получил звонкий и увесистый подзатыльник — Эй, я тебе не твои пиздюки! — тут же нахохлился он  — Это предупредительный, в следующий раз в фанеру получишь так, что все легкие выблюешь, понял, Шпунько? — тихо сквозь зубы прошипел Турбо  Валера глубоко затянулся, выпустил облако горького дыма перед собой. Закинул голову назад, прикрыв глаза и шумно выдыхая весь воздух из лёгких, после посмотрел перед собой.  — Да ты заебал, чё случилось? Ломаешься как девчонка, говори уже.  — Да думаю я, блять! — рявкнул тот        Игнат смолк. Видел, что Валера был на взводе и раздражён. Челюсть плотно сжата, как и губы. Взгляд колючий и злой. Турбо никогда не отличался спокойствием, не мог похвастаться терпением и хладнокровием, как Зима. Он был импульсивным и взрывным, повод только дай. Друзьями Турбо и Бустера назвать было тяжко, скорее хорошими знакомыми. Кассета и Универсам были если не друзьями, то хорошими товарищами, которые не делили между собой влияение, не лезли в дела друг друга, но при этом если надо было, то оказывали друг другу помощь. И Игнат был таким же супером, как и Валера.        Валера считал Игната нормальным пацаном, которому не западло руку пожать и слово дать. Но порой бесячим был до скрипа зубов. Бустер не был похож ни на одного группировщика, которого он знал. В нём не было вечной настороженности и озлобленности, он не делил мир на чёрное и белое. Он не был ссыкуном и мямлей. Не было той наивности и робости, что была у Пальто, который пришился, чтоб его не трогали. Игнат был местным феноменом и в каком-то роде местная легенда: харизматичный, расслабленный, самоуверенный. Турбо порой не понимал почему кассетская скорлупа опасалась Бустера, он же ж распиздяй — оторви да пришей. Но уважать было за что — слово держал, за своих стоял горой, проблемы решал и налаживал коммуникации между всеми пацанами.  — Да Анубис этот, блять,.. — выдохнул наконец Турчин — Мутно всё, Буст. На кой чёрт ему пацаны сдались? Он их даже не перерезал, а отмутузил и в больничку отправил. И говорят, что вокруг него какие-то тени летают. Ладно, я ещё могу поверить в ряженого психа, что местные авторитеты режет, могу поверить, что он пацанов избил. Но, блять, тени? Это как накуренный бред звучит. Кащей вон, когда угасится, про чертей и ведьм гонит, — Турбо снова затянулся — И всё равно вопрос открытым остаётся: Киноплёнка ему на кой чёрт сдалась? Припугнуть или отвод глаз от чего-то более серьёзного?  — Думаешь, что всё же Анубис был? — задумчиво и осторожно уточнил Игнат — Я надеюсь на это, — выдохнул дым Турбо — Потому что если это кто-то со стороны вырядился и отпиздил Киноплёнку, то прикинь чё будет. Сука, некоторые на Универсам думают, будто нам заняться нечем больше. — Валера сузил глаза — Бред какой-то, вот сам посуди, Анубис один, если не считать тени, про которые говорят. Как один человек мог положить одним махом двадцать пацанов? Киноплёнка, конечно, не такая жёсткая как мы или хадишевские, но и не пальцем деланные. Сука, у меня уже голова кипит.        Бустер мог только понимающе покачать головой. Вторую неделю он сам голову ломал, пытаясь понять, что это за Анубис такой и кто кроется под маской. Добрая часть группировок, что соседствовали с Универсамом и Киноплёнкой также рыли информацию, но пока безрезультатно. Ходили как волки, косо смотрели друг на друга, укрепляли присмотр друг за другом, особенно за младшими, что имели тенденцию косячить больше всех и влипать в истории. Никто открыто не обвинял друг друга, зная, что надо будет держать ответ, но намёки были. И было понимание, что если вскроется, что крыса была среди них, то без крови не обойдётся.  — Ладно, чёрт с этим психом. Ты так и не ответил, чё забыл тут.  — Да я от своих, — отмахнулся Игнат  — Каких «своих», все твои живут на твоём районе. — Турбо хмуро посмотрел на Бустера  Валера был не тот человек, с которым можно было юлить и которому можно было открыто врать.  — Да друзья детства. Переехали. Сегодня буквально. — спокойно ответил Игнат  — Пацан с рыжей девчонкой? — прямо и без эмоций уточнил Валера  — Да… — Игнат почувствовал как сердце пропустило удар, но внешне он оставался невозмутимым  — Ясно. Видел сегодня с Зимой как они коробки таскали с батей, как я понял. Только матери чёт не видел.        Игнат на последнюю реплику промолчал. Тема матери в семье Громов была одновременно запретной и болезненной для всех троих.  — С тобой пацан мотается? Девчонка чья-то? — Турбо продолжал расспрашивать, но выглядело всё как допрос  — Не мотается. Но они со мной, их не трогать.  — Зихеры есть? Чем вообще занимаются? Чё за люди?  — Нет за ними зихеров. За слова отвечают, ровные. Подстав нет, за своих впрягаются. Игорь спортсмен, занимается карате, кикбоксинг, бокс. Альвина рисует, песни пишет.  — Ты не ответил, девчонка с кем-то? — уже с нажимом говорит Турчин — Турбо,.. — Бустер хотел съехать с темы, зная как Альвина ненавидела когда её обсуждают в таком контексте. Но также он и понимал, что это стандартные вопросы, на которые должны быть ответы. Старшие должны знать, что за новые лица на районе и их поднаготную  — Я спросил чья девчонка, ходит с кем.  — Ничья. — выдохнул Игнат  — Ей сколько? Лет пятнадцать?  — Семнадцать. — ответил Игнат. Валера вопросительно повел бровью — Со мной и Игорем будет в одном классе учиться.  — Тем более, — фыркнул Турбо — Чистая?  — Да.  — Уже хорошо, — он кивнул — Ты ведь понимаешь, что ей защита нужна… — Валера не закончил, Бустер перебил — Она сама за себя постоять может. Я за неё впрягусь, если надо. Игорь…  — Игорь твой, — грубо вставил слово Турбо — Хоть и нормальный пацан по твоим словам, но по сути для нас чушпан, а сестра его без защиты. И если ты так уверенно говоришь, что за себя она постоять может, значит характерная и не размазня, а это может быть большой проблемой, сам понимаешь. Мы-то не тронем, нам своих хватает, но за других ничего сказать не могу. И не дело, когда девчонка ведёт себя как пацан, её быстро поставят на место, и почему-то я знаю, что тебе такой исход не нужен, Игнатик.       А Бустер понимал, причём прекрасно. В их мире девушка была либо своей, либо чужой. За своими смотрели, их пацаны с одной улицы не трогали, особенно если девочка была с кем-то из старших. Чужих за людей не считали, это был расходный материал, с ними не считались и на возраст не смотрели, могли среди людной улицы затащить в машину и увезти. Судьбы таких были незавидными и печальными. А Альвина не вписывалась ни в одну из категорий. И она могла стать проблемой. Не тихая девочка, что будет ждать парня с разборок и сборов, и тем более не запуганная девчонка, что боится каждой тени и смотрит в пол. Грубая, независимая, умеющая дать отпор не только на словах, но и на кулаках, такая будет костью в горле у любого. Таких либо ломают очень больно и жёстко, либо приручают. Но такая и не выгодна пацану, потому что он отвечает не только за свои поступки, но и за свою девчонку.        А ещё Игнат понимал, что нужно любой ценой сохранить тайну Громов касаемо их отца. Если всплывёт, что их отец майор, то их уже ничего не спасёт.  — Надо будет познакомиться, лично хочу увидеть, чё за новые лица. — вкрадчиво произнёс Турбо — И вообще, школьник, дуй спать, тебе завтра уроки учить. — Валера встал, потянулся — Увидишь чё, свисти.  — Замётано.        Бустер уходил, а Турбо смотрел ему в след, закуривая ещё одну сигарету. Он явно что-то недоговаривал и это бесило Турчина. Но на Игната лезть с кулаками, чтобы выбить правду провальная идея, поэтому он узнает всё сам. 

***

      Было где-то за полночь, когда дверь квартиры открылась тихо и также закрылась. В квартире было тихо, лишь легкий гул от работающего холодильника и лай собак где-то во дворе. Мужчина сбросил с себя кожаную куртку, пропахшую дымом, табаком и чем-то неуловимым, Громовским, на вешалку. Ботинки аккуратно поставил у коврика в прихожей, и прошёл вперёд, в комнату двойняшек. Это всегда было первым, что Константин делал, когда приходил. Неважно насколько устал, насколько хотел в душ, есть и спать — дети на первом месте. Ему необходимо убедиться, что его двойняшки целые и живые.        Комната детей была разделена на две части, по центру которой висела серо-красная плотная штора, некогда глубокого винного оттенка. Она задёргивалась редко, в основном, когда кому-то нужно было переодеться. Она разделяла два мира. У Игоря почти порядок. На стеллаже книги, учёбники с тетрадями, коллекция машинок, что он собирал в детстве. На столе подставка для карандашей и ручек, альбом и блокнот. Над кроватью постеры с персонажами из «Терминатора», «Трансформеров», «Галиента». Постеры с Кино, Наутилусом, Led Zeppelin, Queen. Всё было по своим местам. На стороне Альвины творческий беспорядок. На стеллаже книги были расставлены аккуратно, учебники вразнобой как и тетради, стопки альбомов и тетрадей, папки с листами. На столе на плотной бумаге незаконченный рисунок дракона, рядом заточенные канцелярским ножом карандаши и пару фломастеров с красками. Над кроватью постеры с Фредди Крюгером из «Кошмара на улице Вязов», героями «Скуби-Ду» и «Мой сосед Тоторо». Постеры с Агатой Кристи, AC/DC, Nirvana, Кино.        Альвина сидела на полу, спиной к двери. Игорь на кровати с очередным детективом, на которые он часто фыркал за неправдоподобность, но читал, потому что это был один из выходов уйти от реальности за дверью квартиры, от мира, где были законы каменных джунглей.        Старший Гром появился бесшумно, подобно тени. Годы работы в органах, где каждый звук мог выдать тебя, а каждое неверное движение могло быть последним. Но дети научились слышать такие шаги. Игорь отложил книгу на прикроватную тумбу. Альвина повернулась корпусом, оперевшись на руку.  — Ну что, орлы, не спим? — мужчина подошёл к дочери, присел на корточки и заглянул в альбом. На бумаге вырисовывалась женская фигура в кимоно с маской Хання на половине лица и катаной в руке — Красиво.        Её рисунки никогда не отличались тёплыми оттенками и сказочными сценариями, даже в детстве она рисовала вещи, которые знала и видела, а не сказочных героев из мультиков и принцев на коне, о которых мечтали девочки.  — Как на новом месте? — его обычно спокойный хрипловатый баритон сейчас звучал устало  — Да нормально, пап, — отозвался Игорь первым — Вещи все разобрали, немного по району прогулялись, изучили местность.  — Аль? — отец посмотрел на девочку  — Как на помойке, — скривилась она, недовольно фыркнув — Здесь всё чужое и мы никто, блять! Если на нашем районе мы хоть что-то стоили и нас не трогали, то тут… — она недоговорила, но всё было предельно ясно        Константин выдохнул. Тяжело, будто долго тянул что-то слишком тяжёлое. Хотя, в какой-то степени так и было, конечно, не физически, но морально точно. Он сел, прислонившись спиной к бортику кровати, сгрёб Альвину, та даже ради вида не стала сопротивляться, просто позволила зарыться лицом в ворот рубашки, где пахло отцом. Свежий одеколон, не тот, от которого хочется заткнуть нос, который пили мужики вместо водки, табак, растворимый кофе и что-то металлическое, но родное. Гром гладил дочь по спине, как делал это всё детство. Он тащил всё сам, поднимал детей, защищал их, ловил преступников, рисковал собой, чтобы другие могли спокойно спать по ночам. Игорь слез с кровати, сел рядом и привалился под второй бок отца. Костя улыбнулся слабо, потрепав сына по волосам и положив ладонь на плечо.  — Прорвёмся, куда денемся. Где наши не пропадали. Но мы ж Громы, мать вашу, из любого дерьма выйдем. Вместе.        Минут пять прошло в полной тишине, в которой были слышно лишь гул котельных с улице, лай собак, шум соседского телевизора из квартиры, где жили плохо слышащая пожилая женщина и её сын со своей женой, и три разных дыхания одной крови в одной комнате.  — Ложитесь спать, завтра в школу.        Константин дождался, когда Игорь ляжет и выключит настольную лампу. Когда Альвина уберёт с пола альбом с карандашами, ляжет. Она спала в обнимку с большой плюшевой акулой, что занимала достаточно места в кровати и девочка постоянно закидывала на нее руки и ноги. Это «чудовище» ей подарили на день рождения Федя Прокопенко и его жена Елена ещё года четыре назад.        Гром выключил лампу на прикроватной тумбе дочери, поцеловал ту в висок и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.        Константин провел ладонью по лицу, пытаясь содрать с себя всю усталость не только этого дня, но и последних двенадцати лет. После ухода жены всё изменилось.        На кухне Гром закурил. В ушах звенели усталость и тяжесть. Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Взъерошенные короткие чёрные волосы, морщины на лбу и складка между бровями — привычка вечно хмурится и думать. Вокруг глаз залегли небольшие морщинки, серо-голубые глаза напоминающие сталь. Тонкие сжатые губы, чёткая линия скул и подбородка, небритая щетина. Под левым глазом залегла вертикальная морщина, что многим напоминала больше шрам.        Сейчас он был не опытным и уважаемым майором, чуть ли не живой легендой, а просто уставшим сорокалетним мужиком и отцом-одиночкой, что боялся за жизни и будущее своих детей.       И где-то в эту декабрьскую ночь кто-то снова не пришёл домой. Где-то чья-то мать снова не встретит сына и будет потом горько плакать, чтобы никто не видел и не слышал. И чья-то кровь застынет в корке льда и её потом заметёт снег. Ну а пока в кармане есть пачка сигарет, значит нужно продолжать жить…