Хороший мальчик

Сейчас.

      Субин был атлетично сложен. Отлично бегал. Всегда убегал подальше: от чувств, от людей, от привязанностей. Всё подобное — не его, давно не его. И почему он тогда здесь?              Всё это Чхве обдумывал, сбивая пятки. Он им не дастся. И не такое переживал. Его и кидали, и пинали и предавали, ему эта новая чушь про папины долги не нужна. Ключевое тут «п а п и н ы», а крайний всё равно, сука, он.              Почти десять миллионов ебучих вон. Да он эту сумму будет отрабатывать до выпуска и аспирантуры. Интересно, а по его направлению она вообще есть? Обычно Субин не загадывает своё будущее так далеко вперёд. Он перестал мечтать.       Сейчас бы, конечно, забиться в студию и покрутить пульт, написать сценарий для учебной постановки или повыть в ноутбучный микрофон для недописанной демки, а лучше — самозабвенно зарубиться в плойку с Хюкой. Да только у него больше ни ноута, ни приставки, уроды всё забрали. Одни надежды — может, Кай валяется на диване дома, а не в канаве с пробитой головой за все его (Субина, естественно) грехи.       Сейчас бы, конечно, заниматься чем угодно, но не стоять, запыхавшись, у двери общажной комнаты единственного человека, который подходит под категорию достаточно знакомого, чтобы что-то попросить, но недостаточно близкого, чтобы о нём переживать.       Хотя кого он, сука, обманывает? Он не хочет просить у него ничего и никогда, и, наверное, просто наложит на себя руки, если с ним что-то случится.       Грязный и промокший, как уличная псина, он присаживается на корточки у стены, прислонившись к ней спиной. Отряхивает неспешно ладони, забирается пальцами в волосы, зачёсывая их назад. Субин думает не о коллекторах, роющих мерзкими носами город в его поисках, а о человеке за дверью. Человеке (ли?), который принёс ему столько боли, что его теперь хоть каждый день мудохать — ощущения всегда будут несравнимые. Ничего до тех эмоций не дотянет.       Почему он вообще живёт в общаге? Даже сам Субин предпочитает снимать квартиру, вкладывая в неё все деньги с подработок. Хотя скоро будет хватать только на коробку под мостом, если он срочно не придумает, как выбраться из папашиного дерьма.       Наверное, Чхве просто надеялся, что он прямо усталой спиной пошлёт достаточно невербальных сигналов за стену, и дверь откроется сама. Или он надеялся, что дома никого нет. Что жилец оттуда съехал, снова сбежал, что его, может, вообще никогда не было, а Субин все эти годы планомерно сходил с ума без чьей-либо вины.              Залепив себе лёгкую отрезвляющую пощёчину по щеке и похлопав по коленям, он наконец встает. Поднимается со старческим «айгу!», словно утешая этим самого себя: «ничего, Бини, малыш, они все дураки и твари, мы их сейчас так и этак, и всё в одиночку, как и всегда». Он повторяет у себя в голове чужие слова, забыв, кто ему говорил их раньше. И говорил ли вообще…       Ему не хочется ехать на лифте. Там тесно, душно и напоминает о детстве. Об отце. Поэтому он вяло, будто нетрезво, перебирает ступеньки по служебной лестнице, надеясь никого не встретить.       Заворачивая на следующий лестничный проём, натыкается на чёрное пятно у стены. Субин сегодня без очков, линзы закончились на той неделе. Теперь он их ещё долго не купит. Пытается тормозить, заплетается в ногах, не успевает ухватиться за перила, и его заносит. Он бы кубарем скатился вниз, но лишь больно врезается спиной в кафель и сбивает пустую бутылку. Ему кажется, что при ударе слезятся глаза.       — Да блять.       А что тут ещё скажешь?              Чёрная тень неспешно к нему наклоняется, обретая знакомые черты.       — Ты что тут забыл?       Субин видит только кулак, летящий ему в скулу.       На какую-то секунду, пока чуть съехавший от удара мозг приходил в себя, он оказывается совсем не здесь.              В голове звенит.              И правда. Как же его сюда занесло?

***

      Почти четыре года назад.

      Его будит чужой будильник. Чужие губы касаются лба и оставляют дорожку лёгких поцелуев до носа. Субин приоткрывает глаза, и в слипшихся от долгого сна ресницах путаются солнце и улыбка Ёнджуна, нависшего над ним.       — Привет, хён, — младший сразу его сгребает руками и кладёт на себя, утыкаясь носом в шею. — Меня никто никогда не будил.       Они лежат так какое-то время, будто бесконечно, но всё равно всегда мало, всегда недостаточно. Субин баюкает Ёнджуна, гладит и мурчит ему в ухо всякие приятности, пока не начинает чувствовать дорожку из слёз на своём плече.       — Эй, ты чего, ну чего такое?!       Субин резко поднимается на локтях, случайно въезжая плечом в подбородок и без того вдруг расклеившегося и размякшего Ёнджуна. Сразу начинает потирать ему ушибленное место большим пальцем, оставляя на нём влажный быстрый поцелуй. Держит другой рукой за затылок, осматривает. Где-то заболело? Или что-то опять не туда и не так подумалось? Как помочь?       Ёнджун всегда был таким. Ведомым эмоциями, бесконечными неразрывными нитями мыслей, тянущимися друг за другом. В его голове они путаются, тащат друг друга в разные стороны, разбегаются и снова находят друг друга, но никогда не рвутся — не дают передышку.       И Субин это знает, как-то естественным образом понимает, как с этим справляться, даже если причины и поводы ещё не озвучены или никогда не будут. Ему не нужно. Он видит надутые подрагивающие губы и угрюмо сдвинутые к переносице брови, и ему так хочется хихикать и тискать Ёнджуна до самого вечера. Субин умрёт, если не поцелует его хотя бы через пять минут и не выпьет с его губ все тревоги.       — Почему же тебя никто не будил, Субини? — всхлипывает Джун, утыкаясь лбом в лоб, и младший весь обращается в слух. — Где же была твоя семья? Почему бы ей просто… чёрт возьми, не любить тебя так, как ты этого заслуживаешь? Нет, так… Так нельзя говорить, да блин! Боже, прости меня…       Ёнджун отчаянно запрокидывает голову и может только хлюпать носом и размахивать руками, пытаясь придумать, как правильно передать свои чувства словами.       — Ты… ты же понимаешь, о чём я, да? Малыш?       Субин вскидывает брови. Не понимает, почему старшего это всё вообще так волнует, и почему они просто не могут обниматься и валяться весь день, но он видит чётко сквозь любой его словесный бред: Ёнджун сейчас ровно что нашёл облезлого побитого щенка и плачет, потому что мир к нему был напрасно несправедлив.       И это почти не метафора, ведь Ёнджун любит тащить домой всю обездоленную живность их городка. И Субину бы расстроиться от сравнений с беззащитными животными. От неуместной ревности, что селится в такие моменты в душе: он, может, хочет быть его единственным щенком. От справедливой привязанности: он тоже начинает любить этих облезлых котят и щенят, аккуратно их вымывает в душевой, пока хён переносит постельное бельё и десятки подушек на диван. Укладывает сначала на спину Ёнджуна, потом — кладёт спасённого детёныша в корзинку из его рук, накрывает одеялом сверху и падает на живот рядом, сплетаясь конечностями вокруг образовавшегося кокона.       Он будет их защищать. Никого к ним не подпустит.       Субин не хочет быть слабым, не хочет, чтобы Ёнджун думал о том, как живётся за пределами этой комнаты, ведь с ним ему лучше всех на свете. Он, пожалуй, готов ползать в его ногах и тявкать, если придётся (если Ёнджун только попросит), и будет всё равно чувствовать себя особенным рядом. Нездоровое помешательство, которое лечит от всех бед. Лишь бы Ёнджун не стал бедой сам, но Субин в такое бы ни за что не поверил.       — Меня это всё совсем не волнует, эй, ну же, — мягко начинает Субин, отнимая джуновы ладони от его лица. Он ведь в них опять зарылся, прячась в любимой ракушке, и младший его теперь учит: так больше нельзя. Ты больше не один. — Что мне другие? Я хочу любить только тех, кто любит меня. Ты же меня любишь?       — Почему ты такой простой и глупый? — вздыхает и хнычет Ёнджун. — Тебя нельзя не любить, это просто противоестественно! Просто отвратительно! Почему же никто… Они просто… Они все такие дураки и твари. Все они, кроме тебя. Мы и сами справимся.       Субин всё-таки радостно хихикает. Подтягивает к себе Ёнджуна за ноги, как игрушку, затаскивает к себе на колени. Массирует ему бедра большими пальцами, круговыми движениями ведя вверх.       — Мы сделаем всё, как ты скажешь.       Они долго смотрят друг другу в глаза, и Субину уже просто не терпится. Он прислоняет свои приоткрытые губы к чужим на пробу. Ему нравится дышать одним воздухом с хёном. Нравится целовать красные щёки, перекрывая красноту волнений пятнами смущения и желания. Так нравится, когда он становится центром его большой беспокойной Вселенной.       Субин не может определиться, откуда начать сегодня, поэтому резко ныряет к плечу и ведёт языком по ключице, толкаясь в ямочку и вылизывая её. Прикусывает косточку, целует поверх и щекочет губами шею, добираясь ими до уха. Глубоко и влажно дышит, согревая дыханием, и обхватывает зубами мочку, облизывая её.       У Ёнджуна мыслей становится в голове в разы меньше, и почти все они уже об одном нём. Одна — о его тонких пальцах, щекочущих голую кожу на рёбрах, другая — о длинных ресницах, скрывающих ещё сонный и разомлевший взгляд. Ещё ему очень нравится цепляться за мысль о его несдержанных вдохах и нетерпеливой возне в ногах.       Нет, Ёнджун это всё не говорит вслух. Субин всё видит и так. По тому, как он бесконтрольно закатывает глаза от удовольствия и бессвязно мурлычет что-то на своём языке. По тому, как целует ему волосы и гладит спину, невольно царапаясь.       Они долго качают друг друга в объятиях, успокаивая суетливые волны. Их деревянный плот был некогда неустойчивым и дырявым, и оба были готовы утонуть. Теперь им очень хочется жить. Чтобы быть вместе.       Такие разные, но такие прозрачные друг для друга. Такие понятные.       Одни в этом мире — так хотелось бы Субину. Сам он и правда один на свете, но Ёнджун — он знает — усердно прячет целую необъятную жизнь, в которой Бину нет никакого места.       Субину семнадцать лет. Он знает цену счастья, ведь мир, никогда не принимающий его во внимание, вдруг подарил ему два года назад Ёнджуна.       Но заберёт, как забирал всё.

***

Сейчас.

      — Я спрошу еще раз, мелкий.       Ёнджун хватает его за футболку и подтягивает к себе. Он стал сильнее, раз может теперь оторвать Субина от земли.       — Субин-а, дружок, неужели я плохо стараюсь? Как мне ещё показать, что я не хочу тебя знать?       Они наконец могут рассмотреть друг друга вблизи, ведь до этого их воссоединение было смазанным, быстрым, грубым и резким — Субин был не в себе и сразу же врезал Ёнджуну в нос, но об этом он повспоминает потом. Вся его жизнь теперь — прокручивание в голове прошедших событий.              О чём он думал, когда пришел сюда? Неужели память подкинула слишком много воспоминаний о другом человеке, другом Ёнджуне, которого наверняка уже не существует в этом мире? Тот хён, которого так любил Субин (и любит, чего уж), остался на том их диване, который исцарапали их бродячие кошки. Бин, наверное, выбил из него дух в порыве несдержанной любви, и тень его настоящего осталась на простынях в старой квартире Джуна.       Субин молчит, не желая говорить с этим подобием Ёнджуна. Может, это его брат-близнец? Доппельгангер, убивший свою прошлую версию?       Но он смотрит на него и ищет хоть что-то знакомое. Теперь у старшего немного криво проколота бровь, серебрится колечко в губе, волосы небрежно зачёсаны назад, а некоторые торчащие прядки напоминают дьявольские рожки.       Они сейчас оба как часть эмо-бойз-бэнда. У Субина самого маленькие металлические серёжки-камушки на переносице: сделал на спор с Хюкой и собирался скоро снять. У бедняги Кая пострадали соски, потому что в споре проиграли оба. Ещё видны синие пряди: у Хюки с утра остался кусочек цветного мелка для волос.       Субин криво усмехается. Вспоминает о своём внешнем виде и думает, что он носился по городу, словно в чёртовом клипе про любовь. Про любовь очень крутого парня. Может, этот парень бы вскинул победный кулак, как Джон Бендер, но в нынешних реалиях он может только выписывать «to me, you are perfect», как герой Эндрю Линкольна, и тыкать Ёнджуну плакат в нос. Хотя пора признаться себе: это сейчас будет попросту неправдой.       И Ёнджун на все эти измышления, которые читает в глазах развеселившегося Субина, лишь по-лисьи фыркает, принимает всё на свой счет и резко отпускает младшего, который под тяжестью своего веса снова неприятно впечатывается в стену.       — Пойдем, придурок, — бросает Ёнджун и дёргает дверь на этаж, отпихивая от неё Субина.       Он идёт к лифту, и младший зачем-то плетется следом. Джун его подталкивает в кабину, словно не помнит, словно забыл то, от чего всегда сам и защищал.       Нажимая на свой этаж, старший даже не смотрит на Субина, у которого сердце уже ушло в пятки и пытается через них вырваться из тела совсем. Его, кажется, сейчас либо вырвет, либо он задохнётся подкатывающими слезами, но, пожалуйста, откройте дверь… Зачем, зачем же он так с ним, блять, он ведь уже давно не плакал, почему и за что, нажми же на чёртовы стрелки и выпусти.       И Ёнджун появляется из пелены и тумана его потерявшегося сознания, прислонившись к его носу своим, и смотрит бесстрашно.       — В этом мире всё изменчиво, кроме тебя. Смотри на меня, идиот.       В этом мире всё изменчиво, кроме него…       Когда Субин поднимает глаза, и они встречаются взглядами, кажется, лифт улетает в межзвёздное пространство, где больше нет ничего, кроме них. Планеты врезаются друг в друга, растекаясь молоком в ёнджуновых зрачках, космический мусор вихрем танцует вокруг них, как опадающие лепестки сакуры, а чёрные дыры засасывают в себя все существующие миры, где им не повезло встретиться. Или наоборот — повезло не встретиться никогда.       — Я…       — Приехали. Выползай.       Но Субин останавливает Ёнджуна за плечо, привычно и удобно кладя пальцы между косточками, делает шаг к нему. Несмело тянет рукой к губам старшего и… резко срывает украшение с губ.       — Я знал, что ненастоящее. У тебя всё всегда не по-настоящему.       И младший не выходит за ним, нажимая на кнопку первого этажа. Ёнджун, даже не дождавшись закрытия лифтовых дверей, отворачивается и делает нетрезвый, но уверенный шаг в сторону своей комнату. Субин забивается в угол лифта, садясь на корточки, и плачет от сдавившего лёгкие страха весь путь вниз.